Жанна Тевлина.

Вранье



скачать книгу бесплатно

© Жанна Тевлина, 2016

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Название романа «Враньё» говорит само за себя. Жизнь – враньё. И в то же время – это счастье. Как и сам автор, герои книги занимаются поисками счастья путем смены места проживания. И это – опять иллюзия…

Евгений Евтушенко 

Опыт длительного проживания вне родины оказывается очень полезным для русскоязычных писателей – замечаю это в том числе и по драматургии. Вероятно, взгляд с некоторого расстояния позволяет обострить восприятие реальности. Острота и жизненная достоверность – именно это характерно для романов Тевлиной, которые действительно очень интересно читать!

Иосиф Райхельгауз

Жанна Тевлина знакома мне, прежде всего, как переводчица поэзии, которой присущи чувство языка и гармонии, редкое сочетание в наше суматошное время, когда все соревнуются в оригинальности формы и забывают о языке как таковом, равно как и о мысли, без которой нет литературы.

Евгений Евтушенко

Шура двинул локтем и больно ударился обо что-то твердое. Резко обернулся и увидел рядом тележку с едой. Стюард, из новых соотечественников, виновато улыбнулся: «Sorry!» Шура понимающе кивнул, мол, сам виноват, нечего руками махать. Вот оно, оказывается, преимущество сидения в последнем ряду. Еду подадут первому. Но стюард уже грохотал своей тележкой в сторону передних кресел. Шура расстроился. Он не просил сажать его в последний ряд, он всего лишь попросил место у прохода.

Шура давно уже отказался от сомнительного удовольствия детских лет. Созерцание облаков в окно иллюминатора – занятие интересное, ну а если в туалет понадобится? Каждый раз просить соседей привстать, чтобы он мог протиснуться? И так полет не из приятных, а тут еще беспокоиться, что о нем подумают, если он вдруг попросит! Нет, эти испытания не для него. Хотя несколько отвлекают от основной думы. О том, что же будет с ним там.

Он не заметил, как тележка подкатила к предпоследнему ряду.

– Fish? Chicken?

Полная женщина средних лет, не задумываясь, ответила: «Куру, куру!» – и, выхватывая подносы, начала метать их в сторону своей семьи, состоящей из мужа и малолетнего сына. Шура подумал, что сын маловат для такой старой тетки, но официант уже предупредительно склонился над его креслом:

– Fish? Chicken?

Шура произнес с чувством собственного превосходства:

– Chicken, please!

– Chicken finished, only fish!

Интересно, зачем он спрашивает? Шура сорвался. В обычной ситуации он никогда бы не полез выяснять отношения, но нервы были на пределе, и он не смог сдержаться. Начал издалека:

– Listen, I bought the same ticket and I want…

Он вдруг с ужасом понял, что английские слова куда-то уплывают и он не может кратко сформулировать свою мысль, в целом довольно простую.

И еще он вспомнил, что билет-то он не покупал, а получил от Сохнута, и сейчас стюард ему об этом напомнит. Хотя, с другой стороны, другие тоже не покупали! По Закону о возвращении всем репатриантам полагается бесплатный билет в один конец. И право выбора еды у него такое же, как у всех. А он не любит рыбу! Ну не любит, и все! И ведь за такие деньги! Он опять одернул себя, понимая, что сейчас неловко говорить о деньгах.

Стюард никак не реагировал и выжидающе смотрел на него, явно не испытывая угрызений совести. Шура молчал. Стюард достал поднос, аккуратно поставил на Шурин столик и тут же исчез со своей тележкой за шторками, отделяющими салон от служебного помещения.

И тогда Шуре стало страшно.


Предотъездные хлопоты помнились плохо, если не считать коробки с сервизом, которую он выбросил с балкона. Этому предшествовала длительная и бессмысленная ругань с мамой. Он раздражался, мама делала вид, что не замечает. Он попросил ее замолчать. Тогда она начала припоминать ему все его прегрешения, и он понял, что должен прекратить это сейчас, немедленно. У балкона стояла запакованная коробка с посудой, загораживала проход. Шура подошел к двери, механически нагнулся, поднял коробку и вышел на балкон. Мама даже не успела ахнуть.

Потом всю ночь ждали милицию, но никто не приехал. Хотя, с другой стороны, никто и не пострадал, слава богу. А остатки сервиза он быстренько собрал с асфальта, когда стемнело, и оттащил на помойку. Мама говорила, что, наверное, он прав и ему действительно надо ехать от греха подальше, иначе он тут таких дел наворочает, что в лучшем случае сядет, а в худшем – она даже думать не хочет.

Шура по привычке хотел объяснить, что это именно она довела его до такого поступка – неужели она этого не чувствует? Но накатило бессилие, и он так ничего ей не сказал.


В аэропорту Бен-Гурион, бывшем оплоте израильской военщины, было малолюдно, но как-то суетно и беспокойно. Регулярные пассажиры быстро исчезали, а кучку репатриантов, довольно немногочисленную, попросили не расходиться и подождать куратора. Шура увидел в толпе толстую женщину с семьей, съевшую последних кур. Они о чем-то тихо и нервно переговаривались, а мальчик постоянно норовил отойти от группы. И тогда тетка кричала: «Слава, кому сказали!», и мальчик так же молча возвращался на место. Вид у всего семейства был непрезентабельный, и Шуре стало неловко от своей причастности к единой с ними миссии. Он вспомнил слова Борцова: «Едет одна Жмеринка!» Шура тогда спорил, распалялся, называл фамилии отъехавших москвичей, очень достойных товарищей. Борцов сказал: «Жмеринка все равно больше».

Шура начал выглядывать в толпе москвичей. Москвич москвича не может не узнать. Взгляд выдает. Но именно взгляд поймать не удавалось. Все смотрели в сторону и подчеркнуто не замечали друг друга. Подошла девушка. Что-то пробормотала по-английски и указала рукой в сторону коридора. Вся толпа посеменила за ней. Шура опять оказался в хвосте, и его это расстроило. Но не будет же он расталкивать локтями всю эту Жмеринку! Уже приехали, обратно не отправят.

За окошком, похожим на банковское, бабушка лет девяноста пяти долго его разглядывала и лукаво улыбалась. Как всегда, остановились на фамилии:

– Ботаник?.. Ваш папа не из Черновцов?

Она говорила по-русски правильно, но с легким акцентом.

Шура возмутился:

– Почему из Черновцов? Из Москвы. Он умер.

– А мама умерла?

– Нет, почему? Она тоже скоро приедет.

– А почему же не вместе?

– Мама должна устроить все с квартирой.

– А мама из Черновцов?

– Да почему же из Черновцов?! У нас все москвичи.

– Ваша фамилия из Черновцов.

Шура терял терпение:

– У нас в семье никого не было из Черновцов. Мой дед родился в Белоруссии.

– А как его звали?

Шура ответил. Бабушка все записывала, ловко двигая рукой справа налево. Потом она надолго замолчала, но писать не перестала. Шура даже забеспокоился. Зря он с ней пререкался. Теперь еще затормозит его на чем-нибудь. А его там Лида ждет. Неудобно. И так уже два часа тут топчутся. Он решил подлизаться к старушке:

– А вы приехали из России?

Она не реагировала, продолжая что-то писать.

Он заволновался:

– Я имею в виду, по-русски хорошо говорите…

– Да, из Польши.

– Понятно.

Гуманная страна, ничего не скажешь. Даже маразматиков трудоустраивают. Что уж тогда говорить о молодых? А еще рассказывали, что в Израиле с работой плохо. Никого нельзя слушать. Если решил, надо делать. И у Шуры поднялось настроение. Бабушка тем временем спросила:

– А как зовут маму вашей мамы?

Он ответил.

– Вы ее свидетельство о рождении привезли?

Шура рассмеялся:

– Ну что вы? Моя мама и то с трудом свое отыскала.

– А где оно?

– Вот же я вам дал.

Бабушка скользила глазами по тексту, написанному от руки:

– А тут не указано, какой национальности ее мама.

Шура развел руками:

– Ну, уж извините. Тогда такие выдавали. Она ничего не меняла. Вы же просили оригинал.

Старушка кивнула. Посмотрела на Шуру и лукаво улыбнулась:

– А она еврейка?

– Кто, мама? Конечно!

Он начинал нервничать.

– Нет, ее мама…

– У нас в роду все евреи.

– А откуда она?

– Бабушка? Она откуда-то из украинского местечка.

Старушка обрадовалась:

– А вот это она, наверное, из Черновцов.

В этот раз он сдержал себя, ничего не ответил. Вдруг остро захотелось домой, в свою квартиру. Но он вспомнил, что обещал себе держаться и не пускать эмоции в мыслительный процесс. Надо все посмотреть, взвесить, а вернуться он всегда успеет. Хотя это будет очень смешно после всех этих сборов и проводов возвращаться. Да и что сейчас думать о возвращении? Не станет же он судить о стране по этой столетней бабке?

Она протянула ему какой-то квиточек, показала на дверь справа:

– Сделайте фото.

– Да, спасибо большое.

Он вскочил и метнулся к двери. Чуть не столкнулся с лысым очкариком из его же группы. Тот как раз выходил из комнаты, где фотографировали. Шура зачем-то пошутил:

– Вы тоже портрет делали?

Очкарик глянул на него неприязненно и прошел мимо. Шура чертыхнулся: вот кто его за язык тянул?

Дальше все пошло веселее. Шура даже не заметил, как у него в руках оказалась маленькая синяя книжечка с его фотографией и многозначным номером. Все придирчиво разглядывали свои, такие же. Сзади его толкнул какой-то парень с татуировкой на руке в виде горящего факела и шепотом спросил:

– Вас кем записали?

Шура еще раз вгляделся в записи. Вопрос был сложный. Там не было ни намека на латинский шрифт.

– А где это написано?

Парень заглянул в его книжицу и указал на строчку, вторую снизу. Шура рассмеялся:

– Вы меня спрашиваете?

Парень бесцеремонно выхватил документ. Произнес завистливо:

– Еврей вы!

– Что вы говорите? А вы?

Парень поклонился. И было в этом поклоне что-то обидное, до боли знакомое, и получалось, что Шура опять кого-то объегорил, пролез туда, куда честным людям путь закрыт. То есть все как всегда. Только в обстановке Тель-Авивского аэропорта парень не мог так же открыто рассказать ему всю правду о нем и ему подобных. Шура смутился, попытался загладить вину:

– А как вы определили?

– Вон тут видишь запятая сзади слова?

– Такая вроде апострофа…

Парень разозлился:

– Запятая, говорю! Только не внизу слова, а наверху. У них все тут. через.

Парень осекся, решив, видимо, не продолжать. Но мысль была ясна. Шура предпринял новую попытку реабилитироваться:

– Может, вы и имя мое можете прочесть?

– Может, и могу. А ты что имени своего не знаешь? – И парень заржал.

Шура тоже согласно захихикал:

– Действительно! Александр, можно Шура.

Парень подозрительно прищурился:

– А фамилия?

Шура смутился:

– Ботаник…

Собеседник нехорошо улыбнулся. Произнес медленно:

– Понятно.

Шура решил не замечать подтекста. Заставил себя перейти на «ты»:

– Ну, а ты?

– А что я? У нас попроще? Приходько Паша.

Шура подумал, что даже на этой «своей» территории он боится задать собеседнику сакраментальный вопрос: а что же вы, такие простые, тут делаете с нами, такими сложными? Чудеса. Для чего, спрашивается, ехал? Шура решил, что об этом надо обязательно подумать и что теперь времени будет предостаточно. Из толпы вышла женщина в длинной вязаной кофте:

– Или есть тут кто-нибудь из Днепропетровска?

Отклика не последовало. Женщина еще немножко поозиралась и вернулась на прежнее место.

Паша мрачно спросил:

– Курить пойдешь?

Пока курили, Шура не выдержал и поинтересовался:

– А тебя кем записали?

– Кем? Кем? Никем.

Помолчали. Паша, видимо, почувствовал неловкость и достал из кармана синюю книжицу:

– Гляди сюда! Видишь точек много, ну, вместо слова.

– Ну…. И что это?

– А то, что я никто!

Оказалось, что Паша Приходько был куда лучше осведомлен о местных нравах и обычаях. Шуре даже стало неудобно. Самое главное, как выяснилось, было пройти вот эту первую регистрацию и получить правильную национальность. Удавалось это не всем, хотя люди готовились загодя. Паша, например, на всякий случай за большие деньги сделал у себя в Пензе странный документ, из которого следовало, что его мать изначально была еврейка. Но деду с бабкой исключительно из опасений за дочкину судьбу удалось сварганить другое, правильное свидетельство о рождении, где их дочь оказалась чисто русской. Паша понимал, что здесь не дураки сидят, и этот еврейский документ показал, как козырь в рукаве, с объяснениями предыстории. А вдруг пройдет? Но не прошло. И теперь он человек без национальности, так как на деле папа украинец, а мама русская. По местным законам – никто.

– А кто ж у тебя еврей?

– Жена.

– А где она?

Паша поискал глазами и указал на угрюмую женщину, жадно курящую у соседней колонны.

– А. И дети есть?

– Щас! Размечтался.

Как выяснилось, детей нет и быть не могло, так как брак у них фиктивный, фиктивней некуда, и Паша даже подозревает, что супруга его девочка, ибо не один нормальный мужик на такое чудо не позарится.

– Заплатил ей, что ли?

– Щас! Я что, олигарх? Сердобольная, блин!

Все было странно и даже как-то нереально.

Какая-то игра, которой не было конца и в которой каждый новый эпизод был абсурднее предыдущего. Шуре захотелось как можно скорее освободиться от собеседника, вырваться на свободу, туда, где есть адекватные люди, с которыми не надо продумывать каждое слово в предложении. Он поймал себя на том, что, по сути, не он опасается выпадов собеседника, а сам боится его обидеть. Это было такое новое и непривычное чувство, казалось бы, благодатное и долгожданное. Но почему-то вместо радости находило уныние.

Улица накрыла жарким глицериновым облаком, так, будто тебя неожиданно кинули из проруби в сауну. При этом многие были одеты в куртки или толстые свитера. Мимо прошли две женщины в строгих мусульманских одеждах. В такси загружалась многодетная семья евреев-ортодоксов. Мужчины – в черных атласных кафтанах, рейтузах и собольих шапках, женщины – в длинных юбках образца девятнадцатого века. Никто ни на кого не обращал внимания. Шура попытался найти в толпе бывших попутчиков, но они все куда-то разбрелись. И тут он увидел Лиду. Она бежала к нему, уворачиваясь от багажных тележек, и интенсивно махала рукой. Шура заулыбался. Поставил сумки на землю, чтобы освободить руки для объятий. Но Лида, не поздоровавшись, схватила одну из его сумок и, проталкиваясь сквозь толпу, побежала в обратном направлении. Бросила на ходу:

– Там Боря на стоянке ждет. Уже полтора часа.

Шура почувствовал неловкость:

– Да я сам волновался! Бардак какой-то…

– Давай не отставай!

Боря, муж Лиды, стоял у открытого багажника белого «нисана». Лида закричала:

– Ну, что ты сюда выехал?

– Да меня уже туранули оттуда! Давай, давай, садимся быстренько.

Когда выехали на дорогу, обстановка немного разрядилась. Лида обернулась с переднего сиденья:

– Ну, дай я на тебя гляну! – Покосилась на мужа: – А ты на дорогу смотри. Мало нам аварий. Насмотришься еще.

Шура вымученно улыбнулся. Он не хотел стать причиной семейной ссоры.

Боря спросил:

– Как доехал-то?

– Да нормально.

– Сколько денег дали?

И только теперь Шура вспомнил, что в аэропорту ему выдали целую пачку денег. Бумажки были разноцветные, веселенькие, как будто ненастоящие, что подтверждала та легкость, с которой их раздавали каждому прибывшему.

– Да я даже не считал.

Лида всплеснула руками:

– Ну, ты даешь! Значит, слушай сюда. Ты эти московские штучки брось, тут не Москва. Тут деньги считают. Иначе без штанов останешься. Ну-ка, доставай!

Шура начал судорожно выковыривать пачку из кармана. Деньги не вынимались. Он попытался привстать, стукнулся головой о потолок салона, нагнулся на правый бок, удачно ухватился за край, и пачка вылезла.

– Нет, ты посмотри, Борь! Во, пижон! Он деньги в кармане носит. У тебя что, кошелька нет?

Шура смущенно улыбнулся:

– Есть где-то…

Лида перехватила купюры и два раза пересчитала:

– Полторы.

– Чего?

– Тысячи. Чего.

Они с Борей начали о чем-то спорить, перебивая друг друга..

– Я тебе говорю, нам две дали. Сереня не считался.

– Ты мне будешь говорить?! Две на пару и пятьсот на ребенка. Я же помню!

– А я что не помню?!

– Я не знаю, что ты помнишь! Зарайским столько же дали. Мы еще говорили, что у них двое.

– В том-то и дело, что двое. На пятьсот больше.

Шура попытался вклиниться, но его не слышали, пока оба не остановились самостоятельно, как по команде.

Лида сказала:

– В общем, нормально, Шурик, тебе дали… Скоро, говорят, вообще ничего давать не будут. Главное, счет открывай в Леуми, понял? Только там. И не слушай всех этих уродов. Тебе тут такого наговорят.

– А где еще можно?

Лида разозлилась:

– Так, тебе есть разница, где еще можно?

– Нет.

– Ты хочешь нормально жить?

– Хочу.

– Значит, слушай, что тебе говорят.

– Я слушаю.

С Лидой они учились в одном классе, но никогда не дружили. Их мамы общались: пока учились в младших классах, просто здоровались, а к выпускному, когда остро встал вопрос поступления, как-то сблизились и попытались сблизить детей. Мотивация была отнюдь не романтическая: поступить нелегко, а их детям – вдвойне трудно. Они должны осознавать, что надо держаться друг друга. Шура не очень понимал, что будет, если держаться друг друга, однако больше его удивило мамино поведение, совсем нетипичное для нее. И удивило по двум причинам. Во-первых, в семье никогда не муссировался «еврейский вопрос» и его последствия, чего нельзя было сказать о Лидиной семье. Во-вторых, где МЭИ, а где педагогический, куда собиралась Лида. Почувствуйте разницу! Но оба поступили, что лишило их основной сцепки, и Лида пропала из его жизни на пятнадцать лет, пока он случайно не встретил ее в булочной около дома. Оказалось, что та давно живет на площади своего мужа, в другом конце Москвы. Лида изменилась не в лучшую сторону, что было вполне ожидаемо. Как женщину, Шура никогда ее не воспринимал. В то же время в ней исчезла неуверенность. Из стеснительной неуклюжей девочки она превратилась в громкоголосую женщину, которая знает, что почем в этой жизни, и может постоять за себя. С удовольствием рассказав о своем муже и малолетнем сыне, «который может все», она попросила Шурин телефон. Шура жил в той же квартире, с тем же телефоном, только прибавилась его семья.

– Да ты что? Как же можно с мамой жить? Этого же нельзя делать! Это ж каждый ребенок знает!

Шура развел руками: мол, не всегда получается как нужно.

– Куда ж твоя жена смотрит?

Шура рассмеялся:

– Не знаю. Налево, наверно.

Сам-то он понимал, что смотрят они в одну сторону и будут смотреть всегда, до самой смерти, но не рассказывать же о Марине какой-то посторонней бабе, которая к тому же и не слышит, что ей говорят.


– А что ты с работой думаешь?

Шура вздрогнул и вначале не понял, о чем его спрашивают.

– Трудно сказать. Говорят, моя специальность востребована.

Супруги переглянулись. Лида сказала строго:

– Кто говорит?

– Ну, я не знаю… Алика помнишь?

– Какого Алика?

– Ну, Семерова… Он на класс старше учился.

– Ну?

– Он недавно в Москву приезжал. Его Борцов в метро встретил. Ну, решили собраться. Он сказал, как раз оптики здесь очень даже.

Лида смотрела на него, не мигая:

– Ты сам-то слышишь, что говоришь?

Шура смутился:

– Ну Алик тут уже с девяносто третьего. В Иерусалиме живет. И работает по специальности. В какой-то компании здоровой.

– Так. Ты мне будешь рассказывать о каком-то Алике?

Шура виновато улыбнулся, пожал плечами.

– Вот не надо этого. Ты знаешь, сколько Боря тут устраивался?

Шура не знал.

– А он тоже не дурак, не хуже Алика твоего. – Лида внимательно посмотрела на мужа: – Может, Аркашку спросить?

– А что Аркашка? Аркашка тоже не волшебник.

– Ну, насчет шомера.

Борис задумался. Шура мучительно соображал, как бы так вклиниться с вопросом и при этом не обидеть супругов и не сморозить явную глупость.

Боря вяло произнес:

– Можно, конечно…. Но у них там сейчас не лучшее время.

– Борь, ну не ленись, позвони прямо сейчас, а?

Боря нажал на что-то, и в салоне автомобиля раздались громкие гудки, и только тогда Шура заметил телефонный аппарат, прикрепленный к передней панели справа от руля. Поспешно восхитился:

– Техника!

– Ой, а у вас там еще нет пелефонов?

В Лидином голосе сквозила подчеркнутая небрежность, но Шуру гораздо больше озадачило то, что она уже забыла такое, казалось бы, простое слово, как телефон. Он переспросил:

– Телефонов?

– Пелефонов, ну мобильных!

Шура приободрился:

– Ну, почему? У кого-то есть. У избранных. Но такие в Израиль не едут.

Тем временем в трубке ответили. Боря перекинулся с собеседником парой ничего не значащих фраз, а потом они перешли к делу, так как в речи, в целом русской, стало мелькать ключевое слово «шомер», значение которого так волновало Шуру и о котором он не решался спросить.

– Все, бэседер, давай, отец солдатки! Бай, давай, бай! – Боря нажал кнопочку отбоя и заговорил, глядя в зеркало заднего обзора: – Ну, что я могу сказать? Повезло тебе, путешественник. В ем ришон прямо к Аркашке, это на Ремез, обещал помочь.

– Во что?

– Не во что, а когда. В ем ришон, в воскресенье, по-вашему.

– А он даже в воскресенье работает?

– Тут все в воскресенье работают. Это Израиль.

Шура благодарно улыбнулся. Вышло немного криво, и Шура поспешно почесал правую бровь:

– Спасибо, Борь! С меня бутылка.

Боря презрительно фыркнул:

– Нашел чем удивить. Чай, не в совке живем.


Фира сидела прямо, аккуратно накалывала вилкой крошечные кусочки салата оливье и молниеносно отправляла их в маленький ротик. Волосы у нее были ярко-рыжие, коротко стриженные, на руках – малиновый маникюр. Иногда она делала перерывы, откладывала вилку и начинала рассказывать что-то без начала и конца. Шура заинтересованно кивал, но мысли все время возвращались к Лиде, ее мужу, к тому, как его встретили. Все-таки не мог он избавиться от обиды, все понимал, а не мог. Кто ему Лида, в конце концов? Да никто. Так что спасибо, что вообще встретила. И все-таки… Даже домой не пригласили, сразу привезли к какой-то бабке, которую он знать не знает, да и не очень хочет, но которая теперь будет его квартирной хозяйкой. А то у него жилья нет! Он мысленно представил свою квартиру в Москве. Неужели они все забыли? Как сами приезжали, какой культурный шок испытали, как в этот момент необходимо присутствие хоть кого-то мало-мальски знакомого. В принципе, вся программа была ему известна заранее. Лида позвонила за два дня до отъезда и сообщила, что нашла ему временное жилье, очень приличное. Пенсионерка, тихая старушка, ищет жильца в свою двухкомнатную квартиру. Пенсия у нее маленькая, хотя, конечно, с Союзом не сравнить, но все-таки хочется иногда себя побаловать. Сам понимаешь! Шура напомнил, что Союза уже давно нет, но Лида никак не отреагировала на шутку. Как легко он шутил всего три дня назад. Сейчас ему это представлялось невероятным. Лида сказала: «Поживешь пару месяцев, найдешь работу и снимешь себе квартиру».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18