Иван Просветов.

Десять жизней Василия Яна. Белогвардеец, которого наградил Сталин



скачать книгу бесплатно

 
По тихим небесам, под яркими звездами
По синей мгле
Летел небесный дух, прозрачными очами
Склонясь к земле.
 
 
Казалось тихо все, объятый сном глубоким
Спал шар земной;
Но ясно светлый дух все видел зорким оком
Перед собой.
 
 
Там разгоралась брань, и кровью орошались
Равнины битв,
И с злобой бешеной в устах мешались
Слова молитв.
 
 
Безумный гнев, тоска и ненависть кипели
В сердцах людских.
Они рвались всю жизнь, но кинуть не хотели
Оков земных…
 

Это стихотворение Василий сочинил для «Литературного сборника произведений студентов Императорского Санкт-Петербургского университета», издать который придумал Сигма. Доход от продажи книг предполагалось передать обществу вспомоществования неимущим студентам. Редактировали сборник знаменитости – поэт Аполлон Майков и писатель Дмитрий Григорович. Обложку и виньетки нарисовал студент-юрист Николай Рерих. Дмитрий Янчевецкий предоставил переводы из Конфуция и сделал иллюстрации для трех стихотворений брата. Вот еще одно из них:

 
О, что ты, жизнь? Ты – дивная мечта,
Слетевшая с небес. Ты – сон богов,
Ты – эльфов полуночное порханье
По стебелькам заснувших ароматных
Недвижно грезящих цветов. Ты – рай!
Ты – грусть неясная, ты – скорбь, тоска!
Ты – муки, ты – страданья! Что же ты?
 

Все сообразно с традициями времени. Ничего новаторского в русской поэзии еще не появилось, а Василий Янчевецкий к тому же увлекался немецкими поэтами-романтиками. Гимназист-фантазер превратился в мечтательного студента, грезящего наяву? О нет. Сдав в 1898 году выпускные экзамены и получив диплом II степени, он решил, что исполнил данное родителям обещание. И теперь вправе осуществить заветное желание – отправиться в настоящее странствие. Настоящее – значит, трудное. Пешком по России. С котомкой за плечами.

* * *

«Средств для путешествия у меня не было, но меня неудержимо влекла влюбленность в дорогу и в далекие горизонты», – вспоминал позднее Ян. К приключению он подготовился – послал письмо редактору «Санкт-Петербургских ведомостей» князю Ухтомскому с предложением стать корреспондентом газеты в своих скитаниях по Руси. Намеченный маршрут впечатлял: от Великого Новгорода до Волги, через Урал, и по Сибири до Владивостока.

В ожидании ответа Василий ходил на службу в Казенную палату Ревеля – место подыскал отец. Григорий Андреевич присмотрел и невесту для сына – весьма привлекательную девушку, к тому же с солидным приданым: ее родители владели большим пивоваренным заводом. После знакомства Василий про себя решил, что она – счастливая и желанная находка для любого жениха. Но на вопрос отца «Ну как?» показал письмо от князя Ухтомского, только что полученное с почты. Редактору столичной газеты понравилась идея путешествия, и он предлагал жалованье 50 рублей в месяц и по 50 копеек за каждую строчку напечатанных очерков.

Довольно скромный гонорар, но Василию, изнывавшему от скуки на чиновничьей должности, он показался богатством, вполне достаточным для осуществления задуманного.

«Я был готов пойти на всякие лишения, только бы осуществилась моя заветная мечта. Никакие самые соблазнительные перспективы семейного уюта и счастья уже не могли остановить моей решимости».

Попробуйте представить изумление Янчевецкого-старшего – статского советника, кавалера четырех орденов Святой Анны и Святого Станислава за заслуги на педагогической службе. «Отец пришел в ужас: «Ты станешь бродягой! Все, кто бестолку бродит по свету, кончают плохо. Все бродяги бездельники и пьяницы, и ты умрешь где-нибудь под забором! Или тебя в первой же деревне арестуют по подозрению, что ты «скубент», распространитель нелегальной литературы». Мать заплакала… «Чего вы боитесь? – ответил я. – Ведь Ломоносов ушел пешком из деревни в Москву, а я пойду, наоборот, из Петербурга в деревню. Я хочу узнать, как и чем живет мой народ…

Не бойтесь за меня! Я смело нырну в людское море и сумею вынырнуть на другом его берегу!..»[7]7
  Ян В. Воспоминания. Ч. I. РГАЛИ. Ф. 2822. On. 1. Д. 94. Л. 90; Ян В. Из воспоминаний писателя. РГАЛИ. Ф. 2822. On. 1. Д. 93. Л. 1.


[Закрыть]

Но первое погружение осенью 1898 года шокировало вчерашнего студента. «Странное и сильное чувство я испытал, когда, впервые надев полушубок, отказался от всех привычек, сопровождавших меня с детства, от всех художественных и научных интересов, и попал в толпу мужиков в овчинах и чуйках, в лаптях, заскорузлых сапогах или валенках. Мне казалось, что нет возврата назад, и никогда уже больше не вырваться из этой нищей и грязной толпы. Я ощутил чувство полнейшей беспомощности, – предоставленный только самому себе, своей ловкости и находчивости, – и долго пришлось переделывать себя, чтобы освободиться от этого гнетущего, тяжелого чувства… Но по мере того, как я опускался все глубже и глубже в народную массу, к моему удивлению, весь окружающий меня бедный люд все возвышался, делался сложнее, люди оказывались задушевнее, серьезнее, типы интереснее. И когда мужики не подозревали во мне «барина», я становился лицом к лицу с очень развитыми личностями, со свежим русским умом, с самостоятельными взглядами и удивительно оригинальными, разнообразными характерами»[8]8
  Путевые заметки цит. по кн.: Записки пешехода // Ян. В. Собр. соч. Т. 4. М., 1989.


[Закрыть]
.

Пешком и на попутных телегах, по рекам на лодке (под Симбирском даже баржу тянул с бурлаками) Василий наматывал версты: от Новгорода на Смоленщину, через Ярославскую губернию до Казани и далее по Вятской земле. «Дорога все время вьется: передние пять саней то заворачивают, и я вижу их все – одни за другими, то выравниваются впереди гуськом в линию, их уже не видно за крупом моей лошади. Мороз градусов 20. Тихо, ветра нет. Вечер… Мой возница и трое мужиков с передних дровней поравнялись и пошли рядом. «А что за седок у тебя?» – «Да не знаю: учитель, что ли, или из духовного звания. Обученный какой-то. Вероятно, защиты едет просить или на должность». – «Да, да, конечно: кто по своей охоте в дорогу отправится? Верно, неволя выслала…»

А Василий наслаждался путешествием, природой, познанием мира, наблюдениями за попутчиками и встречными. Записывал местные песни, предания, обычаи, простонародные истории, волнующие не слабее сочинений иных драматургов, дорожные байки, философские разговоры на отдыхе: «Правда по маленьким людям сидит, которые про себя ее держат. А сильные, веселые, здоровые, удачливые, живут иным чем-то; они живут чутьем и тем, что глядят в оба…» И конечно же его занимало, чем живет людское море, крестьянская стихия – три четверти населения империи: «Было время, когда мужики были робкие, забитые, когда они и пню молились и каждой бляхе кланялись. Прошло сорок лет. Выросло новое поколение, не пробовавшее крепостной узды… Каждый крестьянин обратился в маленького помещика: он хозяин над своим куском земли и своим домом; ко всему остальному миру относится с полной самостоятельностью и большим самоуважением…»

В странствиях прошло полгода. Василий посылал свои заметки в Санкт-Петербург. До Уральских гор он не добрался, но и без того повидал достаточно: и степной простор, где на закате багровеет небо во весь горизонт, и сказочную глушь вотяцкой тайги. В «Ведомостях» оценили его способности, но определенности в жизни это не прибавило.

Лето 1899 года Янчевецкий-младший провел у родителей в Ревеле. «Особенно я любил бывать в гавани, где, сидя на краю мола, наблюдал, как «белеет парус одинокий» и исчезает в туманной, заманчивой дали. Эта даль, звавшая к путешествиям и сулившая неведомые приключения, неотступно манила меня все сильнее и сильнее…»

Отец и мать надеялись, что он возьмется за ум, устроится на приличную службу, и вновь были огорчены выбором сына, когда тот получил сразу два предложения. Месту помощника редактора русской газеты в Гельсингфорсе Василий предпочел командировку корреспондентом газеты «Новое время» в Англию – сочинять репортажи и путевые очерки. Командировку ему устроил Сигма, дав совет: если хочешь стать универсальным журналистом, то должен повидать мир (сам он только что вернулся из двухгодичного путешествия по Китаю, Корее и Японии).

Первая заграничная поездка! Через Германию и Голландию – все здесь казалось иным, даже лошади и собаки – Василий добрался поездом до Роттердама, а там сел на пароход. Лондон, Портсмут, Ливерпуль, Шеффилд, Ньюкасл… Теперь Янчевецкий накручивал мили, и в основном на велосипеде. Великобритания впечатлила его предприимчивым духом: «Кипучая, не останавливающаяся ни на минуту жизнь… Там нет дядюшки, у которого можно попросить местечка, никому не нужен диплом, там все зависит от сообразительности, талантливости и умения не стоять на месте, а идти вперед». Деловые англичане оказались совсем не похожими на тех надменных иностранцев, что приезжали в Россию. И его удивляло приветливое радушие, с которым встречали неожиданного гостя даже в самых бедных рабочих семьях. «Я сохранил об Англии самые теплые воспоминания», – писал Ян много позже[9]9
  Янчевецкий В. Английский характер // Воспитание сверхчеловека. СПб., 1908; Воспоминания. Ч. II и другие мемуарные записи.


[Закрыть]
.

И он хотел задержаться там подольше, но жалованья корреспондента катастрофически не хватало на разъезды и жизнь в Лондоне. Пришлось вернуться домой.

* * *

Тому, кто узнал прелесть странствий, трудно усидеть на месте.

Весной 1900 года Янчевецкий, вновь покинув Петербург, отправился на Русский Север, в Вологду. Заночевав на речной пристани, он едва не стал жертвой бандитской шайки, убивавшей и грабившей одиноких проезжих. Путь продолжил с караваном торговых барж. Старшина каравана оказался бывалым моряком, некогда обошедшим вокруг света на парусном корабле. «Что такое наша жизнь? рассуждал кряжистый бородатый мужик, сожалевший, что оставил морскую службу и теперь снует взад-вперед по каналам да рекам. – Это большое колесо с крючком. Вышиной колесо до неба и поворачивается вокруг своей оси. Бывает, что крючок подойдет к тебе совсем близко, и если за него ухватиться, то колесо подымет так высоко, что оттуда, сверху, откроется вид на весь мир».

Для Василия крючок материализовался в виде письма брата Мити. Старший брат – руководитель в детских играх, дирижер на гимназических балах, комедийный актер в любительских спектаклях – теперь был героем: Георгиевский крест за участие в китайском походе![10]10
  Интервенция войск альянса восьми держав – России, Германии, Франции, Великобритании, США, Японии, Австро-Венгрии и Италии – последовала за народным восстанием против иностранного присутствия в Китае. Мятежники громили дипломатические миссии, христианские храмы, торговые предприятия, разрушали железные дороги. Правительство империи Цин фактически их поддержало. После взятия Пекина союзными войсками 28 августа 1900 года военные действия длились еще год, мирный протокол был подписан 7 сентября 1901 года. Дмитрий Янчевецкий, описывая в своей книге «У стен недвижного Китая» подвиги русских солдат и офицеров, отмечал также храбрость и стойкость противника и честно рассказывал об ужасах войны, ее жертвах и разрушениях, зачастую бессмысленных. В. Ян в воспоминаниях не уточняет, какой степени крестом был награжден брат. Однако писатель Н. Гарин-Михайловский, познакомившийся с Д. Янчевецким в 1904 году, упоминает о «золотом Георгии в петлице» – по всей вероятности, кресте II степени, каким крайне редко награждали гражданских лиц на войне.


[Закрыть]
На Дальнем Востоке Дмитрий Янчевецкий оказался по окончании университета, получив, как военнообязанный, назначение в Порт-Артур. Служил делопроизводителем в стрелковом полку, переводчиком в канцелярии главного начальника Квантунской области, арендованной Россией у Китая. Когда уволился в запас, был принят в редакцию порт-артурской газеты «Новый край». А в мае 1900 года, в разгар ужасной китайской смуты – командирован в Южно-Маньчжурский экспедиционный отряд корреспондентом. В первом же бою получил ранение, встав на ноги, участвовал в штурме Пекина. Русские солдаты первыми среди союзных войск вошли в китайскую столицу, и провел их к городским воротам корреспондент Янчевецкий – он обнаружил невзорванный мост, а потом вынес из-под огня раненого генерала Василевского, хотя и сам был ранен. Поход Южно-Маньчжурского отряда завершился в сентябре взятием Мукдена. Младшему брату Дмитрий сообщал, что командовавший отрядом генерал-лейтенант Деан Суботич назначается начальником Закаспийской области Туркестанского края и ищет энергичных сотрудников. Грех не воспользоваться таким случаем – ведь будущее России в Азии!

Само собой, совет был принят. Назначение Суботича, правда, затянулось. Василий не оставлял журналистику, а летом 1901 года сплавился с перегонщиками плотов по Днепру из Киева до Екатеринослава. «Наша жизнь, можно сказать, дается вроде как наказание. Конечно, в плотовщики идет тот, кому в земле стеснение, – слышал он от одного плотогона. – Другой рабочий был мечтатель, любил рассказывать сказки товарищам, лежа на спине и глядя на облака. Вся его жизнь проходила в скитаниях… Неделю плыл я с хлопцами по Днепру. От зноя лицо, руки и ноги сделались такие же черные, как у плотовщиков».

К жизни в Азии он, можно сказать, подготовился. Осенью из Асхабада пришла телеграмма – согласие генерала Суботича взять его к себе младшим чиновником особых поручений. На этот раз родители были вполне довольны: это все-таки служба, а не бродяжничество, пусть очень далеко и, вероятно, небезопасно. Новый, 1902 год Василий встретил в Баку, пароходом переправился на другой берег Каспия и сел на поезд, следовавший до Асхабада. «Меня манили бирюзовые дали, таинственные персидские горы, мечты о скитаниях по Азии. «Семья, дети – все это еще придет», – думал я…»

Глава 2
Особые поручения

Любому столичному жителю Асхабад показался бы подлинным захолустьем. Но по меркам Закаспийской области это был едва ли не мегаполис – около 23 000 жителей: русские и персы, армяне и татары, поляки и евреи, немцы и туркмены, хивинцы, бухарцы, грузины, греки и даже французы. Как отмечалось в «Обзоре Закаспийской области за 1900 год», город «в последнее время обнаруживает особую наклонность к развитию» – положение его, независимо от административного значения, весьма выгодно для торговли с Хорасаном, уже измеряемой многими миллионами. В Асхабаде насчитывалось 41 караван-сарай и 11 гостиниц и пансионов. В одном из них – «Парижских номерах», принадлежащих мадам Ревильон, некогда служившей маркитанткой в отряде генерала Скобелева, – и остановился на первое время Василий Янчевецкий.

«Это был маленький чистенький городок, состоявший из множества глиняных домиков, окруженных фруктовыми садами, с прямыми улицами, распланированными рукою военного инженера, обсаженными стройными тополями, каштанами и белой акацией. Тротуаров, в современном понятии, не было, а вдоль улиц, отделяя проезжую часть от пешеходных дорожек, журчали арыки, прозрачная вода стекала в них с гор, находившихся неподалеку и, казалось, нависавших над городом. По другую сторону городка простиралась беспредельная пустыня… Когда я приехал в этот казавшийся мне сказочным городок-крепость на границе пустыни и диких гор, то долго чувствовал себя как в стране, похожей на мир из романов Фенимора Купера и Майн Рида»[11]11
  Основной источник сведений о службе В. Янчевецкого в Закаспийской области: Ян В. Голубые дали Азии // Собр. соч. Т. 4. М., 1989.


[Закрыть]
. От одного списка туземных племен и родов у любого заезжего чиновника могла пойти кругом голова: туркмены-текинцы делились на племена отамыш, тохтамыш, алиели, махтум, мегенли и иные, а были еще туркмены-гоклане и туркмены-йомуды – джафарбаевцы, ак-атабаевцы, бегелькинцы; киргизские роды различались по отделениям алмамбет, баимбет, джименей, джары, туркмен-адай и прочим.

Генерал Суботич сразу распознал в Янчевецком любознательную натуру: «У меня был чиновник-переводчик, знавший отлично иностранные и восточные языки. Теперь он, по-видимому, умирает… Я хотел бы, чтобы вы так же, как он, изучили восточные языки и сопровождали меня в поездках. На днях мы отправляемся в объезд Закаспийской области. Вы поедете со мною. От вашего брата я знаю, что вы любите литературу. Изучите не только восточные языки, но также загадочную душу народов Востока… Не тратьте времени даром, оно пролетает быстро. Здесь обыкновенно молодежь безрассудно расходует время, спивается от скуки и уезжает с опустошенными душой и карманом! Я дам вам возможность поездок по краю, и работы для вас будет много…»

* * *

Василию хватило нескольких месяцев, чтобы освоить разговорный туркмен-дили. Суботич оценил его старательность и дал поручение согласно названию должности – проехать по караванному пути от Асхабада до Хивы и обратно. Формально Янчевецкий должен составить отчет о состоянии колодцев в пустыне. Тайная цель – сбор сведений о путях перевоза контрабанды из Персии. Кроме офицера, который выдаст «прогонные» и подберет проводников, об этом никто не должен узнать. «В Хиве держитесь осторожно и постарайтесь повидать хана Хивинского, – наставлял Суботич. – Ни в коем случае не проговоритесь, что хотите с ним беседовать по моему поручению. Это должно пройти как ваша частная инициатива. В разговоре как будто случайно упомяните об усилившейся контрабанде. Любопытно, что по этому поводу скажет хитрый старый лис»[12]12
  Ян В. Воспоминания. Ч. III. РГАЛИ. Ф. 2822. On. 1. Д. 96. Л. 47. М. В. Янчевецкий при подготовке этой части мемуаров к печати изъял строки о тайном поручении Суботича.


[Закрыть]
.

Отправиться в дорогу Василий не успел. В сентябре 1902 года Суботича вызвали в Петербург и объявили ему о назначении приамурским генерал-губернатором. На его место прибыл генерал Евгений Уссаковский из Главного штаба. Упускать возможность увидеть Каракумы младший чиновник не хотел. Он доложил новому начальнику, что с севера Закаспийской области давно нет обстоятельных и точных известий, к тому же есть смысл проверить состояние колодцев на караванном пути, и он готов взять на себя эту задачу. Конвоя не нужно. «Будучи опытным в утомительных и опасных путешествиях, я не боюсь могущих встретиться препятствий».

Уссаковский одобрил рапорт. Но без проводника Янчевецкий обойтись не мог. Сопровождать его согласился урядник Шах-Назар, бывший аламанщик, ходивший в набеги на Персию и Хиву. Они выехали из Асхабада в марте 1903 года – два всадника и две вьючные лошади с провиантом и бурдюками с водой. Василий поражался тому, насколько уверенно Шах-Назар выбирал верное направление там, где сам он не видел ничего, кроме расплывающейся в знойном мареве волнистой линии песков. Окружающую среду туркмен делил на два состояния: кум (песок), где можно найти воду в колодце, саксаул для костра, подстрелить зайца или джейрана, и кыр (камни) – там жизни нет, только ящерицы да змеи ползают между скалами.

Днем пекло солнце, а ночью подмораживало. На рассвете иней серебрил стволы винтовок, стремена и пряжки седел, которые на ночлеге использовались вместо подушек. Дважды поднимались песчаные бураны, а один раз случился даже снегопад. Видели путники и мираж – караван, уходящий в небо, и цветущие ирисы, ярким ковром покрывавшие пески, и безвестные могилы, обозначенные шестами. Лишь дважды им встречались торговые караваны. А колодцы – да, по большей части оказались в запущенном состоянии.

«Незабываемым был момент, когда после долгого тяжелого пути по однообразной пустыне, где мы непрерывно то поднимались на песчаные склоны, то спускались с них, взобравшись на высокий бархан, мы вдруг увидели перед собой роскошный зеленый оазис Хивы. Квадраты полей, где работали пахари, высокие тополя и платаны, а вдали за ними – стройные минареты мечетей, выложенные сверкавшими издалека голубыми изразцами…»

Янчевецкий очутился в Средневековье. Жители Хивы еще помнили, как на кольях перед ханским дворцом выставлялись головы казненных. Россия установила протекторат над Хивой в 1873 году после похода генерала Кауфмана – война была единственным способом пресечь набеги хивинцев на российские земли за живой добычей, пленными рабами. Хан признал себя покорным слугой императора Всероссийского, согласился заключать договоры с соседями, равно как объявлять им войну только с ведома высшей русской власти, и обязался уничтожить на вечные времена рабство и торговлю людьми. В остальном он оставался полновластным владыкой, решавшим судьбу кошелька и живота своих беков, наибов, хакимов и простого народа. Тяжбы неизменно решали по стародавним законам, разве что жестокие казни и увечья как наказание были отменены.

«Бродя по городу, мы увидели поразительное зрелище – проезд хана через свою столицу. Впереди процессии ехали вооруженные всадники с копьями и саблями наголо, затем конюхи вели под уздцы множество коней хана поразительной красоты, всех мастей, накрытых дорогими коврами… Хан ехал один на молочно-белом черноглазом жеребце. Позади следовала сотня лихих джигитов с винтовками и копьями. На всем пути следования процессии толпы жителей города стояли, согнувшись в поясе и скрестив руки на груди. Никто не смел поднять лицо и посмотреть на хана».

Сам город Янчевецкому не особо понравился: грязный и пыльный, с лабиринтом узких кривых улочек, состоявших из одних домовых стен без окон. Престарелый, но все еще бодрый хан Сеид Мухаммед Рахим Бехадур жил во дворце, окруженном высокой стеной с башнями и состоящем из скопления глинобитных домиков с переходами и множеством ворот и дверей, охраняемых мрачными воинами со старинными ружьями и саблями. Его светлость через переводчика расспросил гостя о делах в Асхабаде и пройденном пути. Услышав о замеченном караване, который, вероятно, вез контрабанду, хан поспешил заверить – то были обычные купцы. Но было видно – он доволен, что караван прошел беспрепятственно…

Тысяча верст туда и обратно. Возвращаясь, Янчевецкий мечтал о новом путешествии – еще в декабре из Военного министерства пришло одобрение его идеи об экспедиции в Персию. Но в Асхабаде Василия ждало печальное известие из Ревеля.

Умер отец, не дожив до шестидесяти. Летом 1902 года директор Янчевецкий подал прошение об отставке по болезни. Григория Андреевича сразил нервный удар (так в то время называли инсульт). «Спусковым крючком» стала пропажа 4000 рублей казенных денег из служебного кабинета: для Янчевецкого-старшего, чья репутация была безупречна, – тяжелейшее потрясение. Вора не нашли, и Варвара Помпеевна потратила остаток своего наследства, чтобы возместить потерю. Григорий Андреевич лечился в лучшей клинике Санкт-Петербурга, но 31 марта 1903 года его сердце остановилось.

«Мне было понятно, почему он сгорел так рано, – вспоминал Василий Ян. – Вся его жизнь была сплошным напряженным трудом. От раннего утра, когда он приходил в столовую и пил крепкий чай, и до полуночи, когда за письменным столом заканчивал просмотр тетрадей, корректуры рукописей своих переводов или страницы сочинений, написанных мелким, неудобочитаемым почерком, все его помыслы были отданы делу». Василий Григорьевич со временем обретет те же привычки и черты, вплоть до почерка…

Взяв отпуск, он уехал в Санкт-Петербург. Побывал на могиле отца. Проведал мать. Варвара Помпеевна держалась стойко и не бросала семейное дело – «Ревельские известия». Служебные дела требовали и скорейшего возвращения Василия в Асхабад.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6