Ирина Родионова.

Черный свет



скачать книгу бесплатно


ПРОЛОГ

Тишина. Темнота. Жизнь маленькой девочки, свернувшейся калачиком на узкой кровати, сейчас напоминала крошечный росток, готовый вот-вот выбиться из-под земли. Робкая пульсация полупрозрачных, зеленоватых листьев, готовых прорваться сквозь черный щит крепкого чернозема. Если бы девочка только знала, что каждый ее жест сегодня, каждый поступок и каждое слово окажут столь сильное значение на дальнейшую судьбу, то, пожалуй, закрылась бы дома и пролежала бы весь день в кровати.

Но она не знала, как не знает никто из нас, в какую секунду мы можем переступить границу между благополучием и достатком, скатившись в беспросветную тьму одиночества и отчуждения. Обычное утро, впереди обычный день, но он поменяет всё, и даже немного больше. Она и не узнает никогда, каково было пойти по другой тропинке, свернуть с развилки, где огромное значение имели не только ее робкие шаги маленькими ступнями, но и каждый поступок родных и близких, будь то важное, кардинально меняющее жизнь решение или просто лишний глоток кислорода в повседневной круговерти.

Первая страница ее истории, одна из семи самых вероятных, уже подготовлена была судьбой, раскинувшей пасьянс из аляповатых, затертых карт. Девочка тихонько дышит, и в полутемной комнате ее дыхание – единственный источник тепла, когда за окном ревет и воет вьюга, когда ветер бросает в окно россыпи ледяной пыли, а по потолку в желтоватом свете фонарей скользят черные тени от голого клена, растущего у самого дома.

На будильнике с огненно-синими цифрами высвечивается новое значение, и комната взрывается его визгливым криком, знаменуя начало нового дня. Девочка вздрагивает, щурится прямо в темноте, чтобы спустя пару мгновений, все еще сонной, с покрытыми мурашками руками и ногами, змейкой выскользнуть из-под теплого тяжелого одеяла, в один прыжок выключить сигнал будильника и снова юркнуть в спасительное тепло, что еще хранит ее постель.

Новый день, в котором каждая мелочь изменит ее жизнь. И в этой реальности она пойдет по одной тропинке, даже не удостоив взглядом другие пути своей судьбы.

И эта реальность окажется одной из самых черных во всех возможностях, что сейчас щедро разбросаны прямо перед маленькими руками.

Но обо всем по порядку.


Глава 1

Выстуженная до сердцевины


Крошечная Оленька, собравшаяся сейчас в тугой комок, обхватив себя руками в маленьком коконе ночного тепла, занимала меньше четверти кровати. Сонно причмокивая, она пыталась огромными усилиями воли встать с кровати и окунуться в холодный утренний воздух, затопивший ее небольшую комнату, как корабль на морском дне. За окном все еще царствовала чернота, по потолку скользнули фонари от редкой машины, где-то на дороге с ревом пронесся автобус, раздался гудок с завода.

Будильник примолк, освещая комнату голубоватым светом, отчаянно борющимся с оранжевыми бликами уличных фонарей. Вьюга взвыла как-то особенно звонко, и Оленька сильнее укуталась в большое одеяло.

Пора вставать.

Еще минута – и она уснет, снова провалившись в детские цветные сны, полные улыбки и плюшевых медведей. Компанию из трех бежевых мишек она увидела вчера вечером в витрине, когда возвращалась с мамой после рисования, осточертевшего девочке до тошноты. Но эти медведи…Пушистые, улыбающиеся, истончающие из себя счастье и восторг, с глянцевыми черными глазами и большими розовыми сердцами, зажатыми в руках. Оля, с торчащими светлыми косичками из-под объемной шапки, с раскрасневшимися багряным румянцем пухлыми щеками, остановилась, как вкопанная, поправив толстой варежкой сползшую на глаза вязь из пушистых косиц, и почти взмолилась:

– Мам! Мам, ты только посмотри, какая красота! Мам, давай их купим! Пожалуйста!

Жалобный голос не заставил маму даже замедлить шаг – она шла, тяжело переваливаясь в своем пуховике с порванными карманами, тянущая в руках объемные кислотно-желтые пакеты, набитые продуктами. Большая, могучая женщина, она всегда казалась Оленьке прочной стеной, за которой можно было спрятаться от любых невзгод. Но сейчас она даже не взглянула на празднично украшенную витрину, только дернула девочку за руку, утягивая за собой по тонкой тропинке, протоптанной в глубоких барханах сугробов:

– Да, да… Идем.

– Мам, давай их возьмем к себе! – вновь взмолилась Оля, семеня за мамой, едва не рухнув от резкого рывка прямо в сероватый снег.

– Денег нет,– голос бесцветный, уставший. Впереди девочки маячила только широкая, сутулая материнская спина, и Оленька, понуро опустив голову, плелась следом, думая, в который уже раз ей пришлось услышать эту фразу. Малышка позволила себе оглянуться на мгновение – яркий свет разноцветных лампочек, еловые ветки и три медведя в обнимку, такие милые и дружелюбные. В ее небольших зеленовато-серых глазах отразилась эта идеалистическая картинка и она, чуть замедлив шаг, захотела заставить мгновение замереть, продлившись подольше, чтобы хоть полюбоваться этой пушистой красотой.

Один из пакетов внезапно свесился до самого пола, исторгая из своей утробы разномастные продукты – не выдержала одна из хлипких целлофановых ручек, и по улице рассыпались связка мандаринов, пакеты с кефиром и ряженкой, овсяные хлопья, маленькая булочка черного хлеба…

Оленька замерла, вжав голову в плечи, глядя на разразившуюся продуктовую катастрофу. Мама, застывшая точно так же, рассматривала выпавший из руки пакет, не моргая, только губы ее задрожали так сильно, словно по ним маленькими молоточками били тысячи крошечных медведей. Мимо прошел мужчина – бесцеремонно сдвинув с дороги маленькую дочку, он что-то буркнул, плечом толкнув маму, перешагивая через продукты, удаляясь все дальше и дальше по узкой тропе между сугробами.

А мама все стояла, глядя на цветастые пакетики и маленькие мячики фруктов, с остекленевшим холодным взглядом, молчаливая, поникшая.

– Мам,– тихонько позвала Оля, потянув женщину за рукав. – Ты чего?

Тишина. Мимо мчались машины, по другой стороне улицы бежали прохожие, серьезные, деловые, самостоятельные – глядя на них, Оленька всегда поскорее хотела вырасти и стать такой же взрослой. Но сейчас она смотрела только на бледное материнское лицо, напуганная такой резкой и жутковатой переменой.

– Мам?..

Женщина присела, стягивая с пальцев колючие вязаные перчатки, собирая продукты с налипшим на них снегом. Кожа на ладонях быстро покраснела, но мама не обращала на это никакого внимания. Оленька присела рядом и, потянув сетку с мандаринами, протянула ярко-оранжевую авоську, улыбаясь немного испуганно. Мама вырвала из рук фрукты и сунула их в уцелевший пакет, тоже уже трещащий по швам.

Поднявшись, она придержала гулко ноющую спину и снова подняла еще держащиеся пакеты, протягивая дочери руку.

– Мам, может, все-таки купим мишек? На новый год? – тихонько спросила Оленька. Женщина посмотрела на нее, молча, и в серых, стылых глазах ее застыла такая усталость, что девочке захотелось вернуть свои слова и проглотить их, не отпустив на волю. Сунув руку в толстой варежке в материнскую ладонь, она уныло поплелась следом, слушая, как сигналят возвращающиеся с работы люди, как тихонько пыхтит мама, стараясь донести оставшиеся сумки в целости и сохранности.

И вот сейчас медведи были ее – она укутывала руки их пушистой шерсткой, целовала розоватые носики и смеялась, подкидывая в воздух.

Толчок был почти ощутимым – девочка открыла щелочки глаз, чтобы увидеть, что после звонка будильника прошло уже больше получаса. Уснула все-таки. С досадой растерев глаза с длинными, черными ресницами, девочка подумала о том, что сейчас в комнату ворвется возмущенная мама, потому что Оленьке пора было бы уже позавтракать и вовсю собираться в школу.

Вставать нужно сейчас, иначе материнского гнева никак не миновать. Девочка хоть и была очень робкой и стеснительной, но, когда нужно было проявить силу воли, всегда могла взять себя в руки. Босые ступни коснулись ледяного пола, и по ногам мгновенно пробежал ледяной холодок. Оленьке почти до слез хотелось вернуться в теплую кровать, но сегодня у них контрольная по математике, а на чтении она должна рассказать выученное с мамой стихотворение о щенке. Никак нельзя пропустить такой важный день.

В квартире было пусто и холодно, за окном гудела зима, набрасывая рассыпчатый снег на рамы, рисуя причудливые морозные узоры на окнах. Девочка, накинувшая на плечи огромную отцовскую кофту, постояла в родительской комнате, глядя на предновогодние художества, переминаясь с ноги на ногу от сквозняка. Но холод победил чувство прекрасного, и Оленька засеменила на кухню, где должно быть уже тепло от гудящего чайника, где ждет ее вкусное какао и маленькая конфета в блестящей обертке…

Она замерла перед закрытой дверью, где за мутным окошком в стеклянных пиках неровностей горел оранжевый, теплый свет ночника. Но, даже стоя на промерзшем линолеуме, в облаке стылого зимнего воздуха остывшей за ночь квартиры, Оля так и не решилась потянуть на себя дверную ручку.

За дверью ругались. Ругались сильно, громко, высказывая что-то невнятное истеричным шепотом, приглушая вопли в голосе, наверняка, чтобы ее не разбудить. Перед ребенком разворачивался театр теней – мечущаяся по кухне мама и окаменевшая отцовская спина, резкие рывки руками и сотрясающая тела дрожь.

Подслушивать не хотелось, и девочка почти положила ладошку на вытертую от частых прикосновений ручку, но в последний момент побоялась вмешиваться и застыла, не в силах двинуться. Надо было бы проверить тетрадки в рюкзаке, почистить зубы и протереть ботинки, но она стояла, бесконечно маленькая перед огромной черной дверью, глядя, как рывками двигаются родители, слушая, как кричат друг на друга иступленным шепотом.

– Мне надоело все это,– шипела мама, и ее голос был похож на масло, которое она щедро лила на сковороду, прежде чем начать жарить любимые Олей драники. – Я пашу как лошадь, одна на себе тащу всю семью, а ты даже ребенка не можешь с кружка забрать!

– Сколько тебе раз повторять, Марин, я был на собеседовании…

– На собеседовании?! Тогда где же твоя работа?! Какого черта ты торчишь целыми днями в квартире, и не можешь даже каши для дочки сварить!

– Я не умею готовить! Это временные трудности, да, вчера мне отказали, но я найду работу в самое ближайшее время. Все наладится…

– Я по горло сыта твоими уверениями, но в итоге я еле ползу с работы, покупаю продукты, забираю дочку, чтобы прибежать и полночи провести у плиты!

– Продукты купить я не могу, ты же не даешь мне свою карточку!

– Потому что ты потратишь все деньги на какую-то чушь! Иди и заработай сам!

– Нет у меня возможности зарабатывать, ну что ты за тупая дура?! Я всю жизнь работал, работал, а в итоге – стоило возникнуть малейшим трудностям, как ты обвинила меня во всех смертных грехах! Ты же понимаешь, что мне сейчас и самому трудно, я отчаянно стараюсь найти хоть что-то, а ты только пилишь, пилишь, пилишь меня день за днем! – отец не выдержал и сорвался на крик. Оля у дверей опасливо вжала голову в плечи, даже не чувствуя холода. Тщедушный, худой отец казался совсем палочкой, нарисованной на неровном стекле двери, а мама сейчас меньше всего напоминала огромную стену – скорее, гору, которую не под силу преодолеть ни одному, даже самому отчаянному альпинисту.

– А что ты предлагаешь? Радостно продолжать тащить все на себе, и слова приятного не услышав! – разорялась мама, растрепанная, как баба-яга из Олиных сказок. От ее торчащих в разные стороны волос девочке хотелось спрятаться под одеяло, как совсем маленькой девчонке.– Ты хоть помнишь, когда последний раз говорил, что любишь меня?!

– Какое это вообще имеет значение сейчас?

– Вот именно, что тебе плевать! И на меня, и на дочь! Да черт бы с ним со всем, и с кашей, и с пакетами, мне просто нужно знать, что меня муж любит и поддерживает!

– Я не собираюсь из-за твоих глупых прихотей выслушивать всю эту чушь! – папа рявкнул и, круто развернувшись, дернул на себя дверь.

Оля не успела даже и дернуться – просто замерла, с огромными напуганными глазами, закутанная в широкую родительскую кофту, маленькая босая девочка на гладком холодном полу. Глаза отца опасно сощурились:

– Подслушиваешь, мелкая?! Тебя не учили, что так делать нельзя?!

– Я… Я только пришла, завтракать пора…

– Так иди и завтракай! – он почти крикнул и, отодвинув ребенка рукой, быстро вышел из комнаты, загремев чем-то в большой комнате. Оленька осталась стоять посреди коридора, обхватив себя худыми ручонками, с немой мольбой глядя на маму, напуганная и расстроенная, с замерзшим где-то глубоко внутри комком противных, склизких чувств.

Мама снова повернулась спиной к дочери, низко опустив голову и уперевшись расплывшимися, полными руками в сероватую столешницу кухонной тумбы. Впервые это зимнее утро не было натоплено паром чайника, на кухне не стояла горячая завеса, пахнущая лимоном и черным чаем, оладушками и вишневым вареньем из ягод, которые они собирали втроем жарким летом. В комнате было холодно, серовато-голубая кожа мамы на руках и шее, которые были видны ребенку, пустая плита и разбитая на полу чашка, ощерившаяся осколками окружающему миру, показывая кривые, острые зубья.

Оля потихоньку вскарабкалась на высокий стул, правая задняя ножка которого нещадно была скрючена от времени, отчего стул опасно покачивался. Подобрав под себя ноги, она накрыла белые коленки пушистой тканью, и примолкла, дожидаясь, пока мама обратит на нее внимание.

Время тикало, но ничего ровным счетом не происходило – под потолком мерно шли старые, пожелтевшие от готовки часы, мама стояла, баюкая внутри себя переживания и все крики, которые они с отцом посвятили друг другу, похожая на каменную статую. В животе у девочки заурчало от голода, она поежилась не столько от холода, сколько от напряженного воздуха, оставшегося в тесной кухне после ухода отца.

Мама отмерла, провела руками по лицу, будто пытаясь стереть скандал со своих налившихся слезами глаз и круглых щек, и наконец, обернулась. Она напоминала собственную серую тень, каштановые волосы свисали сосульками, прикрывая чахоточный румянец на бледном лице.

– Завтрак?.. – тихонько спросила Оля, и мама глянула на нее, как на нечто отвратительное. Замерла вновь, разглядывая девочку, как поселившуюся на кухне кучку зеленоватой плесени, а потом бросила отрывисто:

– Большая уже. Приготовь сама.

И вышла из кухни, сгорбленная, как старуха, поникшая и озлобленная. Оленька посидела немного, думая о том, что впервые мама так бросила ее прямо посреди этого стылого зимнего утра, и ушла. Просто ушла. Делать было нечего – спустившись со стула, как с собственного Эвереста, девочка поняла, что впервые в жизни мама не пожурила ее за голые ноги и не заставила надеть мягкие, теплые тапочки в виде медвежат. Оленька сбегала бы в комнату, но там находились родители, между которыми вновь творилось что-то ненормальное, а снова видеть их расстроенные и злые лица ей вовсе не хотелось. Поэтому, робко перебирая замерзшими пальчиками на ногах, девочка осторожно разожгла синий цветок газовой конфорки, зашипевшей от чадившей дымом спички, и с трудом водрузила тяжелый чайник на огонь.

Достать до какао не было никакой возможности – девочка сморщилась, готовая вот-вот горько расплакаться, только бы мама вернулась к ней и помогла. Но из гостиной что-то вновь грубо бросил отец, мама зашептала на него так яростно и горько, что Оля затолкала свои печали куда-то глубоко-глубоко. Не хватало расстроить маму еще больше, лучше уж самой приготовить себе завтрак. Поэтому доставать пришлось куцый, сероватый пакетик с черными пылинками чая, засовывать его в отцовскую кружку (ее чашка в форме тигренка стояла на верхней полке) и заливать бесконечно плюющимся кипятком из свистящего чайника. Несколько капель попали ей на руку, и Оленька ойкнула, едва не уронив на пол круглый белый бидон чайника.

Но чай поспевал в чашке, напитываясь горьковатой чернотой, пыша химическим ароматом клубники. Пока никто не видел, девочка позволила себе съесть сразу три конфеты, и, воровато оглядываясь, спрятала обертки поглубже в мусорное ведро. Чай был терпким, крепким, и Оленька, сделав пару глотков, отставила его в сторону, морщась, как от противного лекарства. Завтрак не задался, но сразу три шоколадные конфеты грели душу, хоть и зудело внутри беспокойство от ссоры в их маленьком доме. Родители все бубнили что-то в комнате, и девочка так бы и осталась сидеть в этой маленькой комнате, где наконец-то стало тепло, но контрольная и стихотворение про щенка не давали ребенку покоя, поэтому пришлось выходить из маленького форта, откуда только-только ушли крики и недопонимание.

Стоило ей появиться, глядящей на них исподлобья, настороженной, как маленький зверек, и все разговоры мгновенно умолкли, а комната наполнилась настороженной тишиной. Мама сидела в кресле, обхватившая себе руками, с дрожащими широкими щеками, будто бы ей было очень холодно, и сосредоточенно смотрела в окно. На секунду девочке показалось, что мама тоже любуется зимними узорами. Оленьке захотелось показать ей особо красивый виток ледяных разводов, где можно было рассмотреть мордашку мышонка, но, увидев стиснутые зубы и сжатые кулаки, она предпочла тихонько пробежать мимо.

Папа лежал на разобранном диване, застеленном сбившейся простыней в серовато-зеленых цветах, отвернувшийся к стене, а его спина ровным счетом ничего не могла сказать девочке. Напряжение в комнате было таким ощутимым, что даже Оля, просто проходящая мимо, почувствовала себя в чем-то виноватой.

Собираться ей тоже пришлось самой – долго путаясь в колготках и блузках, она в конце концов натянула темно-зеленые брюки вместе с розовой водолазкой, и дополнила все ярко-синим пиджаком. Раньше мама всегда советовала ей, что надеть, и никогда бы не согласилась на такой необычный эксперимент с самыми яркими вещами. В любой другой день она была бы в восторге от собственной находки и новаторского решения, но сейчас, когда за стеной родители молчали, и молчание это было таким темным и тяжелым, ее не радовали даже яркие одежки.

Оленька не умылась, не причесалась, не проверила тетрадки. Прошла мимо таких же застывших и окаменевших родителей, таща за собой тяжелый рюкзак, допрыгнула до выключателя, и неяркий свет вымазал стены сплошными тенями. Огромные ботинки никак не натягивались на голые ноги (девочка забыла в итоге надеть колготки), но когда замки с противным жужжанием все-таки сошлись, Оля выдохнула с огромным облегчением. Намотала шарф, бесформенный, огромной дохлой змеей повисший на ее тонкой шее, натянула на глаза пахнущую пылью шапку и с надеждой бросила взгляд в родительскую комнату.

Тишина там стояла гробовая, хоть гвоздями дверь как крышку заколачивай.

Оля с тоской посмотрела на массивный рюкзак, который ей всегда помогал забросить на плечи отец. Сейчас сумка нежно-розового цвета высилась, как целая гора, и девочке пришлось сесть прямо на пол, просовывая руки в лианы лямок, путаясь в толстой куртке и коротких ремнях, а потом с трудом вставать, перевешиваясь назад, грозясь вот-вот свалиться прямо на пол.

Негромко хлопнула дверь, отсекая родительский холод и яростные крики, которые стихли уже давно, но все еще звенели где-то под потолком тяжелым воспоминанием, прочно отпечатавшимся в детской памяти. Оленька прислонилась рюкзаком к темно-коричневой железной двери, позволив себе выдохнуть облачко теплого воздуха, белоснежного в продрогшем подъезде, и потихоньку пошла в школу, повторяя стихотворение о щенке, которое нужно было рассказать на первом уроке.

Улица встретила ее ледяным воздухом и россыпью снега в лицо, будто старый друг бросил снежок из-за угла, радуясь невинной шалости. Оле пришлось стереть рукой в пушистой варежке ледяные крупицы, протереть заспанные глаза и упрямо двинуться в путь, преодолевая буран, вьюгу и занесенные снегом дорожки с редкими цепочками следов первых прохожих. Она вышагивала, увязая в глубоких сугробах, но каждый раз упрямо вновь выдирала ногу из снежного плена и шла, шла, протаптывая новые тропинки, выпутываясь из хрупких объятий вьюжного ветра.

Дорога с мигающим пятном светофора вырисовалась прямо из темноты, и девочка остановилась как вкопанная, вспоминая отцовские уроки. Рюкзак упрямо тянул ее назад, но, просунув руки под тонкие лямки и потянув их вперед изо всех сил, Оленька удержалась на ногах, щурясь и в колком водопаде снежинок всматриваясь в красный свет.

Рядом замер мужчина в толстом пальто, беспокойно поглядывающий на наручные часы и пританцовывающий в завихрениях снега под одиноким, бесстрастным фонарем. Он дернулся, будто хотел перебежать дорогу в редкую паузу между летящими машинами, но вовремя одумался и остался стоять на месте. Бросил подозрительный взгляд на Оленьку, и та улыбнулась ему щербатой улыбкой.

Мужчина молча отвернулся.

Девочка несильно закусила губу, немного обиженная таким отношением. Что может быть легче, чем подарить незнакомому человеку утром улыбку, показав, что день всегда может стать лучше, чем он есть на самом деле? Девочка и сама чувствовала себя так, будто с утра на нее опрокинули ушат ледяной воды, и теперь тяжелые капли скопились холодной лужицей в груди, но улыбнуться чужому взгляду она хотела просто так, чтобы подарить надежду на хорошее настроение. А может, это просто потому, что улыбка у нее некрасивая…

Мимо цветными смазанными пятнами пролетали машины, холод пробирался прямо к голым ногам в неплотно застегнутых ботинках и щекотал кожу. Оля ежилась, стараясь стать как можно меньше, и дышала в шарф, где от теплого воздуха уже образовались ледяные наросты на пушистом узоре.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12