Ирина Родионова.

Черный свет



скачать книгу бесплатно

Наконец пунцовый багрянец светофора налился чернотой, вспыхнул спасительный зеленый, и девочка бросилась вперед, пытаясь согреть закоченевшие от ветра ноги. Она была уже на середине дороги, когда откуда-то справа донесся протестующий вой клаксона, и резкий визг тормозов заставил девочку замереть прямо на выметенном ветром асфальте, испуганно застыв каменным изваянием. Свет фар больно ударил в глаза, заставив потерять последнюю надежду двинуться с места, и контур ее чернотой высветился в беспощадно ярком свете, маленькой девочки на дороге у самого бампера отчаянно пытающегося затормозить автомобиля.

Кто-то резко дернул ее за подмышки и протащил несколько метров, скорее по инерции, вырывая практически из рук неизбежной смерти. Вот Оленька стояла, зажмурившись, вцепившись руками в разноцветных варежках в тонкие лямки розового рюкзачка, а вот она уже летит, вот ноги оторвались от дороги, секунда – и она уже практически сидит в сугробе на другом конце дороги.

Машина с гулом пролетает мимо, так и не успев затормозить, что-то гневно кричит водитель, и обрывки его яростных фраз слышны даже через плотно закрытые окна. Взвизгнув шинами, он уносится прямиком в черное зимнее утро, а Оля наконец переводит взгляд на своего спасителя.

Это тот самый мужчина в теплом пальто, который торопился перебежать дорогу, но все-таки решил дождаться, пока светофор запляшет красками и разрешит им двинуться по делам. То ли от быстрого бега, то ли от сильного испуга, сейчас мужчина с трудом дышал, опершись на столб со знаком пешеходного перехода, а на щеках его пунцовели идеально круглые пятна. Он посмотрел на девочку с тревогой, и выдохнул между частыми глотками воздуха:

– Ты в порядке? Девочка?

– А?.. Да, да,– голова была пустой, как воздушный шарик, и Оле понадобилось несколько секунд, чтобы к ней вернулась способность говорить. – Я… Спасибо вам. Вы… Вы меня спасли.

– Ну и напугала ты меня,– он наконец подарил ей улыбку, и девочка смущенно улыбнулась в ответ. – Куда побежала-то? На дороге нужно внимательнее быть.

– Простите, и правда, я глупо поступила.

– Запомни на будущее, и всегда смотри по сторонам. Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда я побежал, дела. Справишься сама, или до школы проводить?

– Справлюсь. Спасибо.

Он поднял ее на ноги, поправил тяжелый ранец, отряхнул снег с теплого пуховичка и, козырнув рукой, помчался дальше, по своим делам. Оленька долго смотрела ему вслед, даже когда темная массивная фигура скрылась за границей света от фонарей, думая, что ей очень и очень повезло.

Только вот назвать этот день везучим было никак нельзя. Но сейчас ей предстояло вновь пробраться сквозь снежные заносы, достигнуть школы и все-таки прочесть про маленького щенка, забытого хозяевами на улице, продрогшего прямо так, как и Оля сейчас. Снег из сугроба набился в ботинки, заставив ноги застыть камнем, и девочка подумала вдруг, что также ли себя чувствует Снежная королева, или ее ноги не мерзнут во вьюге и метели.

С этими мыслями она и отправилась в школу.

…Ключ никак не хотел попадать в замок, но Оленька упорно толкала его в скважину, представляя себя пиратом, которому нужно распахнуть сундук с сокровищами.

В дневнике сияла пузатая, ярко-красная пятерка за стихотворение, с контрольной она справилась гораздо хуже, думая о родителях и холодной комнате дома, где грусть повисла мокрым одеялом поперек комнат.

Наконец со скрипом дверь распахнулась, впуская ее в царство маминых духов и отцовских промасленных инструментов. Сбросив с плеч надоевший тяжелый рюкзак, Оленька стянула шапку, зашвырнула подальше длинный шарф, унесшийся в дальний угол воздушным змеем, и крикнула громко:

– Пап, я дома!

Тишина не ответила ей, кровожадно съев звук и оставив от него только воспоминание. Побродив по комнатам и окликая отца, девочка остановилась у ванной, где за запертой дверью шумела тихонько вода, а тусклый свет лампочки пробивался сквозь щели, высвечивая электрической желтизной контур бледной двери.

– Пап, ты в ванной? Скоро выйдешь? – у девочки руки зудели показать дневник с пятеркой, но отец упорно молчал. Пожав плечами, девочка отправилась на кухню, где отобедала зеленым яблоком и манной кашей, сбившейся в кастрюле в комковатую холодную массу. Но Оля не жаловалась и, с удовольствием хрустя налитым яблочным боком, отправилась делать уроки.

Спустя пару часов в замочной скважине заскрипел ключ, и кто-то завозился за дверью, пытаясь справиться с заедающим механизмом. Оленька, бросив синюю ручку на тетрадь и одновременно прекратив писать слово прямо на середине, спрыгнула со стула и помчалась встречать маму, вернувшуюся с работы так рано.

Только вот это была не мама, а отец. Он прикрыл дверь так, будто боялся, что от ее хлопка нарушится звенящая и подрагивающая спокойствием тишина в их квартире, он, весь сгорбленный, согбенный, выглядящий нелепо в толстой дутой куртке со своими впалыми щеками и серыми глазами. Повернувшись, папа тоже уставился на Оленьку с недоумением, будто впервые видел ее в этой комнате, будто впервые встретил собственного ребенка. Девочке на секунду показалось, что она какой-то мультяшный персонаж, и от того, что ее увидели в реальной жизни, в жизни ее собственного папы произошло что-то неотвратимое и удивительное.

И это было какое-то странное, воздушное, но в то же время серое, липкое чувство…

– Привет,– бросил он, и голос у него был тихий-тихий, ей казалось, что он струится по полу, и именно поэтому она практически ничего не слышит. Оле захотелось присесть и зачерпнуть воздух у пола руками, чтобы его слова стали ближе к ней, чтобы они достигали ее, а не растворялись в пустоте.

– Привет, пап,– она вдруг ринулась вперед, будто готовясь прыгнуть с большой высоты, неожиданно захотев прижаться к нему, такому надежному, такому крепкому. Может, сначала она просто хотела услышать его поближе, но не выдержала и, как маленький ребенок, захотела снова спрятаться в его объятиях.

Когда она врезалась в отца, похожая на маленький пушечный заряд, зажмурившаяся от удовольствия, обхватив ручками худое отцовское тело, он замер, не зная, что делать. Они так давно не обнимались с дочерью, он настолько погрузился в тяжелую пучину безработицы и нехватки денег, так устал от тяжелого чувства вины, которое прижимало его к земле настолько сильно, что он снизу и не видел даже собственной маленькой дочери, что такое простое проявление любви мгновенно выбило его из колеи.

Оленька прижималась к отцу, пахнущему кислым спиртным, горькими дешевыми сигаретами и запахом пота, но ощущала лишь запах счастья. Отец обхватил ее немного неумело, провел рукой по светлым волосам, но лицо его будто сползло, сморщилось, похожее на пробитый резиновый мячик, и мужчина позволил себе скривить гримасу, вспоминая наконец, что у него все-таки есть маленькая дочь.

– Все хорошо, доченька? – он ляпнул какую-то банальную глупость, не зная, что ему лучше сделать, как себя повести в такой ситуации. Отец чувствовал себя неловко, будто надел слишком тесную рубаху, и сейчас она сжимала его слишком крепко, мешая вдохнуть полной грудью, но никакой возможности снять ее сейчас у него не было. Все-таки это его дочь.

– Да,– она шепнула, лицом вжимаясь в его пропитанную холодом куртку. Но что-то вновь зудело в ней, истошным, противным, пронизывающим звоном напоминая звук комара, и девочка никак не могла понять, что же так отчаянно мешает ей.

– Эм, ну… Хорошо это,– он обронил слова и тут же почувствовал, какие они легкие, бессмысленные, парящие над ними, не дающие ей понять того главного, что должно связывать дочь и отца.

– Подожди,– девочка посторонилась, не отрывая от отца рук, и вгляделась в его покрасневшее от неловкости лицо. – Я думала, что ты дома, в ванной.

– Как видишь, нет. Я снова ходил на собеседование,– он улыбнулся, но улыбка была жалкой, натянутой, показывающей, что больше всего сейчас он боится услышать вопрос о том, взяли ли его на работу. Только вот Оленьку совершенно не волновали такие глупости – она вспоминала звук льющейся воды, пробивающийся тусклый свет через щели от двери в ванную, и чувствовала, как зуд внутри становится все сильнее и сильнее.

– А кто тогда в ванной? Там кто-то есть. Мама же на работе?

– Должна быть. Подожди-ка,– он отодвинул ее одним движением от себя и широкими шагами направился к ванной. Шум оттуда доносился все такой же тихий, но совершенно явный.

Федор побарабанил костяшками пальцев по запертой двери, прислонившись плечом к косяку, чутко прислушиваясь к перешептыванию льющейся из крана воды.

– Марин? Ты там? Марина? – он вновь и вновь стучал, окликая ее, но бесстрастная дверь хранила за собой молчание, лишь нарушаемое всплесками влаги. Оленька застыла неподалеку, выглядывая из-за отцовской руки на рамку из света, обрамляющую дверь в ванную комнату, прислушиваясь настороженно, но чутко.

– Марина?! – отец повысил голос и, не сдерживаясь, изо всей силы ударил в дверь кулаком, заставив ее жалобно заскрипеть. От удара с потолка белесым песком посыпалась штукатурка. – С тобой все в порядке?!

Шипение струи, бьющей в наполненную водой ванную, было им единственным ответом, и оно ударяло прямо в голову, делая все вокруг слишком четким, слишком резким. Казалось, весь мир вокруг них сжался до этого шума воды в ванной, до этой двери в потеках белой масляной краски на старом дереве, до стучащего кулаками взволнованного отца. Его переживания передались и Оленьке – она, хоть и выглядывала немного напуганно сейчас из-за его руки, при этом чувствовала, что вот-вот не выдержит и разревется. Ее пугала сейчас эта светлая дверь, это материнское молчание и напряженная отцовская спина.

Папа сдвинулся внезапно и резко, без предупреждения, врезался в дверь, заставляя косяк жалобно хрустнуть, но сдержать отчаянный удар. Оленька испуганно отпрыгнула, прижимая ладошку ко рту, ошеломленная грохотом и хрипом отца, растирающего плечо перед новым броском. Секунда – и вот он зависает в прыжке, прежде чем ударить всем телом в хлипкую дверь и заставить ее пасть перед таким напором, сдаться, капитулировать разломанной дверной коробкой, испуганно распахнуться дверью, ощерившейся сломанным шпингалетом. Папа, не ожидавший такого быстрого отступления, по инерции влетел прямо в ванную, схватившись руками за беловато-серый косяк, и замер в проходе, не двигаясь.

Оленька поднырнула под его руку, чтобы увидеть, что же там за запертой дверью заставило отца остановиться, всему напряженному, со вздувшимися жилами на шее, с покрасневшим лицом. И сама остановилась под его руками, не понимая, что произошло.

Комнату заливал свет – тусклый, темный, он будто копился в крошечной ванной долгие годы, чтобы теперь старыми лучами рисовать неровные, ненастоящие тени на предметах. В целом, все было точно также – в углу спала стиральная машинка с темным зевом, забитым несвежим бельем, белоснежный унитаз сиял чистотой, на полочке стояли баночки с кремами и бальзамами, и Оля зацепилась за них взглядом, в который раз мечтая поскорее вырасти и пользоваться не только зубной пастой со вкусом клубники, мылом с ромашковым ароматом и шампунем, который не щиплет глаза.

Вся странность была в ванной. Сначала Оленька даже и не осознала, с чего это вдруг – полная ванная горячей воды, пускающей в воздух белые барашки пара, покачивающаяся поверхность от тугой струи воды из крана… И мама, лежащая в ней. Мама казалась спящей – румянец на пухлых щеках, прикрытые глаза в редком частоколе ресниц, свободно парящие в воде руки, умиротворенное и спокойное лицо.

Вот только спала мама под водой – из ванной беззастенчиво торчали ее голые колени, бесформенные, крупные, сама она ушла на дно и застыла там, немая, неспособная ответить на папины крики. Оля вдруг залюбовалась ее лицом – давно оно не было таким беззаботным, гладким, без тяжелых и толстых морщин в уголках глаз, без сжатых губ и сведенных бровей. Сейчас мама была настоящей красавицей.

Хоть и спала под водой.


***


Ольге отчаянно захотелось сплюнуть горькую слюну, но она сдержалась, вцепившись рукой в белые узоры кружевной занавески. Сигарета обожгла пальцы, но девушка этого даже не заметила, задумчиво разглядывая мертвую улицу под окнами собственной крошечной квартирки. Ночь не просто укрыла покрывалом город, она въелась в каждую улочку, в каждый дом, забила все черной ватой, милосердно позволив проклюнуться лишь редким огонькам фонарей, почти неразличимых в густом тумане.

Девушка затушила сигарету в крышке из-под майонеза, провела пальцами по обветренным, потрескавшимся губам в беловатой корке и глубоко втянула в себя дымный, прогорклый воздух. Отчаянно захотелось свежести, но от одной мысли о том, чтобы открыть окно, по голым рукам пробежали мурашки.

Она стояла у окна на кухне, облаченная в короткую, застиранную футболку, растрепанная, но ни капельки не сонная. Часы на микроволновой печи устало пикнули, время – три, под окнами не видно ни единого заблудшего прохожего, кто мог бы тенью скользить по пустым тротуарам. Где-то на горизонте мигнул красный огонек, и Ольга уставилась туда воспаленными глазами, гадая, где мог затеряться ее сон. Через пару часов уже нужно будет вставать, тащиться на осточертевшую работу, а она стоит босиком на голом полу, смотрит на чернильный спящий город и никак не может отделаться от тяжелых мыслей.

Знакомый щелчок зажигалки почти успокаивает, и она, глядя на колеблющийся, пляшущий заунывный танец огонек думает, не открыть ли подаренную бутылку коньяка. Ей отчаянно хочется хоть чем-то забить, залить сосущую пустоту внутри, что вгрызается и тянет, тянет из нее силы, не принося спокойствия ни на мгновение. Дым, заполонивший отравленные легкие, не помогает, но она все выщелкивает из пачки сигареты и заставляет взвиваться к потолку тонкие струйки дыма, всё надеясь на что-то.

Завтра на работу, и она, уже потянувшаяся рукой за пузатой бутылкой на самой верхней полке, отдергивает пальцы, словно услышав змеиное шипение. Достает тонкий белый цилиндр и убивает себя еще на мгновение, жмурясь, мечтая хоть на секунду отключить мысли, проснувшиеся так некстати. И почему эти воспоминания, въевшиеся в память кислотой, не дремлют никогда, и ее заставляют стоять у холодного, заваленного склянками и банками подоконника, вспоминая то, о чем думать никогда не стоит?

Сегодня, едва протащив в квартиру собственное плохо слушавшееся от усталости тело и рухнув на жесткий, утлый диванчик, она с облегчением подумала, что хоть эта ночь подарит ей долгожданное забвение. Однако же, три часа ночи, крышка из-под майонеза оплавилась и сморщилась, забилась окурками, а она все смотрит куда-то в улицу, будто темные дороги и мигающие желтизной светофоры могут открыть ей какой-то секрет.

Ольга переступила с ноги на ногу, чадя в воздух серым дымом, продрогшая, озябшая, но отчаянно не желающая возвращаться на твердую постель. Картины, преследовавшие ее, продирали до глубин души. Она коснулась свободной рукой коротких, выкрашенных в черный цвет волос, секущихся и сальных, но даже и не подумала о ванной.

Она ненавидела ванные.

Мысли, отчаянно заталкиваемые руками и ногами обратно в глубины памяти, вырывались на свободу и грозили ей кошмарной ночью. Крошечная комнатка, где унитаз почти заползает на громоздкую стиральную машинку, россыпи баночек и кремов, которые вызывали у Ольги теперь стойкую неприязнь… И ванная. Огромная, заполненная водой могила для той, что всегда казалось Оле неприступной твердыней.

Очередная сигарета нашла последний приют в крышке, и девушка, продрогшая до самых костей, очередной спичкой зажгла газ на старой плитке, поставила чайник и побрела в комнату за тапками и халатом. До рассвета было еще долго, а пустая улица надоела до тошноты. Хоть согреет промерзшее нутро, раз мысли кружат вокруг самого страшного воспоминания в ее жизни, не давая и глаз прикрыть.

Кипяток лился в чашку, согревая ее холодные керамические бока, заставляя какао-порошок на самом дне превращаться в насыщенный сладкий напиток. Присев на узкий стул в кухне, где с трудом помещались холодильник и плита, Ольга щелкнула настенным светильником, заставив его торопливо подсветить все вокруг белым светом. И уставилась куда-то в пустоту, бледная, худая, с грязными черными волосами, у корней которых уже начали проступать светлые, почти белые волоски.

…Тот день помнился ей вспышками – спокойная, но раскрасневшаяся мама, застывший над Олей отец и она сама, маленькая, со светлыми, криво заплетенными неумелыми руками косичками, не понимающая, что только что произошло, что разрезало их семью и отрубило их будущее. Ей казалось потом, что они стояли так вечность – бежали минутки, скользили часы, сменялись годы и эпохи, а они все стояли и стояли, будто от этого все могло измениться, все могло сохраниться в первозданном, нетронутом виде, будто мама могла вынырнуть и, убрав с лица прилипшие волосы, улыбнуться, заставив проступить все свои морщинки.

Но вечность прервалась, и сорвал ее звук – трубный, дробящийся, гулкий. Оленька не поняла сначала даже, откуда он идет, почему он такой странный. И, только задрав голову к побелевшему, посиневшему лицу отца, поняла, что это именно он взревел этим страшным криком, отпустил вопль куда-то под потолок и наконец дернулся вперед, отмер, запустил руки в горячую воду, продолжая исступленно, негромко выть…

Ольга будто вынырнула из черных воспоминаний, и они потекли по ее лицу густыми, вязкими потоками, заставляя задохнуться от непрошенных слез. Встав рывком, она все же дернула дверцы шкафа и выудила из его недр бутылку с закопчено-бронзовой жидкостью. Плеснула прямо в какао, выпила залпом, жмурясь и кривясь лицом. Слезы не хотели останавливаться, и она тихонько всхлипнула, опутанная воспоминаниями, как колючей проволокой.

…Дальнейшее она помнила смутно, и благодарила за это собственную психику, защитившую ее хоть немного от этого развернувшегося кошмара. Отец вытаскивал маму, но сил его не хватало, и он дергал ее, большую, широкую, то доставая из воды, то снова окуная, ревя, как пароходная сирена, как загнанный в клетку зверь. Мать, обмякшая, со свесившимися руками и прикрытым волосами лицом, будто танцевала в его слабых руках, и этот последний жуткий танец завораживал.

Оленька все-таки расплакалась, напуганная скорее не спящей под водой мамой, хотя в ее возрасте уже бы следовало все понять, а отцовским диким криком. Она зашлась слезами, стоя в дверном проеме, девочка с огромными глазами, полными слез, но папа не обратил на нее никакого внимания. Взрослая Ольга ненавидела его за это – он мог бросить доставать мать, но потом обязательно должен был вывести ее, собственную дочь, еще ничего не понимающую, из комнаты, и тогда в ее голове не осталось бы всего, то что происходило после…

Он уложил мать прямо на пол – она едва поместилась в тесной ванной, полная, румяная, обмякшая, упал перед ней на колени, прижимая ладони к щекам, крича и крича одну фразу как молитву, как заклинание:

– Марина, очнись, Марина! Пожалуйста!

Оленька стояла над ними, возвышаясь, но чувствовала она себя такой маленькой и такой растерянной, что не хватало сил даже просто стоять. Она присела, протянула ладонь к маме и коснулась ее кожи – будто сырого, прокисшего теста, мягкого и податливого. Отец продолжал кричать и кричать, и только тут, взяв маму за безвольно откинутую вверх руку, заглянув в ее стекленеющее лицо, девочка все вдруг поняла, и понимание оглушило ее сильным ударом.

И тогда она заревела громче папы.

Дальнейшее все было как в тумане – застывающая на полу мама, сломленный, скорченный отец, то кричащий что-то в мертвое лицо, то пытающийся делать бесполезное искусственное дыхание, она, ревущая от дикого страха, вцепившаяся в стремительно холодеющую руку, словно в спасительный якорь… Затем были глухие удары в дверь, кричащие соседи, сирены на улице и кто-то ворвался в квартиру. Девочку дернули рывком, но она намертво вцепилась в мамину руку, будто все еще ждала от нее поддержки и защиты.

– Унесите девочку! – рявкнул кто-то и дернул ее еще сильнее, но Оленька только громче зашлась плачем, до боли сжимая рыхлую ладонь, которая никак не хотела подарить ей ответное рукопожатие.

Наверное, кто-то разжимал ее маленькие, побелевшие пальцы, отдирал от матери, чтобы, наконец, убрать от ребенка эту страшную картину. Оля отчаянно сопротивлялась, просила не забирать маму, звала ее и звала, а отец все сидел, почти не двигаясь, только шептал все что-то малоразличимое.

Кто-то подхватил девочку, плачущую, на руки, и унес, но она увидела через плечо этого незнакомца, как выволакивали из ванной не сопротивляющегося отца и приседали у белеющей мамы…

Кажется, ее закутали в одеяло, сунули кружку воды, и зубы ее отчаянно стучали по фарфоровой каемке. Соседка, присевшая на диван, испуганно притихшая, взяла ее на колени и баюкала, что-то едва слышно рассказывающая присевшему незнакомцу в темной форме. По коридору сновали полицейские, врачи, трещали мобильные телефоны и горько пахло валерьянкой. Ее отпаивали чем-то, о чем-то спрашивали, но она сидела молча, маленькая девочка с растрепанными белыми косичками, тупо пялящаяся в одну точку на полу.

Ольга уставилась в желтоватую столешницу, обхватив себя руками, точно так же, как и семнадцать лет назад. Какао, разбавленный алкоголем, давно остыл и осел на боках пузатой кружки, но девушка в нелепом халате с плюшевыми медведями, с черными комками грязных волос, с сероватым лицом в глубоких отметинах от заживших прыщей, со шрамом от падения, прочертившим левую бровь на неравные кусочки, все смотрела куда-то в свое прошлое. Впалые щеки отнюдь не добавляли ей шарма, она вся была худая и острая, а улыбка, которая редко касалась обветренных губ, порой обнажала частокол неровных, желтоватых зубов. Она вся была какая-то ошибочная, неправильная, замерзшая на маленькой кухне где-то на задворках забытого богом городка.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12