Иван Тургенев.

Стихотворения в прозе



скачать книгу бесплатно



1818–1883

Заповедное слово И. С. Тургенева


«Стихотворения в прозе» Ивана Сергеевича Тургенева занимают в русской литературе особое место. Поэт, автор очерков, рассказов, повестей, романов, драм, статей создал произведение, жанр которого определить не так просто.

Он считал эти миниатюры эскизами будущих картин и вряд ли думал, что им суждено было стать началом нового способа художественной выразительности и тем самым опередить свое время. Он с печалью думал, что «река времен в своем течении унесет в лоно забвения эти легонькие листки» (из письма Д. В. Григоровичу).

Пророчество автора не сбылось. «Стихотворения в прозе» встретили самый радушный прием и надолго остались в наглей литературе. Общее мнение взыскательной и пристальной читательской аудитории России выразил П. Анненков, назвавший «Стихотворения в прозе» тканью «из солнца, радуги, алмазов, женских слез и благородной мужской мысли»[1]1
  Цит. по кн.: Тургенев И. С. Стихотворения в прозе. М.; Л.: Academia, 1931. С. 141.


[Закрыть]
.

В «Стихотворениях в прозе» пошли друг другу навстречу и действительно встретились Тургенев-стихотворец и Тургенев-прозаик.

Первые стихи Тургенев написал в студенческие годы; в печати они появились в 1838 году в «Современнике» («Вечер» и «К Венере Медицейской»). Все стихотворения свои он написал за десятилетие между 1837-м и 1848-м годами (исключение составляют пять поздних вещей).

Успех «Хоря и Калиныча» – первого рассказа «Записок охотника» (1847) был началом конца его деятельности стихотворца. Но именно в стихах Тургенева разглядел Белинский некоторые существенные черты Тургенева-прозаика. Анализируя стихотворения «Старый помещик», «Баллада», «Федя», «Человек, каких много», Белинский писал, что они автору удались «потому, что в них или вовсе нет лиризма, или что в них главное не лиризм, а намеки на русскую жизнь». Вся дальнейшая деятельность Тургенева показала, что уже не «намеки на русскую жизнь», а большие картины русской жизни прославят его имя. Что же касается лиризма, то в прозе Тургенева он нашел широкое воплощение. Его проза была лирической, исполненной сердечности и напевности. Лирика оставалась стихией творчества писателя.

Из стихотворений Тургенева наиболее известны «Весенний вечер» («Гуляют тучи золотые…»), «Сон» («Давненько не бывал я в стороне родной…»), «Крокет в Виндзоре» («Сидит королева в Виндзорском бору…»), «Осень» («Как грустный взгляд, люблю я осень…»), «Баллада» («Перед воеводой молча он стоит…») и особенно «В дороге» с зачином:

 
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.
 

Неоднократно положенное на музыку (А.

Гедике, Г. Катуар, Я. Пригожий), оно вошло в хрестоматии и антологии. Более того, оно осталось в поэтической памяти народа.

Композиторы использовали в качестве текстов не только собственно стихи, но и «Стихотворения в прозе» («Нимфы» – А. Аренский, В. Калинников; «Роза» – И. Горяинова, Е. Греве-Соболевская; «Христос» – И. Горяинова).

В представлении музыкантов и их слушателей, в представлении русской читающей публики и подтекст, и интонационный строй «Стихотворений в прозе» связывался с образцами русской лирики.

Тургеневские миниатюры ближе всего тому потоку русской классической поэзии, для которого характерен элегический строй (Батюшков, Веневитинов, Баратынский, Тютчев). Речь идет не о преобладании горестных и даже мрачных мотивов, а о высокой настроенности поэта на решение основных вопросов бытия: рождение, любовь, дружба, ненависть, время, смерть, бессмертие.

Если отвлечься от формы изложения, от прозаических периодов тургеневской книги, перед нами предстанет цепь философских миниатюр, образная ткань которых насквозь поэтична.

К примеру, Тургенев берет тему: простота. Что это такое? Категория эстетики? Рассуждение философа? Миниатюра Тургенева так и названа – «Простота» (1881):

«Простота! простота! Тебя зовут святою. Но святость – не человеческое дело.

Смирение – вот это так. Оно попирает, оно побеждает гордыню. Но не забывай: в самом чувстве победы есть уже своя гордыня».

Это говорит прежде всего лирик. Остро и проникновенно мыслящий, но – лирик. Он прежде всего чувствует. И через свое чувство идет к мысли. Это произведение мыслящего поэта, а не философа. Оно прежде всего обращено к сердцу.

Самое обращение «Простота! простота! Тебя зовут святою» эмоционально и стоит в ряду поэтических зачинов (см., например, «Любовь, любовь – гласит преданье» у Тютчева).

«Стихотворения в прозе» – творения не только поэта, но и автора рассказов, повестей, романов.

Среди «Стихотворений в прозе» есть такие, которые легко представить себе, например, в «Записках охотника». В миниатюрах рассказ предельно сжат, лишен пространных описаний природы и подробных характеристик. Он лаконичен, как эскиз или этюд из записной книжки. К примеру, в миниатюре «Щи» в концентрированном виде передано все существенное, что есть в деревенских рассказах и повестях Тургенева: его пристальное внимание к человеческому достоинству русского крестьянина, к его душевному миру. В этой миниатюре бытовая зарисовка приняла характер притчи, малого жанра старой сатирической или поучительной литературы, бытовавшей в России в XVII–XVIII и в начале XIX века.

Такими же выхваченными из быта можно назвать следующие миниатюры: «Нищий», «Маша», «Воробей», «Милостыня», «Дрозд» (I, II) и некоторые другие. В них, так же как в миниатюре «Щи», быт поднят на высоту поэзии. Везде сквозит пытливая, проницательная и всегда поэтическая мысль художника. Но помимо взятых из быта миниатюр мы находим среди «Стихотворений в прозе» такие, которые были бы немыслимы ни в составе «Записок охотника», ни в повестях и романах. Это притчи и легенды, гневные филиппики и лирические послания. Они по способу изложения материала ближе к стихам, чем к прозе.

«Стихотворения в прозе» находятся на пересечении всех линий творческой судьбы Тургенева-поэта и Тургенева-прозаика. Добавим: и Тургенева-драматурга, поскольку в миниатюрах широко показано искусство диалога, а такой этюд, как «Чернорабочий и белоручка» с подзаголовком «Разговор», является небольшой сценкой, в которой участвуют трое.

Подобно тому как «Литературные и житейские воспоминания» (1871) являются подведением итогов, «Стихотворения в прозе» венчают философско-поэтические искания писателя. Эти заповедные листки запечатлели думы великого мастера слова.

«Стихотворения в прозе» – плоды долгих художнических исканий Тургенева. Это квинтэссенция всех его стихотворных и прозаических образов.


Незачем устанавливать, сколько процентов и долей в составе тургеневских миниатюр от стихов и сколько от прозы. Существенно другое. «Стихотворения в прозе» – это не механическое соединение двух литературных стихий, двух стилевых категорий. Это не количественное соотношение единиц стиха с единицами прозы, сведенных вместе, а новое качество, новый вид творчества. Этот новый тип естественно сочетает раскованное движение прозы с лирической дисциплиной стиха. В отличие от собственно прозы, здесь, в «Стихотворениях в прозе», наличествует система композиционных повторов, присущих поэзии.

Между стихами и прозой (до Тургенева и в его эпоху) проходила резко определенная решительная черта, суровая жанровая граница. Старая школьная теория словесности велела строго следить за чистотой вида, рода, жанра. В современной же литературе иногда очень трудно, почти невозможно определить границы между романом и эпопеей, повестью и романом, рассказом и очерком, лирической записью в прозе и свободными стихами.

В наше время стихи и проза находятся в несравнимо большей связи, чем в старину. Они диффузируют, смыкаются, проникают друг в друга сильней и энергичней, чем в тургеневскую пору.

Правда, и до Тургенева русская литература знала лирически окрашенную прозу. Первое имя, приходящее на ум, – Гоголь с его лирическими отступлениями в «Тарасе Бульбе», «Страшной мести», «Мертвых душах». Это проникновенная лирика в прозе, но она вкраплена как нечто вспомогательное в большое повествование. Вспомогательный характер носит такая лирика в прозе Карамзина и Батюшкова.

Тургенев же создал целую книгу стихотворений в прозе, выразительно обозначив их характерные черты.

Каковы эти черты?

Лиризм, воссоздающий душевный строй, настроения автора. В большинстве случаев – прямая автобиографичность, рассказ от первого лица. Повышенная выразительность голоса, передающая то радость, то грусть, то восторг, то смятение. Дневниковость, носящая исповедальный характер.

Философские раздумья над основными вопросами бытия: жизнью и смертью, дружбой и любовью, правдой и ложью. При решении их – глубоко интимный контакт с читателем, чуткость и человечность, какой бы вопрос ни решался: сугубо личный, общественный или планетарный.

Предельная краткость каждого стихотворения в прозе, каждой миниатюры. От двух-трех строк до полутора-двух страниц, не более.

Стихотворение в прозе дает возможность сгустить, сплющить, стиснуть огромные временные и пространственные величины до одной фразы (к примеру, «проходят тысячи лет: одна минута…» – в «Разговоре»).

Острейшая наблюдательность, позволяющая обыкновенную бытовую деталь превращать в символы и эмблемы. Таков, например, закоптелый горшок со щами в руках вдовы («Щи») или камень на морском прибрежье («Камень»).

Ритмический рисунок стихотворений в прозе каждый раз нов, разнообразен, причудлив.

Откровенная мелодичность фразы, строки, абзаца, целой вещи, выдержанной в одном музыкальном ключе. Мелодичность эта подчас доходит у Тургенева до сладкогласия, упоительного бельканто, как называют в Италии красивое, плавное пение.

«О лазурное царство! О царство лазури, света, молодости и счастья! Я видел тебя… во сне.

Нас было несколько человек на красивой, разубранной лодке. Лебединой грудью вздымался белый парус под резвыми вымпелами».

Этот зачин миниатюры «Лазурное царство» звучит как запев песни. Поэтому и повтор, применяемый Тургеневым, усиливает мелодичность произведения: «О лазурное царство! О царство лазури…» Слова здесь расставлены так, что волей-неволей вы произносите их не бегло, не скороговоркой, а как бы нараспев, плавно, под аккомпанемент хора или оркестра, находящихся где-то в отдалении.

Эта музыкальная фразировка возникает не только при описании величественных явлений природы. Тургенев находит для каждой мысли, для каждого образа свое музыкально-речевое звучание. При этом звучание всегда и везде естественно связано со значением.

После описания лазурного царства, царства лазури писатель переносит нас на поле войны, на болгарскую землю: «На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный гошпиталь, в разоренной болгарской деревушке – с лишком две недели умирала она от тифа».

Здесь другая тональность, другой словарь, другая ритмика фразы.

Существует мнение, что «Стихотворения в прозе» – произведение поэтическое по содержанию и прозаическое по форме[2]2
  См., напр.: Квятковский А. Поэтический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1966. С. 287.


[Закрыть]
. Это определение по внешним признакам: содержание поэтично, а графическое расположение на листе, как в прозе: ни строф, ни заглавных букв в начале строк, ни рифм. В действительности же и по форме, если ее понимать не внешне, а по существу, «Стихотворения в прозе» вобрали в себя главные, хотя и не показные элементы стиха.

Например, в миниатюре «Как хороши, как свежи были розы…» каждый абзац, заканчивающийся рефреном – строкой из знаменитого мятлевского стихотворения, – может быть рассмотрен как строфа.

Первая строфа: «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение». Вторая строфа: «Теперь зима…» Третья строфа: «И вижу я себя перед низким окном загородного русского дома» и т. д. Вся жизнь человека, заключенная в этой лирической миниатюре, проходит перед нами в шести музыкально меняющихся, передающих эмоциональное нарастание строфах. Это далеко не прозаическая форма, она в существе своем глубоко поэтична, хотя и имеет внешне прозаическое начертание.

Ритмико-синтаксическая упорядоченность укрепляется еще и инверсией (от лат. inversio – перестановка), употребляемой и в прозе, но в полном развернутом виде характерной для стихов. Слова, благодаря инверсии, диктуемой ритмом и интонацией, располагаются в предложении в ином строю, нежели это установлено грамматикой.

Как, например, в миниатюре «Голуби»: «… не бегало зыби по этому морю; не струился душный воздух: назревала гроза великая». Или в запеве миниатюры «Лазурное царство»: «О лазурное царство! О царство лазури, света, молодости и счастья!»

Разумеется, в «Стихотворениях в прозе» инверсия несколько ослаблена (по сравнению с каноническим стихом), но не приметить ее нельзя – слишком она важна и существенна в своеобразно упорядоченной поэтике тургеневских миниатюр.

* * *

Самый процесс творчества рождает на разных его этапах потребность в том или ином виде поэтической речи. Пастернак, например, полагал, что Шекспир к стихам «прибегал как к средству наискорейшей записи мыслей. Это доходило до того, что во многих его стихотворных эпизодах мерещатся сделанные в стихах черновые наброски к прозе»[3]3
  Сб. «Литературная Москва». М.: Гослитиздат, 1956. С. 795.


[Закрыть]
.

Мы знаем по рукописям Пушкина, что он некоторые стихи свои сперва записывал прозой. В горячий момент работы, дабы не делать остановки в поисках образа, слова, рифмы, дабы не расплескать чувства и воплотить первоначальный замысел на бумаге, Пушкин спешил записать для самого себя, для дальнейшей разработки беглый прозаический текст. Мы демонстрируем этот текст не как прообраз дальнейших стихотворений в прозе или верлибра. Нет, пушкинские заметки показывают, как на полпути от замысла к воплощению стих ищет выхода в сгущенной эмоциональной прозе. Она лапидарна и стремительна.

Вот письмо Татьяны из главы третьей «Евгения Онегина». За строками черновика:

 
Хоть каплю жалости…
Вы не покинете меня, —
 

в которых еще нет глагола «храня», читаем:

«Я знаю, что вы презираете (неразб.). Я долго хотела молчать – я думала, что вас увижу. Я ничего не хочу, я хочу вас видеть – у меня нет никого…»

За несколькими строками такой прозы снова следуют стихи, а потом снова запись:

«Зачем я вас увидела, но теперь поздно»[4]4
  Пушкин А. С. Собр. соч. М.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 6. С. 316.


[Закрыть]
и снова стихи… Мысль еще не взята в раму онегинской строфы, она движется от образа к образу, от одного эмоционального узла к другому. И в этом движении есть много общего с интонационно-синтаксическим строем «Стихотворений в прозе».

У Пушкина среди черновиков есть строки, обратившие на себя наше внимание в связи с затронутой здесь проблемой. В вариантах чернового автографа стихотворения «Пора, мой друг, пора!» есть план продолжения этого стихотворения:

«Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу – тогда удались он домой.

О скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические – семья, любовь – религия, смерть»[5]5
  Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 3 (II). С. 941.


[Закрыть]
.

Только ли здесь уместился рабочий план новых, так и не написанных строф? Нет, здесь, так же как в беглых заметках или в письмах, Пушкин опробовал новые образы, подвергал их предварительному ритмико-синтаксическому испытанию. Ведь и сам Тургенев считал свои миниатюры чем-то вспомогательным, подготовительным, промежуточным. Ведь поначалу и ему приходило в голову эти наброски с натуры, эти этюды, потом использовать для большой картины, употребить в рассказе или повести. Вспомним, что только в конце XIX – начале XX века этюд в живописи был перенесен из мастерской художника в выставочный зал, он перестал быть подготовительной стадией, став окончательной. Эстетика незавершенности стала с годами, с десятилетиями возводиться в правило. Ей даже стали отдавать предпочтение перед эстетикой завершенности и окончательной отделки.


Общеизвестно стремление Тургенева продолжить пушкинскую традицию русской литературы. Об этом говорил сам писатель, об этом говорили его биографы и исследователи.

И все же Тургенев, творивший в послепушкинскую пору, явил России и миру новые черты самой традиции, пришел к подсказанной временем и своеобразием писательского дарования новизне. Эта новизна коснулась среди всего прочего отношения художника к возможностям стиха и прозы, к их взаимодействию.

Пушкин, как известно, отделял прозу от стихов. Он подчеркивал, что прозе нужны прежде всего мысли и мысли, в отличие от стихов, целиком находящихся во власти поэтичности, лиризма. Тургенев же стремился сочетать стих и прозу, повествовательность и лиризм. Наиболее полно это его стремление воплотилось в книге «Стихотворения в прозе». Не следует думать, что в этом сказались только присущие одному Тургеневу индивидуальные качества. Автор «Стихотворений в прозе» одним из первых в нашей литературе почувствовал общественную потребность в сближении повествовательного начала прозы с лирическим. Проза у Тургенева не заменяет поэзии, а существует заодно с ней, их действие синхронно.

Повествование и лиризм шли у Тургенева рука об руку. Лирическая проза… Именно Тургенева в большей степени, чем кого-либо другого, надо считать открывателем этого вида нашей отечественной прозы. Новое в искусстве (в том числе и новые виды и жанры) рождается не под ликующие звуки оркестров и приветственные крики публики. Чаще всего это происходит незаметно для окружающих, подчас и для самого автора. Так было с тургеневскими «Записками охотника», появившимися во второстепенном отделе журнала «Современник» – отделе смеси. Так случилось и со «Стихотворениями в прозе». Мелочь, для себя, безделка, «употр. в повесть», заметки для памяти на отдельных листках и на всякий случай.


«Стихотворения в прозе» начинают читать в среднем школьном возрасте, перечитывают в зрелые годы и на старости лет. Всякий раз, при новом чтении, тургеневские миниатюры, сотканные «из солнца, радуги, алмазов, женских слез и благородной мужской мысли», предстают по-новому. «Стихотворения в прозе» растут вместе с нами, мы растем вместе с ними. Так Иван Сергеевич Тургенев становится нашим другом и спутником на всю жизнь.

Лев Озеров

I
Senilia


К читателю

Добрый мой читатель, не пробегай этих стихотворений сподряд: тебе, вероятно, скучно станет – и книга вывалится у тебя из рук. Но читай их враздробь: сегодня одно, завтра другое, – и которое-нибудь из них, может быть, заронит тебе что-нибудь в душу.

‹I›

Деревня

Последний день июня месяца; на тысячу верст кругом Россия – родной край.

Ровной синевой залито все небо; одно лишь облачко на нем – не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух – молоко парное!

Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

И дымком-то пахнет, и травой – и дегтем маленько – и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжелый, но приятный дух.

Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщепленные ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба – синеватая черта большой реки.

Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конек. Неровные стекла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть еще немного посохнет на припеке, а там и в сарай! То-то будет спать на нем славно!

Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

Русокудрые парни, в чистых, низко подпоясанных рубахах, в тяжелых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряженную телегу, – зубоскалят.

Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеется не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.

Передо мной стоит старуха хозяйка в новой клетчатой паневе, в новых котах.

Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана желтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается все морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка… а и теперь еще видать: красавица была в свое время!

Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть еще теплого хлеба: кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!

Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой теленок.

– Ай да овес! – слышится голос моего кучера.

О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!

И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде и все, чего так добиваемся мы, городские люди?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2