Иван Святов.

Корабли и люди



скачать книгу бесплатно

В дальнейшем в школе II ступени сами ставили спектакли того же Островского: «На бойком месте», «Бедность не порок», «Не всё коту масленица» и другие.

Рядом с барским домом-школой стояло каменное строение, довольно большое, в котором когда-то размещалась барская дворня. В этом помещении одновременно со школой II ступени открылось ремесленное училище, в котором обучали столярному мастерству. Заведующим и единственным преподавателем был Николай Павлович Забелин, большой души человек. Он в вечернее время предложил нам, школьникам, посещать ремесленную мастерскую и обучаться столярному делу. Нас ходило человек десять-двенадцать: пилили, строгали, точили на токарных станках. Мне очень нравилась эта столярная практика. Я научился делать самостоятельно табуретки, тумбочки и столы. И сейчас я на «ты» со столярными инструментами, и у себя на даче делаю с удовольствием, если нужно, то стол, то шкафчик, то полочку по убедительной просьбе супруги.

Уходили комсомольцы на Гражданскую войну

В мае 1920 года мы, три комсомольца Коля Померанцев, Коля Колосков и я, вступили добровольцами в ЧОНовский (Части особого назначения) отряд № 1834 при Пензенском губернском военкомате, предназначенный для борьбы с дезертирами и контрреволюцией. Этот отряд действовал в Нижне-Ломовском и Керенском уездах Пензенской губернии. Нам приходилось вылавливать в лесах дезертиров, отбирать у населения оружие и собирать продразвёрстку. Пришлось участвовать и в боевых действиях при разгроме банды Филиппа Козьмича Миронова – мятежного командарма 2-й Конной армии, восставшего против большевистской власти из-за идейных несогласий и, между прочим, насильственной продразвёрстки. В январе 1921 года отряд был расформирован, и нас, мальчишек, отпустили по домам.

В феврале 1921 года меня, Померанцева и Колоскова приняли кандидатами в члены РКП (б), а через неделю или две председатель партячейки Бородин-Посадсков предложил нам в порядке партмобилизации поступить в войска ВЧК. «Будете носить кожаную куртку, красные галифе и наган сбоку», – говорил он нам. Против такого соблазна трудно устоять в семнадцать лет – и мы не устояли! Получили направление сначала в Уездный комитет, затем в Губком и наконец в ЦК РКП(б) в Москву.

И вот мы, трое деревенских парней, в Москве. С котомками за плечами расспрашиваем прохожих, милиционеров, где находится ЦК партии. Прохожие пожимают плечами, милиционеры смотрят в какие-то справочники, но ответить, где помещается ЦК, не могут. Кому-то из нас пришла в голову мысль посмотреть комсомольский билет. На обороте был указан адрес типографии, где печатался билет. Пришли по этому адресу, и нам удалось наконец узнать, где находится главная российская власть.

На пару дней, пока решалась наша судьба, нас поместили в каком-то фешенебельном особняке с зеркальными стёклами, расписными потолками, позолоченной мебелью, никелированными мягкими кроватями, застланными ослепительно-белыми простынями и цветными шерстяными одеялами. Долго мы не решались расположиться на этих кроватях, пока кто-то из бывалых обитателей этих мест не вразумил нас и не наставил на путь истинный.

Через два дня нас направили в распоряжение ЦК КП(б) Украины в Харьков.

Перед отъездом мы получили сказочно богатые, по нашим понятиям, пайки, командировочные деньги и проездные документы. В шикарном «Метрополе» по проездным документам мы обзавелись железнодорожными билетами и отправились на Курский вокзал.

К нашему удивлению, билеты оказались в вагон первого класса, а поезд Москва – Харьков весь состоял из классных вагонов и с электрическим освещением. Благожелательного «бывалого» товарища в вагоне первого класса не оказалось, а проводнику наша деревенская внешность не внушила достаточного уважения – он нас не пригласил в купе, сами мы там устроиться не посмели и попросту расположились в тамбуре вагона.

Через два дня рано утром мы оказались на Харьковском вокзале, переполненном разношёрстной толпой. Усталые и лишённые сна в тамбуре, мы пристроились к вокзальной стене и вздремнули. Часов в восемь мы с Колосковым пошли умываться, а Коля Померанцев остался сторожить наши вещи.

Когда мы вернулись, у Коли был страшно удручённый вид: он сидел на полу и держал между ног два наших вещевых мешка со скудными запасами продуктов, прихваченными нами в Бессоновке. То ли он вздремнул, то ли загляделся, но мешок с полученными в Москве продуктами бесследно исчез, как и собственный Колин мешок.

Обругав товарища растяпой в довольно крепких выражениях и тем самым его успокоив, мы кое-чем позавтракали и отправились на поиски украинского ЦК. Там нас долго не задержали и дали направление в Винницу в политотдел 12-й дивизии имени Петросовета войск ВЧК Украины.

Добирались мы до Винницы уже не так комфортабельно, как от Москвы до Харькова. Ехали на подножках и на крышах товарных и воинских поездов. На длительных остановках варили на кострах оставшуюся пшённую кашу без соли, но не унывали.

В Киеве повисли на подножке классного вагона, двери которого не открывались. Висело нас человек десять. Кто-то сундучком разбил стекло двери, и нас всех, висящих на подножке, сняли с поезда в Дарнице и отправили в комендатуру для выяснения виновного. Пока выясняли, поезд ушёл. Устроились мы часов через пять на крыше вагона товарного поезда. Но оказалось, что происшествие на станции Дарница было для нас счастливым. Как потом мы узнали, поезд, с которого нас сняли, где-то под Фастовом атаковала банда махновцев. Всех коммунистов и евреев перестреляли, а пассажиров поголовно ограбили.

В Виннице, прежде чем явиться по месту назначения в политотдел 12-й дивизии, мы выкупались в Южном Буге и предстали перед начальством чистенькими и свежими. Начальник политотдела Владыкин решил, видимо, что мы особой ценности как политработники не представляем, и приказал назначить нас политруками взводов в разные бригады. Со слезами на глазах мы упросили его нас не разъединять и отправить служить в одну бригаду.

Владыкин пожалел мальчишек, и мы попали в политотдел 51-й бригады, дислоцировавшейся в Коростене – городе областного подчинения меньше чем в ста километрах от Житомира. А там, опять со слезами на глазах, выпросили назначение в политсекретариат 197-го отдельного пограничного батальона той же 51-й бригады.

На этом пришёл конец нашему везению. Батальон стоял в местечке Олевск. Командир его, Завистовский, человек немолодой и без признаков сентиментальности, невзирая ни на какие наши просьбы и увещевания отправил нас в разные роты. Мы оказались разлучёнными и одинокими, километрах в сорока друг от друга, на самом западном краю России, на польской границе.

Пограничная служба вообще трудна и беспокойна, а в 1921 году это был настоящий фронт. Банды Петлюры, Тютюнника и прочих атаманов осели в «гостеприимной» Польше и оттуда небольшими группами постоянно переходили границу, терроризировали местное население, грабили и убивали, особенно советскую администрацию, производили диверсии и занимались шпионажем.

Редкая ночь проходила без стычек и перестрелок. Дважды банды Тютюника переходили границу в августе 1921 года. Трое суток батальон вёл с ними ожесточённое сражение в районе деревни Радовель, пока не подоспела дивизия Г. Д. Гая и не разгромила бандитское формирование.

В сентябре 1921 года в районе местечка Воетковичи, километрах в сорока от Олевска, в одном из взводов был убит политрук. Завитковский приказал мне верхом отправиться в Воетковичи и заменить его. Мне дали какую-то лошадь, а седла не оказалось. Я заменил его подушкой, из ремней сделал стремена и уже под вечер отправился к месту назначения.

Сначала ехал то рысью, то шагом, затем наступила ночь, небо было ясное, и полная луна ярко освещала дорогу. Ехать пришлось лесом и кустарником. Подушка то и дело выскальзывала из-под ремней, и мне приходилось беспрестанно останавливаться и поправлять импровизированное седло. Деревья и кусты бросали на дорогу длинные тени. Порой где-то в кустах мелькали зелёными огоньками глаза лесных зверьков.

В конце пути с приближением к границе мне стали чудиться за каждым кустом возможные засады бандитов. Стало страшно, и я пустился вскачь. Приехал на заставу, стёр себе всё заднее место о хребет лошади, слезть не могу. Плохой из меня получился кавалерист и вояка. Да ещё и здорово струсил.

Пробыл я на заставе месяца полтора. Работа моя с бойцами заключалась в проведении политинформаций, чтении газет и обучении неграмотных бойцов грамоте. В декабре 1921 года вышел приказ Реввоенсовета республики о демобилизации всех коммунистов, не достигших девятнадцатилетнего возраста. Это был мой случай, и в январе 1922 года я снова оказался в Бессоновке.

Мой кандидатский стаж – девять месяцев – истёк, и 30 января 1922 года я был принят Бессоновским райкомом в члены РКП (б). В начале февраля я поступил в пензенскую губсовпартшколу, но учиться мне в ней долго не пришлось. Жизнь моя пошла по другому пути.

Едем восстанавливать флот

В конце февраля 1922 года пензенский губком РКСМ отправил первых своих посланцев на восстановление Балтийского флота. Среди этих первых оказался и я. Нас было двадцать пять-тридцать человек, из которых я помню Александра Куприяновича Алексеева, Георгия Александровича Чубунова – впоследствии капитанов 1 ранга, Николая Павловича Гонцова из Саранска и Тихона Васильевича Осипова. Ребята были активные, горячие и горластые. Жизнь в нас била ключом.

Помню, на больших узловых станциях, таких как Рузаевка или Сасово, переполненных самой разнообразной публикой, мы, ехавшие восстанавливать флот, импровизировали митинги на темы дня, благо, поезда бесконечно долго ждали отправления, и желающих высказаться было множество. Нас слушали, аплодировали, мы ощущали искреннюю поддержку в нашем стремлении посвятить себя флоту.

1 марта, прибыв ранним утром в Петроград, мы вышли с Николаевского вокзала и с большим удивлением оказались перед памятником Александру III. Памятник показался нам чудовищным. Тогда мы, провинциальные юнцы, чуждые искусству, не способны были понять весь символический подтекст уникального произведения «русского итальянца» Паоло Трубецкого, тем более что гаденькие стишки Демьяна Бедного: «Мой сын и мой отец при жизни казнены, А я пожал удел посмертного бесславья. Стою здесь пугалом чугунным для страны, Навеки сбросившей ярмо самодержавья», – были высечены на гранитном постаменте памятника.

С сундучками и самодельными чемоданами, кое-кто с рюкзаками, промаршировали мы по деревянной мостовой Невского проспекта, по Большой Морской, через Поцелуев мост, по Офицерской улице и Лермонтовскому проспекту на Балтийский вокзал, откуда поездомдоехалидо Ораниенбаума и по ещё крепкому льду Финского залива пешим порядком пришли в Кронштадт. Немалый путь! При подходе к Кронштадту лес мачт и труб кораблей поразил нас. Но только из редких труб струился дымок, многие же корабли стояли без признаков жизни.

Нас привели в казармы Первого Балтийского флотского экипажа, в роту молодых моряков. После тщательной санобработки нас остригли и одели в рабочее серое парусиновое обмундирование, дали бескозырки, но без ленточек, и мы чем-то стали похожи на арестантов.

Недели через две нас, новобранцев, которых собралось тысячи две, распределили по батальонам и ротам. Я попал в первую роту молодых моряков. Командиром был военмор Высоцкий, с орденом Красного Знамени на синем флотском кителе.

Бывалый моряк, отличный воспитатель, он сразу завоевал наши симпатии. Долгие вечера Высоцкий просиживал с нами в ротном помещении, рассказывая о боевых делах и кораблях Балтийского флота во время Первой мировой войны, потом – Гражданской. Он первый привил нам любовь к морю и кораблям, посвятил нас в славные морские традиции, воспитал в нас понятие о морской дружбе, о беззаветной преданности российскому флоту, о высоком долге военного моряка.

Командиром Первого Балтийского флотского экипажа был не менее замечательный человек – Василий Васильевич Бурковский, строгий, требовательный и справедливый. Он был из царских офицеров, но на груди его красовались два ордена Красного Знамени[2]2
  Неточность автора. В. В. Бурковский был награжден одним орденом Красного Знамени. – Ред.


[Закрыть]
. Мы на него смотрели с благоговением.

Первым этапом нашего флотского воспитания было строевое обучение. По восемь часов ежедневно мы предавались на Якорной площади Кронштадта строевым упражнениям и так называемой сокольской гимнастике с винтовками или без оных, столь популярной в военных школах ещё с конца XIX века. Виртуозное владение оружием во всей сложности гимнастических комбинаций ценилось высоко, но доставалось превеликими физическими усилиями. Ну что ж, красота требует жертв, а эстетическая сторона отработанных, свободных и красивых движений оказалась неоспоримой.

А что касается «харча», то нужно прямо сказать: в то время на флоте был он не флотским. Нас кормили, главным образом, селедочным супом, в котором, как тогда говорили, «крупинка за крупинкой гоняются с дубинкой». За столом мы все были распределены по шести на бачок: индивидуальных мисок и тарелок тогда не было.

Да и флотская традиция к тому же: испокон веков на русском флоте матросы ели из бачка. Поэтому каждый старался вооружиться большой деревянной ложкой: во первых, не обжигаешься, во вторых, у неё большая «протральная» полоса и реальная вероятность улова гущи. С такого харча у нас, понятно, большой прыти не было, а физическая нагрузка была основательной.

Постепенно мы привыкали к нашей новой жизни, но чувство воинской дисциплины мы ещё не познали – всё держалось на энтузиазме молодости.

В апреле нам сделали противохолерную прививку. Многие из нас перенесли её тяжело: общее недомогание, температура. Следующим утром больные после побудки остались в постелях. Кто-то пустил слух, что после прививки полагаются три дня освобождения от работ и занятий.

И вот раздаётся команда построиться на строевое учение. Половина построилась, половина продолжала валяться в койках. Командир роты Высоцкий бросил необдуманную фразу: «Или все стройтесь, или все ложитесь!»

Конечно, все предпочли последнее. Пришедший командир батальона Почтовалов, из бывших фельдфебелей-служак, в грубой форме, при всех начал распекать Высоцкого, а затем потребовал от нас немедленного построения. Мы отказались.

Коллективное неисполнение приказания! Доложили начальству, а у начальства от страха глаза велики: слишком свежа была память о кронштадтском мятеже 1921 года. Высоцкого арестовали. Мы потребовали встречи с командиром экипажа и предъявили ему требование освободить командира роты. Начали митинговать. Одним словом, форменный бунт.

Казармы экипажа оцепили матросами минной и артиллерийской школ и все выходы в город закрыли. Два дня продолжались у нас митинги, и наконец без оружия нас построили во дворе. Вызвали из строя наиболее активных ораторов – тринадцать человек – и как зачинщиков бунта арестовали. Состоялся суд. Почти всех арестованных признали виновными, в том числе и Высоцкого, и довольно сурово наказали. Командира роты отстранили от должности.

Не знаю, правильно ли действовало высокое начальство… Формально всё соответствовало воинскому уставу и законам, а по существу такое решение глупого конфликта подливало масла в огонь. При умном и умелом подходе к совсем молодым матросам всё решилось бы без всяких отрицательных последствий, требования начальства были бы выполнены, и дело закончилось бы просто наложением дисциплинарных взысканий.

1 мая 1922 года на Якорной площади мы приняли присягу. На наших бескозырках заблистали ленточки с золотыми буквами «Балтийский флот». Мы стали полноправными матросами.

После принятия присяги нас расписали по разным школам для обучения специальностям, необходимым для службы на кораблях. К моему великому огорчению, я попал в школу судовых содержателей (хозяйственников) и писарей. Ну, какой моряк писарь или шкиперский содержатель!? Писарем можно быть и не на флоте, да и зачем учиться на писаря? Имей красивый почерк да знай, где ставить точки и запятые. Но приказ есть приказ, а после апрельских событий мы это твёрдо усвоили.

Так волею судьбы я очутился в Петрограде, в новоморских казармах, бывших гардемаринских классах, на Васильевском острове, на Большом проспекте в доме № 92.

Пребывание в школе судовых содержателей было ничем не примечательно, и воспоминаний оно не оставило. Исключением из этой скучной жизни оказалась стажировка на действующих кораблях флота.

Осенью 1922 года проводились первые флотские манёвры. На них проверяли результаты восстановления флота. В манёврах участвовало ограниченное число кораблей: линкор «Марат» – бывший «Петропавловск» и пять-шесть эскадренных миноносцев.

Мне довелось стажироваться на этом линкоре, который произвёл на меня ошеломляющее впечатление: громадина, водоизмещением 23.000 тонн, с мощностью машин в 42.000 л. с., со скоростью хода 22–23 уз (для непосвящённых – 40–42 км/ч), достигала 183 метров длины и 30 метров – ширины.

Да ещё и с восьмиметровой осадкой! В средней части Балтийского моря мы попали в шторм. Сила ветра доходила до девяти баллов, и, несмотря на свои размеры, линкор изрядно покачивался. Многие молодые матросы укачивались, ужасно страдали, потеряли аппетит и работоспособность. А на меня качка не оказала ни малейшего действия, чем я очень гордился и твёрдо уверовал, что из меня получится неплохой моряк.

Военно-морское подготовительное училище

По возвращении в школу я узнал, что организовано Военно-морское подготовительное училище для подготовки молодёжи, в большинстве своём не имеющей среднего образования, к поступлению в Военно-морские училища – командное и инженерное.

Открытое в 1922 году, училище размещалось в гвардейских флотских казармах в Петрограде, на Екатерингофском, ныне Римского-Корсакова, проспекте, в доме № 22. Набор курсантов производился из рабочей и крестьянской молодёжи в возрасте от семнадцати до двадцати одного года, а также из краснофлотцев, служивших на кораблях и пожелавших связать свою жизнь с морской службой.

В этом году были укомплектованы два курса – в зависимости от уровня образования курсантов. Я подал просьбу в должной форме о направлении меня в это училище. Просьбу мою удовлетворили, и я, кое-как сдав экзамены, был принят на второй курс. Так судьба меня «отвела» от унылой школы судовых содержателей и писарей.

Два года пребывания в ВМПУ составляют целую эпоху в моей жизни. Преподавательский состав оказался уникальным. Достаточно сказать, что литературу и русский язык преподавал профессор Петроградского университета Сиповский, тончайший знаток русской словесности, сам к тому же известный беллетрист, математику – профессор Рыбалтовский, космографию и астрономию – профессор Кондратьев. И остальные профессора были им под стать.

Начальником нашего курса, то есть строевым начальником и воспитателем, был Николай Александрович Луковников, из прапорщиков военного времени царской армии. Строг он был до беспредельности, но так же и справедлив. Никогда не употреблял он своей власти, не разобравшись в существе дела до последних мелочей.

Его решения и действия всегда принимались в интересах дела и подчинённых. С первых же дней нашей совместной службы мы дали ему почётное прозвище Батя. И оно сохранилось за ним на протяжении всей его службы в высших военно-морских учебных заведениях. Для характеристики Николая Александровича приведу один занятный эпизод.

Однажды Евгений Почиковский, рубаха-парень и заводила, будучи в наряде, ушёл в самовольную отлучку, заключив джентельменское соглашение с курсантом Умовским в том, что Умовский его подменит в наряде на время его отсутствия. Такие случаи у нас бывали и не считались зазорными, покрываясь круговой порукой.

Прошу учесть: ведь это был только 1923 год, и понятие о военной дисциплине только лишь устанавливалось. К тому же и беспечность молодости: всё возможно, всё могу! В самоволку он ушёл в Гатчину, где у него жили родители. На следующее утро, возвращаясь в училище, он припоздал и примерно в полвосьмого сел в трамвай № 6, шедший от Балтийского вокзала через Садовую улицу и Екатирингофский проспект, мимо Николы Морского к училищу. И – о, ужас! На первой остановке в трамвай входит Луковников!

Женя, не думая, по первой реакции, расталкивая публику, устремился к передней площадке. На оклик Луковникова: «Почиковский» – не оглянулся и, как только трамвай остановился, спрыгнул и перебежал на впереди стоявший трамвай № 22, шедший по тому же маршруту.

Выиграв, таким образом, пару минут, он ворвался в ротное помещение, сорвал с дневального Умовского повязку «рцы» – нарукавный знак дневального – и встал у входа. Минут через пять входит в ротное помещение Луковников. Почиковский зычным басом командует и рапортует: «Смирно! Товарищ начальник, за время моего дневальства никаких происшествий не случилось. Дневальный Почиковский!»

Луковников выслушал раппорт и говорит: «Почиковский, сдайте дневальство подвахтенному, а сами явитесь ко мне».

Через две минуты Почиковский предстал в кабинете перед грозными очами Луковникова. И тут происходит следующий диалог: «Почиковский, Вы были в самовольной отлучке!»

– Никак нет, товарищ начальник, я был в наряде!

– Что Вы мне лжёте! Я Вас видел в трамвае!

– Никак нет, товарищ начальник, Вы не могли меня видеть, я дневалил с 4 до 8!

– Да я же Вас своими глазами видел!

– Никак нет, товарищ начальник!

Этот диалог длился минут десять. Почиковский неизменно отвечал: «Никак нет!» Луковников, видимо, усомнился в своей правоте, посчитал, что обознался, и сказал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6