Жан-Кристоф Руфен.

Большое Сердце



скачать книгу бесплатно

Неуверенность сообщила нашим телам сдержанный трепет, усиливавший наше наслаждение. Масэ была такой же молчаливой и мечтательной, как и я, в этом я уже убедился. Наши движения в тишине и наготе этой первой ночи напоминали танец двух призраков в масках. И, уже овладев ею, я понял, что никогда ничего о ней не узнаю. Мне вдруг стало ясно: то, что она всегда будет отдавать мне, – это свою любовь и свое тело, а то, в чем мне будет отказано, – это ее мечты и мысли. Это была ночь блаженства и открытий. Проснувшись, я испытывал легкую горечь и то же время громадное облегчение при мысли, что мы всегда будем вдвоем, но каждый останется одинок.

* * *

В своей новой семье я открыл для себя прежде незнакомый мне вид деятельности: денежную коммерцию. Раньше я никогда не задумывался о бронзовых, серебряных и золотых кружочках, циркулирующих между торговцами в качестве оплаты. Я воспринимал деньги как нечто безжизненное, такое, что в случае надобности вполне могло бы быть заменено белыми камушками, подобранными на садовой дорожке.

У Леодепаров я узнал, что деньги представляют собой материю особую и по-своему живую. Те, кто занимается торговлей, осуществляют обмен по сложным правилам, так как деньги вообще делятся на множество семей. На флоринах, дукатах, ливрах лежит отпечаток их происхождения. На них имеется изображение правителя, во владениях которого они отчеканены. Переходя из рук в руки, они попадают в неведомые страны. Те, у кого они оказываются, задумываются об их стоимости – так задумываются, брать или не брать слугу в свой дом. Связанные с деньгами профессии: литейщики, банкиры, менялы, заимодавцы – образуют громадную сеть, охватывающую всю Европу. В отличие от моего отца, который занимается частной торговлей, люди денежных профессий вообще не касаются прилавка, зато могут купить сразу все. В маленьких кружочках – блестящих или затертых прикосновениями жадных пальцев – заключена возможность бесконечного творения самых разных миров. Один дукат по воле того, в чьи руки он попал, может превратиться в праздничный ужин, драгоценность, быка, экипаж, может обеспечить счастье или совершить отмщение…

Деньги – это чистое видение. Глядя на их, ты мысленно видишь нескончаемую вереницу предметов материального мира.

Мой тесть терпеливо посвящал меня в искусство обращения с деньгами. Вскоре он упрекнул меня в недостаточном внимании к тому, чем я занимаюсь. Производя денежные операции, я отправлял свой дух скитаться – будто смотрел на горящие поленья. Но для той точной, требующей скрупулезного отношения деятельности, которая связана с финансами, склонность мечтать не самое полезное качество; я допускал ошибки, которые могли дорого обойтись. Мой тесть хоть и ворочал большими делами, доходы его были невелики. Малейшая оплошность при взвешивании драгоценных металлов или в расчете пропорций могла плохо сказаться на прибыли.

Однако Леодепар был человеком добрым и снисходительным. Он видел мои недостатки, но не отказывал мне в доверии.

Он был убежден в том, что каждый может найти себе подходящее занятие в жизни при условии, что верно оценивает свои способности. В менялы я явно не годился. Оставалось понять, пригоден ли я вообще к чему-нибудь.

Вспоминая то время, я понимаю, что оно было мрачным и жестоким и все-таки плодоносным. Успехи мои были невелики. В глазах городских обывателей я был обязан своим положением семье жены, а не собственным заслугам. Тесть отвел нам отдельный дом, который специально выстроил для дочери. Через год после свадьбы у нас родился ребенок – красивый мальчик, которого мы нарекли Жаном. За ним последовали еще трое. Масэ была счастлива. В доме, где еще пахло цементом и свежеотесанным деревом, детские крики и болтовня служанок заглушали наше молчание. Мы с Масэ искренне любили друг друга – отстранившись на то чуть досадное расстояние, которое одновременно объединяет и разделяет людей, погруженных в свою внутреннюю жизнь.

Я был полон сомнений, планов и надежд. Многие из моих идей были иллюзорны, другие оформились позже. В этот период моей жизни, от двадцати до тридцати лет, в моем сознании постепенно, с трудом складывался яркий образ мира и того места, которое мне хотелось бы в нем занимать. Под влиянием тестя у меня возникло более широкое и ясное представление о стране и тех, кто ею правит. До сих пор круг моих знакомств, определенный скромным положением отца, составляли люди, которым приходилось все сносить. Превратности военного времени, распри принцев крови и народные бунты мы воспринимали как превратности судьбы, и у нас не было иного выбора, кроме как подчиняться ей. Вельможи утверждали, что их власть, а также власть их предков исходит от Бога, а крестьянин полагался на то, что господин его защитит. На знати еще лежал отблеск немеркнущей славы Крестовых походов, которые вернули истинную веру в сердце христианского мира. Моя возмущенная реакция на унижение отца была школярским ребячеством: я понимал, что даже если я сейчас восстаю против этого, то, став взрослым, буду вынужден, как и он, подчиниться. Порядок вещей казался незыблемым. Но, общаясь с тестем, я понял, что наши страхи и наша зависимость вовсе не являются чем-то фатальным.

Сопровождая Леодепара к вельможам, я убедился, что к нему относятся совсем иначе, чем к простому меховщику. Тесть мой был звеном прочной, хоть и незримой, финансовой цепи. Аристократы побаивались его и не решались унижать.

Я был женат уже два года, когда безумный король наконец отдал Богу душу. Смерть его не внесла никакого успокоения в умы, напротив, казалось, что владевшее им безумие теперь охватило всю страну. Распри принцев крови вспыхнули с неслыханной силой. Оказалось, что никому не под силу вступить во владение его наследством. Дофин Карл попустительствовал убийству Жана Бесстрашного[4]4
  Жан (Иоанн) Бесстрашный (1371–1419) – герцог Бургундский, сын Филиппа Смелого и Маргариты Третьей Фландрской. При жизни отца носил титул графа де Невер.


[Закрыть]
, герцога Бургундского. Все, в том числе мать дофина, враждовали с ним, покушались на его жизнь. Затворившись в Париже в своем особняке, мать заключила с врагами сына соглашение, по которому французский трон на три года был доверен правителю Англии.

Однажды мне довелось отправиться в Анжу вместе с тестем, у которого были там дела. Впервые в жизни я покинул родной город. Я был поражен увиденным. Подобно тому как при ударе по стеклу его поверхность на большом расстоянии от места удара покрывается разбегающимися трещинами, ссора принцев отзывалась на местах бесчисленными столкновениями, опустошавшими страну. Мы проезжали разрушенные деревни и повсюду видели сожженные амбары, конюшни и даже дома. Оголодавшие крестьяне возделывали крошечные пятачки земли на опушках леса, чтобы при малейшей опасности можно было укрыться в чаще. Стояла поздняя осень, было уже холодно. Однажды утром наши кони остановились: нас окружили сотни детей, они скитались по лесу, меся босыми ногами ледяную грязь. Вся кожа их была покрыта струпьями, они возбуждали скорее жалость, чем страх. Чуть дальше мы наткнулись на мелкопоместного сеньора, который в сопровождении дворовых выехал на охоту. По его расспросам мы поняли, что он выслеживает этих одичавших детей, намереваясь прикончить их, будто речь шла о том, чтобы загнать кабанов или стаю волков. В нашем королевстве больше не осталось представителей рода человеческого, были лишь враждующие племена, не признающие права творений Божьих на жизнь.

Мы ехали в сопровождении четырех вооруженных слуг и не везли с собой ничего ценного. Ночевали в селениях или в укрепленных замках, где тестя знали. Но бывало, натыкались и на руины. После этой поездки меня долго преследовал запах гари и смерти. Но я, по крайней мере, понял, в каком состоянии находится королевство. Мое интуитивное недоверие к принцам крови и вообще к владетельным сеньорам сделалось осознанным. То, что я видел прежде, когда отец дожидался приема в передних, открыло мне подлинную сущность знати. Эпоха рыцарства миновала. Каста аристократов, в отличие от прежних времен, никого более не защищала, напротив, теперь именно от них исходила опасность. Было ли безумие короля причиной или же следствием разнузданности знати? Этого никто не знал. Во всяком случае, после его кончины все пришло в движение. Честь уже не была в чести, ее норовили растоптать. Превосходство по праву рождения более не налагало обязательств на тех, кто его удостоился; оно, похоже, давало этим людям лишь право презирать тех, кто занимает более низкое положение, вплоть до того, что позволяло обращаться с людьми как со скотом, иными словами, распоряжаться чужими жизнями.

Хуже того, владетельные сеньоры не просто разрушали жизнь народа, они уже были не способны защитить его. В битве при Азенкуре, произошедшей в тот год, когда мне исполнилось шестнадцать, они в который уже раз были озабочены лишь тем, чтобы пощеголять своей знатностью, согласно рыцарским обычаям, искусно манипулировать копьями и изящно дефилировать на поле брани в тяжелых кованых доспехах. В итоге англичане, троекратно уступавшие в численности французам, благодаря простолюдинам-лучникам, не обремененным титулами, но зато сметливым и быстрым, нанесли рыцарям сокрушительный удар. Потерпев поражение, сеньоры приветствовали чужеземного короля, страна попала в зависимость от регента-англичанина, чьей единственной целью было ослабить Францию, разграбив дочиста ее ресурсы.

Когда мы вернулись в свой город, нам показалось, будто мы выбрались из ада. Бурж, разумеется, тоже не был раем. Еще более серый, чем обычно, он жил в своем томительном, замедленном ритме. Он и близко не напоминал город моей мечты, но, по крайней мере, здесь царил мир. Мудрость старого герцога спасла его от разорения. После кончины герцога город отошел дофину. И Карл, уже взойдя на королевский трон, по-прежнему наведывался сюда и даже – за неимением лучшего – сделал город своей столицей. Мне довелось несколько раз побывать во дворце, но короля я не видел. Говорили, что, бежав из Парижа во время большой резни, он затворился в своих покоях и никого к себе не допускает. Впрочем, король нигде не задерживался надолго, его немногочисленным придворным приходилось метаться из одного замка в другой, будто загнанной стае.

Никто не знал, какое будущее уготовано этому королю без королевства, правителю без трона, против которого ополчились все его родственники. Впоследствии этот монарх сыграл в моей жизни важную роль, однако в ту пору я воспринимал его всего лишь как одного из принцев крови и не возлагал на него никаких надежд. Когда дофин Карл сделался королем Карлом Седьмым, отец мой был при смерти. Бедняга успел мне сказать, что следует признать право Карла на трон. Он до самой кончины тревожился за меня, чуя поселившийся во мне бунтарский дух. И в самом деле, несмотря на привязанность, которую я питал к отцу, мне казалось, что его покорность власть имущим не соответствует новому веку.

Более привлекательной выглядела позиция моего тестя. Он не испытывал искренней привязанности к тем, кому служил, и к королю – не более, чем к его врагам. Он довольствовался тем, что от каждого получал то, что тот мог дать. Благодаря его финансовой мощи и потребности в его услугах с ним всегда считались. На протяжении нескольких лет я старался следовать его примеру, хотя это и не доставляло мне истинного удовлетворения. Впрочем, в ту пору я не сознавал этого. Молодости свойственно изо дня в день пересиливать себя, идя наперекор своей натуре, и при этом чистосердечно твердить себе, что ты следуешь правильным путем, тогда как на самом деле удаляешься от своих истинных целей. Главное – сохранить достаточно энергии, чтобы все изменить, когда расхождение станет болезненным и ты начнешь понимать, что ошибся.

Таким образом, из всех связанных с коммерцией сфер деятельности я избрал финансовую. В те годы наличные деньги были редкостью. Денег, бывших в обращении, едва хватало для обмена. Крупные финансовые сделки – поскольку их невозможно было обеспечить звонкой монетой, – уступали место платежам натурой или векселями. В ходу были в основном серебряные деньги. Золотые монеты имели большую ценность. Главным препятствием, тормозившим торговлю, была нехватка наличных средств. Люди, связанные с финансами, занимали видное место в обществе. Если они были в состоянии ссужать деньги в долг или, не подвергая опасностям, перемещать их на дальние расстояния, то обладали большой властью. Поначалу мне казалось, что этого вполне достаточно.

Меня пьянили мелкие прибыли, они, в соединении со скромной суммой, унаследованной от родителей, а главное, с богатым приданым Масэ, создавали мне лестную репутацию обеспеченного молодого человека. На пороге зрелости я был высоким и худощавым, я старательно выпячивал грудь, чтобы компенсировать природный недостаток, однако Масэ он вовсе не казался отвратительным. Появляясь на людях, я старался всегда выглядеть элегантно. В глубине двора я открыл меняльную контору, где имелся специальный кофр для хранения ценностей. У меня спрашивали совета в лучших домах города. Многие аристократы были со мной весьма почтительны, более никто не смел обращаться со мной неуважительно.

Я со всем тщанием исполнял свой христианский долг, хотя для меня это было всего лишь общепринятым ритуалом. Сложно сказать, когда я утратил веру в Господа. Во время нашей эскапады при осаде Буржа я и впрямь взывал к высшей силе, но для меня она не совпадала с привычным образом Христа или Бога Отца. Мне казалось, что с этой незримой силой можно связываться лишь доступными немногим особыми средствами, которые трудно описать. Ведь невозможно, к примеру, чтобы какой-нибудь осел вроде напыщенного хвастуна Элуа мог общаться с Богом, имея о Нем лишь смутное представление! Правда, каждое воскресное утро этот тип в белом, слишком тесном для него стихаре увивался вокруг священников в соборе, преклоняя колени куда чаще, чем этого требовала литургия.

Куда сильнее меня трогала набожность Масэ, хотя и не убеждала. Я наблюдал, как она проводит долгие часы в молитвенной позе, склонив голову и опустившись на колени. Но изображения, перед которыми она молилась, и в особенности раскрашенная гипсовая фигурка Мадонны, отлитая по образцу статуи из Сент-Шапель, были чисто земными и притом безжизненными, несмотря на талант художников.

Мне было совершенно ясно, что Масэ, несмотря на свои усилия, не в состоянии таким образом установить контакт с высшими силами, повелевающими нашим миром. Однако, беседуя с ней, я узнавал ту присущую мечтателям независимость, тот умело выпестованный инстинкт, который дается благодаря общению с реальностью незримой, с силами сверхъестественными.

Эти годы не оставили по себе подробных воспоминаний. В моей памяти они образуют нечто цельное, слитое из радости и обыденной рутины, взятых поровну. Рождались и подрастали дети. Дом был полной чашей. Я честно трудился; круг моих дел был практически ограничен нашим городом и его окрестностями. Долетавшие до Буржа вести заставляли каждый божий день благодарить судьбу за то, что нас миновали тяготы войны, голод и чума. До нас доносилось глухое эхо сражений короля Карла с Англичанином[5]5
  Речь идет об английском короле Генрихе Пятом (1386–1422).


[Закрыть]
, который в Париже предъявил права на французский престол. Граница между двумя частями королевства пролегала по Луаре и прилегающим к ней землям. Порой казалось, что мир уже не за горами, но пока мы свыкались с этой мыслью, то здесь, то там вновь вспыхивали вооруженные столкновения.

Откровенно говоря, положение становилось все хуже и хуже. Я со своей меняльной конторой, крошечным состоянием и разросшимся семейством мог надеяться лишь на относительное благополучие, здесь и сейчас. Оно всецело зависело от любого поворота событий. Я приспособился к ситуации, приняв все как есть; единственным моим желанием было сохранить скромное и уютное существование. Со стороны казалось, что я отрекся от мысли изменить этот мир, а тем более открыть иной, лучший.

И все же детские мечты не рассеялись. Они угнездились глубоко в моем сознании и порой вновь кружили мне голову. Похоже, именно поэтому у меня время от времени случались мигрени. Перед глазами вдруг начинали переливаться краски, и несколько мгновений спустя в голове будто начинал бить соборный колокол. Теперь-то я понимаю: это был знак. Такими вспышками во мне бурно отзывались мои мечты и надежды. Они разрывали окружавшую меня завесу обыденности. И леопард, стоило ослабить шнурок, вновь мог выпрыгнуть из своего мешка. Я долго не слышал этого зова. Но случилась беда, и с неведением было покончено.

* * *

Мне удалось сохранить друзей детства. Почти все они были женаты. Наши дети вместе играли на улице. Отношения, установившиеся в нашей шайке во время осады, в их глазах по-прежнему окутывали меня ореолом власти и тайны. Но на теперешнюю нашу жизнь это не слишком влияло: каждый жил сам по себе, и все общение сводилось к семейным встречам.

Вот почему, познакомившись с Раваном, я уже не мог прибегать к привычным мерам воздействия. Завязавшаяся между нами дружба не имела ничего общего с теми отношениями, которые складывались у меня прежде. По отношению к нему я не обладал ни авторитетом, ни властью. Напротив, мне казалось, что это мне следует учиться у него, так что мое обожание вскоре сменилось повиновением.

Раван был старше меня на два года, и он точно знал, кто есть кто. Он был родом из Дании. Отсюда и высокий рост, и светлые, почти белые, волосы, и голубые глаза. Чтобы подчеркнуть его уникальность, достаточно было бы одной внешности, выделявшей его в наших кельтских краях, где для волос и глаз характерна скорее осенняя гамма, от каштанового до рыжего. А тут еще и удивительная биография, и сама личность. Он прибыл в Бурж в конце зимы, завершившейся бурным паводком. Все пропиталось влагой и окрасилось в серый цвет. Голубые глаза Равана сулили прояснение, на которое мы уже не надеялись. Он прибыл с севера с целым обозом, пятеро слуг и десяток телохранителей были родом из разных стран, и ни один не говорил по-французски. На постоялом дворе Раван не провел и двух недель. Достав золото, припрятанное в одной из повозок, он купил за наличные дом, недавно достроенный одним из наших друзей.

Он сразу же въехал туда. Город гудел пересудами. Отголоски разговоров доходили и до меня, но я не обращал на них внимания. Тем сильнее я был удивлен, когда он прислал за мной.

Купленный им дом был неподалеку от нашего. Я отправился туда пешком. Дом стоял на извилистой улочке, поднимавшейся к собору. У ворот двое слуг оглядывали прохожих. Вход в дом охраняли еще двое, кольчуги и кожаные латы придавали им вид разбойников с большой дороги. Среди торговцев таких сроду не водилось. Дом напоминал осажденную крепость. Нижние комнаты, обогревавшиеся громадным очагом, где пылали целые стволы бука, выглядели как казарма. Одни наемники спали прямо на полу, как солдаты на марше, другие сновали взад-вперед, громко переговариваясь. На заднем дворе голые по пояс рыжеволосые парни, нимало не смущаясь, мылись из бочки с дождевой водой. Я поднялся наверх по узкой лестнице, напомнившей мне дом моего детства, и вошел в просторную комнату, свет в которую проникал через два высоких окна с белыми наборными стеклами. Раван принял меня с распростертыми объятиями, его открытый взгляд искрился воодушевлением и признательностью.

И все же я чувствовал, что стоит ему передумать, как теплота вмиг исчезнет, сменившись ледяным холодом, а глаза превратятся в безжалостные лезвия. Я тотчас же преисполнился признательности к Равану за радушный прием. Так путник, дочиста ограбленный разбойником, благодарен уже за то, что его не прикончили на месте.

Мебели было немного: стол и пара плетеных стульев. На столе громоздилась оловянная посуда – груды грязных тарелок с объедками, стаканы были опрокинуты, вокруг растеклись лужицы вина. На поле брани выделялись три-четыре фарфоровых кувшина. Мне в жизни не приходилось видеть ничего подобного, во всем же остальном дом ничем не отличался от наших жилищ, где женщины пекутся о чистоте и уюте.

Раван предложил мне вина. Он перебрал дюжину стаканов, прежде чем отыскал один почище.

– Жак, я рад нашему знакомству, – сказал он.

Не мэтр Жак, не мессир Кёр. В этом дружеском обращении звучала прямота солдата, имеющего обыкновение прикидывать, насколько тот или иной человек храбр и готов к смерти.

– Я тоже рад, Раван.

Мы чокнулись. Я видел, что в моем стакане плавают мошки, и тем не менее осушил его одним глотком. Раван уже подчинил меня своей власти. Он рассказал, что прибыл из Германии, где служил при нескольких правителях. Но размеры их княжеств не соответствовали его амбициям; он отправился на север Франции и, встретив англичан, поступил к ним на службу. Проведя несколько лет в Руане, Раван вновь пустился в путь, на сей раз решив направиться к королю Карлу. Причин такой перемены он не объяснил, а я не посмел спросить его об этом. В дальнейшем выяснилось, что зря.

Раван отзывался о Карле как о правителе с большим будущим. Так думали немногие, поэтому я был удивлен таким отзывом. Обычно о Карле заговаривали лишь в связи с его неудачами.

– Не соблаговолите ли вы, сударь, пояснить, чем именно вы занимаетесь, – осмелился я задать вопрос.

Сказать по правде, я был совершенно уверен, что он возглавляет группу наемников. Страна была наводнена странствующими рыцарями, готовыми предоставить свой меч и своих людей к услугам тех, кто больше заплатит и даст возможность грабить вволю.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9