Ирина Потанина.

Труп из Первой столицы



скачать книгу бесплатно

Или вот еще случай был…

– Мечтаешь? – на плечо Коле легла тяжелая рука незаметно подошедшего командира.

– Никак нет, – вздрогнул Николай. И как только Игнат Павлович вечно умудрялся так тихо подкрадываться? – Рад, что все обошлось без происшествий, потому немного расслабился.

– Да, обошлось, – задумчиво глядя вслед поезду проговорил Ткаченко. – Но расслабляться рано. Чует мое сердце, нам еще этот клятый Съезд писателей крови попьет. А он у нас до начала августа. Но на сегодня все. Свободен. Тем паче, я смотрю, тебя уже заждались.

По хитрому прищуру начальника Николай все понял и обернулся. Светлана ждала у вокзальной стены, озаряя окрестности улыбкой и своим неизменно удивленным и лучистым взглядом. Уже вроде и темнеть начинало, и фонари еще не разгорелись, а Коля видел каждую Светину черточку так ясно, будто стоял от жены в двух шагах. Косы собраны колечками и заправлены под шляпку, дорожный рюкзак – старый Колин, матерью сто раз шитый-перешитый уже – оттягивает плечо, в руках неизменный узелок с провизией. Засияв, словно начищенный медный чайник, Коля кинулся к ней. Соскучился!

* * *

– Ты на вокзале, я – на вокзале. Вот я и подумала, зачем одной домой ехать? Дождусь тебя, заодно в демонстрации поучаствую. Возле театра Миссури – ну того, где нынче оперетта, в котором вечно нет билетов и аншлаг, – соорудили сцену из грузовика. Так хорошо украсили! И транспарант, и ленты, и цветы… Кто докладывал и про что, я конечно, не услышала – далеко стояла, сам понимаешь, какое там столпотворение, – но ощущение осталось самое праздничное. Это ж такое событие! Украина никогда не забудет! – громко щебетала Света. – Ой, да подожди ты, не ешь всухомятку. – Секунду назад она сама вложила Николаю в руки вареное яйцо, а теперь сама же забирала его обратно. – Пойдем в буфет, кипятка наберем!

– Мне в форме в питейные заведения заходить не положено, – вспомнил Николай.

– В привокзальные можно. Я специально приказы недавно просматривала. Видишь, я знаю о правилах твоей службы больше, чем ты! Вот если бы ты больше читал…

– …То меньше бы работал, и мы бы остались без довольствия.

– Кстати, ты знаешь, что хлеб снова подорожал? Вроде и по карточкам, а того и гляди, тоже станет недосягаемым… Ой… Ничего, что я про бытовуху? Ты же все равно меня любишь? Сейчас где-нибудь присядем, и я интересное рассказывать начну. Произошло много важного. Я все-таки зашла в гости к тете. Она такая, така-а-ая! – Как всегда, собираясь лишь обозначить тему, Света не выдерживала и принималась вываливать всю информацию сразу. – Не без сложностей, конечно. Например, батьку моего по-прежнему знать не хочет. Он, дескать, недостаточно активно строит социализм и вообще, нарочно запер себя в сельской школе, чтобы коммунистическому обществу должной пользы не приносить. Но в остальном она прямо вот настоящий человек-человечище! Заведует двумя писательскими библиотеками, между прочим! – Света тоже и работала, и училась на библиотекаря, причем этот путь она выбрала задолго до знакомства с теткой, потому совпадение профессий явно считала знаком судьбы. – Меня тетка Евгения приняла с интересом и, кажется, даже одобрила.

Порассказывала всякого про жизнь. И как до революции в подполье работала, и как потом в ссылке с мужем и детьми была. А сейчас она в таком доме живет, ты ахнешь! «Пятый Дом Советов», называется. Там что ни комната, то знаменитый старый большевик. Что ни квартира, то работник Совнаркома! – Тут Света сделала эффектную паузу и выложила главный свой козырь: – И ты не поверишь! Она дружит с Шолоховым! Знаменитый писатель, всем миром почитаемый, мою тетю в письмах ласково именует «мамушка». Я даже видела эти письма! Когда тетка Евгения заведующей отделом была в «Московском писателе», ей еще и 50-ти не было, то наткнулась на одну никем не читанную рукопись, присланную на рассмотрение. Это был «Тихий Дон» Шолохова. Ух, как она за него боролась, как грызлась с нежелающими рисковать, публикуя такую сложную прозу, коллегами. Да и с самим писателем ругалась, первую книгу «Дона» редактируя. Он, говорит, рубил с плеча. Она ему пару замечаний – а он всю главу уничтожает и переписывает. Если бы не моя тетка, «Тихий Дон» ни за что не опубликовали бы!

– Светик, да ты хвастаешься! – беззлобно поддразнил Коля.

Глядя на эту парочку, вслушиваясь в их реплики, наблюдая за пластикой, притаившийся за колонной Владимир Морской испытывал одновременно и острое умиление, и глухую боль. Оба белесые, чуть сумасшедшие, влюбленные, одухотворенные и старательно изображающие взрослых людей… В первый миг все это вызывало улыбку. Боль же появлялась оттого, что у самого Морского ничего подобного не вышло и уже никогда не выйдет. Избыток опыта и понимание человеческой психики ставили крест на способности так безоглядно увлекаться.

Света таки потащила мужа к буфету, и парочка непременно наткнулись бы на решившего перекурить в тени Морского, если бы тот не выскочил к ним сам.

– Мое почтение прелестному созданию! – Морской поклонился вечно смущающейся от подобных знаков внимания Свете и доложился Николаю: – Только избавился от этого ужасного мешка. Сотрудники камеры хранения, видите ли, тоже хотели проводить поезд и торчали у окон.

Света с Колей набросились с расспросами, и через пять минут троица уже весело хохотала над происшедшим.

– Бывшие жены – то еще наказание! – охотно и громко принялся жаловаться Морской. – Ладно, попросила проводить. Ладно, спихнула на меня вещи, а сама пошла в ресторан доложить о прибытии. Так ведь еще и скандал затеяла! А я, значит, расхлебывай. Когда услышал, что внутри мешка ящик с книгами, чуть не лопнул от злости. Я полчаса бедной проводнице голову морочил, рассказывая, как моя дама не сможет и дня прожить именно без этой части своего багажа, а тут – на тебе – книги!

– Погодите-погодите, – Светина доскональность никому не давала спуска. – А почему Двойра решила переезжать в Киев? Разве их больницу тоже переводят?

– Двойра? – Морской знал, что придется объясняться, но старательно оттягивал признание. Он был женат трижды, второй раз весьма мимолетно и совсем без последствий, поэтому, заслышав о «бывших женах», Света с Колей, разумеется, подумали о Двойре, с которой у Морского остались дружеские отношения и общая одиннадцатилетняя дочь. – Разве я говорил, что речь о Двойре? – Нужно было решиться и все рассказать. Признаться близким друзьям семьи, что семья распалась. Что их любимая Ирина – не жена Морскому больше, а их всегдашние шуточки, мол, «таких красивых пар не бывает!» больше не смешны. – Мы с Ириной развелись. Давно. А вот теперь и расстались. Навечно, – выдавил из себя он, ощущая, что, оформленный в слова, этот факт почему-то доставляет еще больше боли.

Воцарилась напряженная пауза. Для всех знакомых Морской и Ирина давно уже были образцом счастливой пары. Быть может, слишком импозантной и богемной, но незыблемой. На глазах у Светы, кажется, даже выступили слезы.

– Перестаньте, – растеряв всякое умение балагурить, прошептал Морской. – Не надо, пожалуйста, никаких комментариев и, тем более, сочувствий. Ирина решила уехать, а мой выбор – остаться. Я даже попробовал переехать в Киев, чтобы не сойти с ума, оставшись тут, где каждый перекресток напоминает мне об утраченных счастливых временах. – Морской мрачно усмехнулся. – Но нет. Переезд – не мое! Опять все эти «нас вами уплотнили, так что мы вам в суп плевать станем» от соседей, опять «волка ноги кормят» в редакциях. Мне 35 лет. Я все это уже проходил, хватит. Да и потом, куда ж я без Харькова? И как он без меня?

– А она? – Света обладала принеприятнейшим даром безошибочно спрашивать о самом наболевшем. – Ирина без вас как?

– Не знаю, – Морской резко отвернулся. Он устал об этом думать. Конечно, он волновался. Конечно, не представлял, как она справится. Но Ирина ведь знала, что делает, когда принимала предложение уехать. И, как бы ни пытался Морской закамуфлировать ее решение жизненной необходимостью, в глубине души он все равно понимал: его предали. Годы, проведенные вместе, как оказалось, ничего не стоили и никак не влияли на Иринино звездное будущее. Отгоняя обиду, Морской через силу улыбнулся и вслух сказал: – За Ирину не беспокойтесь! В последнее время отношения у нас совершенно охладились. Решение развестись и перестать обременять друг друга обязательствами было верным и благородным. – Аргументы явно не действовали, поэтому Морской решил перейти к более действенным репликам. – Подозреваю даже, что у нее давно есть кто-то другой, – сказал он и сам испугался сказанного. А вдруг правда? Огляделся с подозрением, смахнул морок и решил сам себя не накручивать: – Сменим тему, друзья! Вы, я так понимаю, тоже ждете, когда схлынет толпа? Думаю, минут сорок у нас еще есть до более или менее свободного трамвая. С удовольствием послушаю про ваше житие-бытие. Вы ведь к нам… то есть ко мне… сто лет уже не захаживали…

* * *

Домой Морской вернулся нескоро и в смешанных чувствах. С одной стороны, общение со Светой и Колей немного развлекло его, с другой – усугубило ощущение отчаянного одиночества. Горленки были словно из какой-то другой жизни. Минимум, с далекой планеты КИМ из фантастического романа Палея. Света собиралась писать письмо Сталину. Потому что ее тетка когда-то передала вождю письмо Шолохова, чем инициировала спасение множества людей от голодной смерти. О чем хотела писать Света? «Еще точно не знаю, но, конечно, о самом важном, потому что, имея возможность, нельзя бездействовать, а нужно непременно творить добро и заботиться о справедливости». Николай тоже радел об общественном: был искренне счастлив, что сегодняшнее мероприятие прошло на высоте, и день, который Украина никогда не забудет, был представлен Харьковом в наилучшем виде. Оба были полны планов и радужных ожиданий. На их фоне Морской, со своими гнетущими мыслями о решившейся на отъезд жене, выглядел отчаявшимся стариком и неудачником.

Пройдя в спальню, он оторопел. Едва прикрывшись пеньюаром, обнимаемая мягким светом ночника, в его постели сидела женщина. Она улыбнулась, как ни в чем не бывало, перелистнув страницу рассматриваемого журнала.

– Вы? – ахнул Морской. – Бросьте! В конце концов, это неэтично. Я только что окончательно расстался с супругой!

– Подумаешь, – раздалось в ответ. – Вы же сами говорили, отношения давно разладились. К тому же, она вам изменяет… Забудьте о ней и идите ко мне!

Морской схватился руками за виски и неожиданно для самого себя расхохотался.

– Не знаю, как Украина, а я эту ночь точно никогда не забуду! – провозгласил он и, послав к чертям сомнения, кинулся в манящие объятия.

2

Объять необъятное.
Глава, где вам запахнет Маяковским

Глубокой ночью в дверь первой квартиры двухэтажного коттеджа по адресу переулок Решетниковский, 3 резко и уверенно позвонили. С глухим рычанием Коля вскочил с постели и выглянул в окно. Не видно было ни зги.

– Что такое «зга»? – автоматически спросил он у поднявшейся было Светы. Жена улыбнулась, покрутила пальцем у виска, перевернулась на другой бок и сладко засопела. Еще бы! Вечер вчера был бесконечный! Пока Света рассказывала матери о поездке (и о слете библиотекарей, и о Москве, и о тете, конечно же), пока остригала Колины кудри почти под корень, вровень с обскубаным чубом (вот и недавно законченные курсы парикмахеров пригодились!), пока все остальное (ведь целую неделю не виделись!)… В общем, уснули всего пару часов назад.

За шкафом заворочалась мать.

– Спите, я разберусь! – бросил Коля в темноту, сгреб в охапку вещи и, на ходу одеваясь, помчался на лестницу.

Все в этом доме Коле нравилось – и канализация проведена, и душ имелся, и сарай для угля во дворе. Все, кроме удаленности входной двери и отсутствия личных звонков для каждой комнаты. По выведенным гигиенистами в допотопные двадцатые года нормам в такой квартире полагалось проживать одной семье, поэтому и звонок на входной двери должен был быть один, чтобы социалистический быт не порочить перед заезжими журналистами. То есть к кому пришли – не ясно, но изволь спускайся открывать, потому что, если потом окажется, что к тебе, то соседи еще неделю ворчать будут, что им пришлось тебя вызывать и беспокоиться.

Настойчивый звонок повторился.

«Сейчас все в квартире на уши встанут!» – подумал Коля, спускаясь на кухню. Щелкнул выключателем, глянул за окно. Черный «воронок» с выключенными фарами, двое в форме у двери.

– Это ко мне! – успокоил Коля дядю Сеню, высунувшегося из-за угловой двери.

– Не открывай! – зашептал сосед, наполнив пространство острым запахом перегара. – За Михалычем тогда тоже так пришли. Тоже ночью, тоже двое. И автомобиль тот же, по-моему. Больше Михалыча никто не видел. Не открыл бы, глядишь, все бы и обошлось…

– Не распространяйте пугальщину! – рассердился Коля. – Михалыч ваш злоупотреблял служебным положением. А нам с вами бояться нечего.

Что за народ? Ведь знают же, как дело было, а верят дурацким слухам про несправедливые аресты и обыски. Коля еще два года назад, когда в эту квартиру въехал и по случаю новоселья во дворе стол накрывал, подробно с соседями о происшедшем поговорил. И все тогда сошлись во мнении, что да, все правильно, Михалыч – он хоть и высокий начальник, но жук еще тот. Воспользовался связями и незаконно заселился в коттедж, где должны были жить исключительно заводские да фабричные рабочие. Причем, весь второй этаж себе заграбастал – целых две комнаты, хотя жил один с прислугою.

Таких удивительных квартир в городе было всего 70. В середине двадцатых годов, когда пошла волна мощного строительства, но еще не было ясно, что многоэтажное общежитие и многоквартирный дом куда удобнее и полезнее для социалистического быта, харьковские инженеры отстроили для рабочих небольшие коттеджи по модному английскому образцу. В доме два подъезда, в каждом по одной квартире, занимающей сразу два этажа. Внизу кухня, удобства и небольшая уютная комнатка, вверху – комната побольше, на два окна, и еще одна махонькая, зато с балконом. 45 квадратных метров, плюс чердак, подвал, сарай, балкон и собственный палисадник под окном. Большая тогда была шумиха со сдачей этих домов и заселением. Комнаты, как и было обещано, заселили заводчанами, распределили между профсоюзами железнодорожников, «Металлистом» и химиками. Текстильщикам тоже полагалось 5 %. Но в профсоюзе текстильщиков за дело взялся настоящий аферист, мало того, что по дружкам своим жилье распродавший, так еще и себя любимого двумя комнатами наградивший невесть за какие заслуги. В начале 30-х, когда этот тип был в разработке у Игната Павловича по совсем другим делам, заодно и на незаконно нажитую жилплощадь внимание обратили. Коля со Светой и с матерью – как раз самой, что ни на есть текстильщицей, отдавшей фабрике 30 лет жизни и все здоровье, – обитали тогда на Клочковской улице в полуразрушенной столетней хибаре, которая, как Коля с соседскими мужиками ни старались, никакому ремонту уже не подлежала. Смешно вспомнить! Чтобы нужду справить, приходилось через забор сигать, потому что деревянный домик с ямами для общественных нужд был общим на четыре дома, а до калитки пока дойдешь, так всякое случиться может. Особенно сложно Коле было первые годы после операции. Схлопотал огнестрел, расследуя то самое, так приглянувшееся ОГПУ убийство, чудом выжил и долго еще передвигался с трудом. А тут – сортир на соседней улице и всегда с очередью. В общем, подсобил тогда Игнат Павлович. Принес Колиной матери ордер на заселение в одну из оставшихся от афериста Михалыча комнат. Как подарок на свадьбу сына. Все честно. Мать всю трудовую жизнь на очереди стояла и комната ей, конечно, была положена. Тем паче, сын и невестка хоть и не у станка стоят, а служащие, но оба и работают, и учатся, и по всем показателям представляют из себя ту самую ячейку общества, про которую в газетах пишут, что надо поддерживать… Во вторую комнату заселили товарища Наймана, немецкого инженера, приглашенного к харьковским заводчанам для обмена опытом еще до того, как скотину-Гитлера назначили рейхсканцлером, и отношение СССР с Германией резко разладились. Внизу же еще с «михалычевских» времен осталось жить семейство дяди Сени – жена, две дочери-школьницы и взрослый уже сын. В целом, очень даже дружные соседи.

В дверь позвонили в третий раз. Коля встрепенулся и наконец открыл. Ребята оказались знакомые.

– Срочный вызов, собирайся, поехали! Вещей дня на два брать сказано.

Коля кивнул и пошел собираться. На лестнице столкнулся с полусонной Светой, накинувшей плащ поверх ночной рубашки. Поняла с полуслова, вопросов мужу задавать не стала, а обратилась сразу к гостям:

– Может, кофе выпьете? У меня запасы желудевого теперь есть. В Москве угостили. И вкусно, и полезно, и на ночь можно пить… Хотя вам, наверное, все равно, что ночью, что днем…

Ребята были что надо: совестливые и тактичные, до чужих запасов не жадные. Поблагодарили за заботу, сказали, что будут ждать на улице, ушли.

– Ой, дура-девка! Этим все равно, что желудевый, что какой – все равно не подохнут, – снова высунулся из своего логова дядя Сеня. – Они у ней кормильца отбирают, а она их кофеем баловать собралась.

Света, беззлобно кинув в ответ что-то о вреде выпивки и глупости, заторопилась наверх помогать Коле собираться.

* * *

Бывают такие приказы, исполнять которые – сплошные мучения, вдобавок еще и совершенно незаслуженные. Уже несколько лет, как в темное время суток сотрудникам правоохранительных органов при исполнении запрещалось ходить поодиночке. Понятно, что были когда-то прецеденты с нападениями и кровавыми расправами. Но нынче же уже не 32-й и даже не 33-й. Продовольствие уже никто не собирает, прошлые ошибки признаны и объявлены перегибами. Психоз спал, отношение гражданских к органам нормализовалось… Можно было бы и отменить тот приказ. Но нет! Вместо того, чтобы выскочить из авто и пробежать через двор, Коля был вынужден объезжать с ребятами здание и сдавать машину в гараж, чтобы потом всем втроем бежать в кабинет к Игнату Павловичу. «Срочный вызов» называется!

В кабинете начальника было так накурено, что Коля не сразу понял, кто сидит за столом. Неужто сам товарищ Журба? Не показалось ли? Знаменитый начальник угрозыска, потерявший когда-то в схватке с бандитами глаз и по сей день нещадно ломающий планы преступного мира, коротко кивнул доложившимся, разрешил войти и скомандовал «вольно».

– Если быстро не разберемся, все под суд пойдем! – закончил он мысль, обращаясь к сидящему напротив Игнату Павловичу.

– Вас понял! – устало кивнул тот. Потом обернулся к ребятам. – О! Горленко мой, уже, кажется, подготовился, – Игнат Павлович взъерошил свой затылок, поясняя, что шутка была о новой «почти лысой» прическе Николая. Потом посерьезнел и дал вводную: – В Полтаве обнаружен пренеприятнейший труп.

– Хорошо! – не удержался Коля, предвкушая настоящее дело, но тут же понял, что сказанул лишнего и принялся оправдываться: – Хорошо, что не у нас, я имею в виду.

– В том и дело, что труп – наш, – рубанул Игнат Павлович. – Приехал в отправленном нами, сто раз проверенном, правительственном – на секундочку! – поезде. Киев о нем и слышать не хочет, им сейчас вообще не до подобных глупостей. К ним в период неслабого разгула бандитизма внезапно множество обеспеченного народа привезли, им теперь год еще не спать, налаживать взаимодействие. Полтава, где труп обнаружили, честно призналась: «Мы такое расследовать не сможем» и согласилась лишь без лишней шумихи забрать труп с вещдоками на краткосрочное хранение. Время смерти, похоже, – момент отправления поезда. Так что произошло все буквально на наших глазах и уж точно на нашей ответственности.

Коля с ребятами ошарашенно переглянулись. Все трое – Коля в форме, а ребята в штатском – в момент отправки поезда находились на перроне. Все трое не видели ничего подозрительного. Проверкой пассажиров и провожающих занимался другой отдел, но сомневаться не приходилось – отбор проходил очень тщательно. Все подступы к поезду при этом были под контролем милиции. Неужели все же без происшествий не обошлось?

– Сейчас у нас три задачи, – говорил Игнат Павлович. – Обеспечить делу секретность, чтобы мнение о безупречности отправки поезда не пострадало. Как можно скорее разобраться, что случилось. И, само собой, наказать виновных. Если не найдется какого-то оправдывающего промах органов обстоятельства, то виновными, в том числе, будем и мы. Правильно я говорю, Михаил Николаевич?

Журба отмахнул клубы дыма от здорового глаза, пристально глянул на присутствующих и, коротко кивнув, разрешил Игнату Павловичу продолжать.

– Обстоятельства смерти самые что ни на есть загадочные. Дама одна в купе. Сидит за столом, в руках красноречивая и даже сильно смягчающая обстоятельства записка: «Простите, я неважно себя чувствую». В голове – пулевое отверстие.

– Самоубийство? – с нескрываемой надеждой хором выпалили слушатели.

– Стреляли в затылок. Хотя, может, и в левый висок, но жертва дернула головой, отворачиваясь. Дама правша. При всей изобретательности и хорошей растяжке так для самоубийства не изогнешься. Да и револьвер не нашли, если это, конечно, был револьвер. Я пересказываю слова наших полтавских коллег, потому будет много допущений. С момента, как труп последний раз видели живым, до Полтавы за стенкой в купе проводников сидел наш информатор. Верный, надежный человек. Проводником всю жизнь работает, с нами сотрудничает почти столько же. Клянется, что не слышал выстрела. А это вам не шепот или шаги, это очень громкий характерный хлопок. Отсюда делаем вывод – убили в момент, когда поезд тронулся. Тогда играл оркестр и тарелки били особенно звонко. Слившись с ними, звук выстрела был бы замаскирован.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7