Иван Муравьёв.

Люди загадочных профессий (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Вот закончу осмотр, поднимусь, переоденусь. Буду сухой и чистый. Не то, что раньше, в ОЗК ходил, весь упревший. Потом домой. А завтра к геологам зайду, закажу карту, посмотрю речки…

Тут он остановился. Подобрался, вслушиваясь: ему почудился отдалённый шум воды. Потом, стараясь идти как можно тише, продолжил путь по трубе. Слух не обманул его: плеск и рокот слышался всё отчётливее, наполняя трубу гулом. Труба и сама пошла под уклон, и скоро завершилась тупиком. Полузанесённый песком отнорок, стальная решётка, а за ней – уже не бетон, а камень, неровные сточенные своды и бегущий поток воды. Подземная река. Что интересно, на выданной ему карте ничего подобного не было.

Лямин отстегнул от рюкзака лопатку, не спеша разгрёб песок и с натугой отодвинул решётку. Затем, подумав, снял рюкзак, вынул и натянул «низ» от ОЗК. Заменил батарейку в налобном фонарике. Взял с собой моток верёвки, керамческий совок, фарфоровый контейнер, щуп. Закрепил всё это на поясе, протиснулся в водосброс и, повиснув на руках, осторожно опустился в воду. Глубина была чуть выше колен, но сильный поток почти сбивал с ног. Дно было скользким, приходилось опираться на щуп, чтобы не упасть. Лямин радовался этому напору: значит, река течёт дальше, вглубь. Вот туда мы и пойдём. Он осторожно ступал, нащупывая опору, отмечая пройденный путь и вспоминая.

– Ладно – сказал Фишер – Я вас выслушал. И даже нашёл ваши выкладки забавной игрой ума. А теперь попробуйте в двух словах объяснить, какой мне в этом интерес.

– Комплекс «Сияние».

В кабинете наступила гнетущая тишина. «Сияние», амбициозный проект «города в городе», со своей инфраструктурой и атмосферой роскоши, заселялся крайне вяло. Более того, самые козырные покупатели недвижимости, локомотивы будущей публики, пожив немного, вдруг продавали квартиры за бесценок. Рациональных объяснений этому не было ни у кого.

– То есть, по-вашему, это можно было предсказать?

– По косвенным данным – да. Сам выбор места. Обширный незаселённый участок достаточно близко к городским магистралям. Я понимаю, так и просится в застройку. Но там последние двести лет была пустошь. Там вообще никто не селился.

– И что же в таком случае вы советуете делать? – тень собеседника за столом подалась вперёд.

– Если бы был выбор… еще перед застройкой – построить там не жильё, а склады, дороги – всё, что угодно, только бы люди там не бывали постоянно. Да, хоть парк. Завод… – нет, завод тоже опасно.

– Как вы, наверное, понимаете, сейчас ваши рассуждения запоздали.

– Да – ответил Лямин, слыша, как эхо в вышине повторяет его слова – Есть еще вариант – обратиться к моим услугам.

Молчание, воцарившееся в кабинете, оглушало. Лямин внутренне напрягся: он был готов к тому, что сейчас его вышвырнут вон. Вместо этого щёлкнул выключатель, над столом мягко вспыхнула лампа. Наконец-то он увидел своего собеседника и удивился, как тот сдал по сравнению со своими газетными фотографиями.

– Что ж.

Перед нашим разговором я навёл о вас справки. Результаты у вас убедительные.

Поэтому я собираюсь воспользоваться вашими услугами. Сколько вы хотите?

Он сказал.

Эти двести с небольшим метров Лямин шёл полчаса. Он несколько раз, подскользнувшись, падал в холодную воду. Он чувствительно приложился затылком о камень: теперь там набухала огромная шишка. Он едва протиснулся через извилистый «шкуродёр», а вода захлёстывала его с головой. Впрочем, результат спуска того стоил: после сужения река обмелела, рассыпалась на множество мелких ручейков и растеклась по обширной карстовой пещере. Он был на месте.

Теперь можно было выключить фонарик и двигаться на ощупь: так легче было заметить то, за чем он пришёл сюда. Когда глаза привыкли к темноте, Лямин стал различать пятнышки рассеянного света. Одно из них мерцало у самых ног. Да, еще бы немного – и… Он нагнулся, раскупорил контейнер и, бережно подцепив совочком, положил в него небольшую каплю, похожую на жемчужинку. Затем, щупая перед собой руками, дошёл до следующей. Процедура повторилась. Каждую каплю он брал с величайшей осторожностью, как сапёры берут неразорвавшуюся мину. По сути, так оно и было.

Он всё рассчитал правильно. Если аномалия существовала больше двухсот лет, скопление нужно было искать в достаточно старых подземных полостях. Под этой новостройкой не было ни подвалов, ни катакомб. Оставались пещеры. Скорее всего, здесь оно всё и сконцентрировано. А уж что было источником этих капель: старинное капище или холерный барак, рынок рабов или сожжённый монастырь, он не знал. А проверять не тянуло.

Пещера была большая, но низкая. Лямин пробирался где на четвереньках, где ползком, и всё больше капель ложилось в ощутимо потяжелевший контейнер. Теперь главное – не грохнуть его на пути обратно. Пролив такого количества гарантированно сведёт с ума. Он сам был свидетелем того, как в одинокую каплю вступил на заброшенной ветке метро какой-то московский диггер. Наверное, капля несла, среди прочих, память младенца, погрызенного крысами в роддоме: бывали такие случаи в войну, когда грызуны зверели от бескормицы. С бреда бедняги-диггера началась одна из самых живучих страшилок московского метро.

До последней капли пришлось протискиваться ужом, сняв почти всю одежду и обдирая кожу о потолок пещеры. Кое-как вылезя обратно, Лямин, дрожа, оделся и тронулся в обратный путь с удвоенной осторожностью. Ему удалось ни разу не окунуться и даже найти путь наверх пошире, чем тот, которым он спускался, и всё равно, оказавшись в трубе коллектора, он рухнул на рюкзак и некоторое время лежал пластом. Потом переоделся в сухое и, тяжело опираясь на шуп, двинулся к выходу. Тепло мало-помалу возвращалось в тело, отогревающиеся руки и ноги начинало мозжить и крутить болью. Мысли были такие же: спотыкающиеся, вялые. Он думал о том, что надо позвонить Аркадьичу, чтобы самому не вести машину. А свою тачку можно на день оставить на стоянке у коллектора: там никто не ходит. Думал о том, что одной простудой он не отделается и наверняка сляжет на неделю. Потом подумал, что недели у него нет, и даже дня нет. Потому что завтра надо сдавать собранное.

Лямин шёл по асфальтовой тропинке в парке над рекой, делая вид, что прогуливается, рассматривая нечастых прохожих, идущих навстречу. Всё было просто. Видишь у встречного лицо – гуляй дальше, жди. Лицо его настоящего работодателя всегда бывало чем-нибудь закрыто: капюшоном, лыжной маской, один раз даже забинтовано до самых глаз. Порой там, где они встречались, каждый раз будто бы случайно, было так темно, что удавалось различить только силуэт. В этот раз работодатель мимикрировал в политического активиста: мешковатый камуфляж, лицо спрятано за балаклавой, бандана со знаком «Анархия», за плечом – плакат на увесистом древке. Лямин оценил профессиональное владение чёрным юмором.

– Контейнер! – негромко приказал «активист».

Лямин осторожно протянул свою ношу. Работодатель взвесил её на руке.

– Девять месяцев и шесть дней.

– Почему так мало, Жнец? – осторожно спросил Лямин.

Имя было еще одним, и не последним, неизвестным в его работодателе. Хорошо хотя бы, что он объяснил, как к нему можно обращаться, в качестве премии за один особенно удачный сбор.

– Обычная ставка – «активист» пожал плечами – А что бы ты хотел?

– Да я чуть не замёрз там, в этой пещере! И чуть не утонул! И сейчас температура под тридцать девять! Вот схватит меня ревматизм, и что я буду с этими днями делать? На хвост нанизывать?

– Не схватит, не бойся – улыбнулся силуэт под балаклавой – Ладно, еще неделя, уговорил.

– Благодарю, Косец. Еще что-нибудь есть для меня?

– Ты как будто не знаешь истории! Берёшь, открываешь любой учебник – и вперёд! Хотя, и в городе еще осталось. Посмотри по Лужкам. Конечно, там частный сектор, никто платить тебе не будет. Но что-то мне говорит, что ты пока и на свои проживёшь. Ладно, заболтался я с тобой. Покедова!

И, вздев плакат, заливисто свистнув, он скатился с горки к набережной, где уже толпились такие же как он в камуфляже и балаклавах, и уже через полминуты совершенно среди них затерялся.

Лямин шёл домой, точнее, тяжело брёл. Жар, отступивший было, опять наполнял голову горячим песком. Еще девять месяцев и тринадцать дней, в сумме почти восемнадцать лет… Почти восемнадцать лет остановки часов смертника, тикавших в нём с недавних пор. Доктор сказал тогда: «Не буду давать пустых надежд, вам осталось меньше года». Тем же вечером, когда он ждал на остановке автобус, незнакомец с лицом, закутанным в шарф, промолвил: «Два месяца и восемь дней» – и предложил выход. Доброе дело ему, облегчение жизни (тут была весомая пауза) человечеству. Спустя несколько лет и пару дюжин собранных контейнеров, Лямин понимал, что альтруизмом тут и не пахнет. Он знал возможности каждой собранной им капли, догадывался, что соединённые вместе, они усиливаются многократно. Даже если считать, что сбором занимается он один, всё равно где-то концентрируется невыразимая мощь. Ему было не по себе даже думать об этом.

Он точно знал, что он будет делать и где будет жить, когда он наберёт пятьдесят лет. Остров Маврикий. Там очень просто делается вид на жительство. Есть там на западном берегу одно местечко, уединённая бухта, куда можно попасть только с воды. Идеальное место для житья анахоретом. У этого заливчика было еще одно, тайное, свойство. Лет триста назад там потерпел крушение корабль с невольниками. Команда и надсмотрщики сбежали, груз – остался. Двести человек, закованных в тяжёлые кандалы, без помощи, без надежды, среди волн и ветра. От них осталась россыпь капель в гроте на островке среди бухты. Он поселится там и будет наезжать на этот островок время от времени. Он знал: пока эти капли остаются там, где были – ему не угрожает ничего.


Рыцарь веточки капрюшона

Я заранее прошу прощения у тех, кто прочтёт мои записи, за сумбурное изложение: во-первых, я до сих пор не могу успокоиться, а во-вторых – это мой второй опыт письменной речи за пределами выбранной профессии. Да, я достаточно много пишу, статьи – мой хлеб, но в статьях всегда есть шаблоны, всяческие накатанные обороты и прочие уловки, чтобы не допустить в излагаемый материал себя. Здесь же – случай прямо противоположный.

Ой, кажется, я отвлёкся от темы, а ведь я даже еще не представился. Итак, меня зовут Ролан Марше, я – ресторанный критик.

Когда меня кому-нибудь представляют, те, кто впервые слышит о моей профессии, обычно начинают поздравлять меня с удачно выбранным делом, где, наверняка, очень строгий отбор, отсев и конкуренция. Им, почему-то видятся луккуловы пиры в каких-нибудь изысканных антуражах, внимание света и прочая чепуха. Те, кто так говорят, не имеют ни малейшего понятия о ресторанных критиках. Со своей стороны могу сказать, что единственная удача, которую я здесь вижу – это возможность жить в мире со своим недостатком и даже на нём зарабатывать.

Да, я с рождения клеймён. Мой порок, недуг и крест – повышенная вкусовая чувствительность. Причём, я такой в семье единственный и уникальный, хотя, может быть, я унаследовал это от отца, которого я не знаю и никогда не видел. Моя добрая матушка в юности вела несколько рассеянный образ жизни, но я её ни в коем случае не виню, поскольку она-то как раз претерпела от моего врождённого порока больше других. Еще во младенчестве я мог отказаться от груди только из-за того, что мне не нравился вкус молока. После нескольких бессонных ночей матушка догадалась о причине, что делает честь её разуму, села на строгую диету из одного риса и кисломолочных продуктов, и так выкормила меня.

Я рос застенчивым ребёнком, что неудивительно без отца. Школьные забавы и игры как-то обходили меня стороной, и друзей у меня не было. Я долгое время мечтал быть поваром, и даже начал учиться, но мне не хватало усидчивости. Настоящие блюда у меня еще не получались, а от того, что получалось, воротило с души. Очевидно, хороший повар, как и хороший хирург, должен быть в душе немного циником: свойство, которого я всегда был лишён. Впрочем, во время моей учёбы я не скупился на советы и замечания, как своим однокурсникам, так и наставникам, и те из них, кто переступил через гордость и последовал им, были мне потом благодарны. Они же и подсказали мне стезю, которой я иду до сих пор.

Мне уже достаточно много лет, но я до сих пор живу в доме, где родился и провёл детство. Со своей семьёй у меня как-то не заладилось. Нет, конечно же, были в моей жизни и женщины.

Кого-то привлекал мой модус вивенди, в котором чудилась экстравагантность. Кому-то хотелось меня «пригреть» или «воспитать». Ни одно из знакомств не было долгим. Я совершенно понимаю дам: очень трудно жить с человеком, который знает о тебе всё. Я, наверное, забыл упомянуть: обоняние моё тоже болезненно развито. Так я и живу, практически в одиночестве.

Раньше меня это тяготило, но мало-помалу я привык. Работа моя тоже не особый источник увеселений. Для тех, кто думает, что ресторанный критик – это непременно розовощёкий сангвиник, скажу, что на работе я практически не ем, чтобы не забивать вкуса, а дома довольствуюсь самым простым: вода источника «Соломон Д'Альп» и домашний творог, который я заказываю у знакомого старика фермера и рецептура которого не меняется уже лет двадцать.

Когда я говорил, что у меня нет друзей, я слегка кривил душой. На самом деле у меня есть друг: он русский, зовут его Пьер Петрофф, и он в вынужденной эмиграции. То ли ему задолжали, то ли он задолжал – он не особо распространяется на эту тему, да я и не любопытствую. Он, пожалуй, единственный, чьё соседство я могу переносить долгое время. Мы с ним общаемся, он умён, способен на весьма неожиданные сентенции и обобщения, и он единственный, кто не спрашивает меня о работе. Я ему благодарно плачу тем же. Он даже может пригласить меня на свой варварский shashlyk, который готовит непременно сам, с обстоятельной серьёзностью, во дворе на мангале, и я радостно приду, буду пить простое вино, какой-нибудь Сен-Эмильон Гранд Крю, говорить о пустяках или, наоборот, о вечном. То, что жарится у него на угольях, меня совершенно не будет трогать. Даже если он будет сидеть напротив и есть, по их азиатскому обычаю, прямо с шампура, эта какофония запахов мяса, дыма, вина и перца с вяжущим акцентом граната – для меня скорее ассоциируется с каким-нибудь полем брани, но никак не с едой.

Так я и жил, видя свое будущее определённым на ближайший десяток лет. Признаюсь, рутина заела меня и я редко смотрел на звёзды, что, впрочем, неудивительно – из окна моей спальни в Нёйи-сюр-Сен редко видно что-нибудь, кроме ночного зарева Парижа. Я мало задумывался о таинственном мире вокруг, до тех пор, пока однажды он сам не вторгся в мою размеренную жизнь.

Это случилось не так давно. Я был приглашён в жюри на ежегодный конкурс молодых дарований. Как и несколько раз до того, после некоторых раздумий я принял предложение. Судить молодых поваров не так легко, как это выглядит. Они склонны к экспериментам, часто рисковым, и обожают эпатировать публику. От некоторых таких эпатажей я отходил по нескольку дней.

Впрочем, в этот раз всё было очень даже переносимо, а у некоторых мастеров – неожиданно свежо и интересно. Особенно меня порадовала работа одного юноши из Кале. Темой для него послужил классический американский гамбургер, из тех, что пекутся по выходным на семейных барбекю. Автор, вдохновившись, решил проверить алгеброй гармонию и воссоздал оригинальный вкус, запах и текстуру из совершенно новых, непривычных компонентов. Для булочек он взял вместо кукурузы кенийское сорго, чтобы подчеркнуть почти губчатую мягкость хлеба, капризную корочку (там при небольшом перекаливании хлеб уже обугливается) и земляной привкус. Сам бургер, насколько я понял, был составлен из мяса питомникового кенгуру, дикого кабана и лесного голубя в весьма точных пропорциях. Пикули автор мариновал сам, взяв для этого среди прочего тщательно подвяленные, на самой грани подгнившего, помидоры, отчего вкус получился глуховатый, терпкий, с едва заметной индольной ноткой – этакое хулиганство, баланс на грани между художеством и китчем. Впрочем, я извинил эту резкость, потому что за ней, как за театральным занавесом, таился до времени какой-то полузабытый необычный вкус. Признаться, я был заинтринован, продолжил дегустацию, и вот! – в самой сердцевине, на листках романского кос-салата и рапунцеля, как некий Грааль, была скрыта свежайшая веточка капрюшона. Почка и два листика.

Это был, несомненно, почерк мастера. Одно только использование этой традиционной фламандской приправы, ныне, увы, почти забытой, заслуживало высокой оценки. Да и сама работа была весьма хороша, с кропотливым вниманием к деталям, включая даже «случайно упавший на гриль рядом» кусочек апельсиновой корки. Расставив оценки, я отправился домой, не дожидаясь финальной части. То, что обычно следует за конкурсом, все эти многословные поздравления, неискренние речи и особенно то, что называется фуршетом по окончании – всё это слишком утомительно для меня, чтобы участвовать по доброй воле.

Обычно после таких выходов мне надо отлежаться, осадить внутри все впечатления и только потом приниматься за статью. Здесь же я сразу сел за компьютер и в вечернем свете из окна набросал тезисы, не отказав себе в удовольствии еще раз просмаковать, теперь уже в отчёте, работу молодого мастера из Кале. Затем с чувством выполненного долга лёг спать, усталый и не подозревающий ни о чём.

На следующее утро я позволил себе поваляться в кровати дольше обычного, наслаждаясь мягким утренним светом из окна, приглушёнными неясными шумами воскресного утра и далёким боем колокола. Наш городок вообще по выходным не спешит просыпаться, что, на мой взгляд, выгодно отличает его от Парижа. Понежившись вволю, я всё-таки решил встать и, после обычной утренней рутины, приглаживая мокрые после душа волосы, подошёл к рабочему столу. Там стоял мой переносной компьютер. Открытый.

Я точно помнил, что я вчера писал на нём отчёт. О конкурсе молодых дарований. Особо – об одной работе. Гамбургер… Странно, я помнил конкурс, помнил себя пишущим, за этим компьютером, всего только вчера вечером – но ни единого слова из отчёта не всплывало в моей голове. Более того, проведя ревизию памяти, я осознал, что вчерашняя замечательная работа почему-то тоже выветрилась, не оставив воспоминания. Это было серьёзно и весьма неприятно: ранее я безусловно доверял своей памяти, которая в части запахов и вкусов была абсолютной и безупречной. Что же случилось? Я чувствовал себя как пианист-виртуоз, внезапно позабывший ноту. Вот он играет пассаж, бегло, живо и вдохновенно, и вдруг умолкает, споткнувшись, дойдя до злосчастной ноты. Так же и я: я помнил до оттенка аромата, до крупинки и льдинки вкус мороженого которым кормила меня матушка в Тюильри. Я помнил ужасный вкус нечистой воды Ла-Манша со всеми нефтяными плёнками и прочими непристойностями. Я помнил воздушную мягкость безе, округлый ореховый шарм Луи де Реми и еще десятки, сотни тысяч разных запахов и вкусов. Но, почему-то, вчерашний шедевр был в моей памяти сплошной пустотой.

Я сел за компьютер и впился в собственный текст глазами. Прочёл: он был как будто написан другим человеком и ничего, никакой памяти во мне не всколыхнул. Я умею быть упорным, когда надо: я взял ручку, лист бумаги и начал конспектировать мой собственный текст, переписывать набело. По мере того, как работа продвигалась, я начал ощущать где-то в глубине памяти неясное шевеление. Я усилил нажим: теперь при упоминании вкуса или компонента я старался описать его, найти слова и образы. Дикий кабан: оттенок дичины, орехов, груш. Голубь: розовато-белое мясо, вяжущий отголосок ягод… Так, скрипя ручкой и обливаясь потом, я добрался до середины статьи. Все запахи и вкусы я сумел восстановить, все заняли место в памяти. Все, кроме одного: я не смог вспомнить запах веточки капрюшона.

На ней моя методика дала сбой. Я просто не мог подобрать никаких эпитетов и сравнений. К сожалению, это – беда многих особенных запахов: либо он есть и ты его помнишь, либо его нет вовсе. Ничего, невелика проблема! В моём распоряжении все коллективные знания человечества. Кто-то уж наверняка подобрал и аналоги, и эпитеты. В сеть, господа, в сеть!

Но сеть нанесла мне еще один удар. Как я ни старался, ни искал, я не смог отыскать ни единого упоминания. Сеть глумливо перенаправляла меня на «капюшон», подсовывала «крюшон», радостно выдавала за ответ всевозможные опечатки… Помучившись полчаса, я закрыл многочисленные окна поиска, перешёл в гостинную и снял с верхней полки двухтомник Барнье. Справочник по пряностям и приправам, когда-то он был моей настольной книгой. Это я сейчас, с доступом в сеть, избаловался и задвинул его на полку. Как и положено академическому труду, он был снабжён обширнейшим предметным указателем. Конечно, в описаниях Барнье суховат, но мне было уже совсем не до жиру. Я открыл указатель, лихорадочно пробежался по строкам – в указателе сразу за «каприйским бальзамом» шёл «капсикум». Капрюшона не было.

Сказать, что я был ошеломлён – это не сказать ничего. Как будто небо рухнуло мне на голову. Как будто изо всех красок мира пропал оранжевый цвет или в небе исчезла луна. Я сидел на подоконнике и пытался взять себя в руки, но спокойствие не приходило. Что произошло в мире, пока я спал? Как случилось так, что часть его просто исчезла? Кто-то её выключил, мы живём в Матрице? Или… или что-то произошло со мной. Ложные воспоминания, бред? Я бросил взгляд на стол, сплошь покрытый исчерканными листами бумаги, из них на дюжине были неумелые наброски листьев, почек и надписей всяческими шрифтами «КАПРЮШОН». Ну да, типичное логово шизофреника. Не хватает еще обклеить вот этим стены и опутать красными нитками на булавках, как в тупых голливудских фильмах… Впервые с того дня, когда умерла матушка, захотелось напиться, вдрызг, до бессознания.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7