Ирина Потанина.

Пленники Сабуровой дачи



скачать книгу бесплатно

© И. С. Потанина, 2020

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2020

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

* * *

К началу октября 1943 года стало окончательно ясно, что Харьков покрыт ранениями, несовместимыми с жизнью.

Больше двух лет его уничтожали бомбардировками. Рвали на части ключевые магистрали и коммуникации. Отступая – минировали. Отвоевывая – крушили артиллерией и душили в кольце городских боев. Четырежды город переходил из рук в руки, и всякий раз на алтарь новой власти ложилось множество мирных жизней, а халатность растерянных администраций усугубляла царящий вокруг хаос.

Но Харьков не сдавался. Собрав последние силы, он не позволял рухнуть наполовину разрушенным зданиям, держал в строю мостовые и оберегал хрупкие деревянные настилы, сооруженные жителями вместо взорванных мостов. Лупцуя порывами ветра вывески на чужом языке, он терпеливо ждал. Ждал, когда к нему вернутся, наконец, свои. Те, кто по-настоящему любит и понимает свой город.

И вот свершилось. Линия фронта отошла достаточно далеко. Наряду с громогласным «Все для фронта! Все для победы!» зазвучало заветное «Всі на відбудову рідного Харкова!». Городу срочно – увы, скорее, как священников, чем как врачей – вызвали родных архитекторов. Принимая последний вздох у разрушенных кварталов, они растерянно констатировали: «Тут придется сносить, это уже не спасти, сюда лучше не подходить, пока не пройдет окончательное разминирование…»

Город знал, что они делают все возможное. Знал, что память о нем обязательно сохранят. Он был рад встрече и даже подбадривал потихоньку: «Все получится! Давайте уже, режьте-ампутируйте! Обещайте, что отстроите заново ничуть не хуже, чем было!»

Милый довоенный город, который все знали и любили, восстановлению не подлежал. Оставалось лишь набраться мужества, чтобы признать это и с новыми силами кинуться в бой с окружающей разрухой.

Харьков умер. Да здравствует новый Харьков!

Глава 1
След немецкого сапога


– Не смотри! – шикнула Ларочка и ринулась вперед, резко выпрямив спину. Маленькая, тонкая, стремительная – она хотела выглядеть уверенной и гордой, но несмотря на строгую косынку и недавно где-то раздобытый новый плащ больше всего походила на деловитого воробья. Ведро воды, которое она тащила, вцепившись обеими ладонями в деревяшку ручки, казалось на фоне Ларочки громадным. Женька – даром что младший брат – нес два точно таких же, но в его руках они смотрелись нормально.

Брат с сестрой как раз начинали нелегкий путь домой от колодца на Журавлевке. Женька ускорился следом за Ларочкой, но, разумеется, не выдержал и обернулся туда, куда было сказано не смотреть. У обожженного клена, картинно облокотившись спиной на безжизненный ствол, стояла укутанная тысячью разноцветных тряпок странная женщина.

Одной рукой она сжимала закрывающий лицо веер, другой – поправляла резинку на чулке, как бы невзначай обнажив ослепительно белое бедро.

– Кто это? – стараясь скрыть волнение, прошептал Женька.

– Повія! – Несмотря на все пережитое, Ларочка так и не научилась употреблять грубые слова. Зато презрения в ее интонации было более чем достаточно. – Немцев за деньги по публичным домам развлекать больше не требуется, так они на улицах к красноармейцам цепляться вздумали! В центре истребительные батальоны их гоняют, а тут – сам видишь.

Женька таких тонкостей городской жизни еще не знал, потому что вернулся в Харьков всего два дня назад. До войны подобные гражданки в городе не водились (Женьке в 41-м уже целых четырнадцать лет было, если б водились, запомнил бы обязательно!), во время эвакуации в детдоме ни о чем таком никто слыхом не слыхивал, а потом, когда в марте Женька с сестрой перебрался в освобожденный Харьков и попал прямиком под фашистов, пришлось спешно ретироваться в село к родичам. Там, конечно, бывало всякое. Но в яркие тряпки якшающиеся с немчурой селянки не рядились и веерами отродясь не обмахивались. Когда односельчане плюют тебе вслед, а окрестная пацанва закидывает камнями, голые ноги особо не подемонстрируешь. Даже когда немецкий офицер застрелил тетю Клаву за то, что назвала «немецкой подстилкой» приехавшую с ним харьковчанку, селяне продолжили, как это называлось, «учить бойкотом бесстыжих немецких овчарок». А горожане, видать, давали слабину, раз тут подобные личности чувствовали себя вольготно. И ведь надо же – такая черная душа и такие белые ноги… Женька невольно потер локтем карман, в котором хранил личные сбережения.

– Даже не думай! – рассекретила брата Ларочка. – Если мать не убьет, то от какой-нибудь стыдной болезни помрешь сразу! Совсем, смотрю, распустился ты там у бабушки Зои…

– Понял. Не думаю, не смотрю, – покладисто отрапортовал Женька и тут же решил передохнуть, опустив оба ведра с водой на землю. Бросив взгляд из-под локтя, он увидел, как странная гражданка убрала веер. Под бантом попугайской шляпы оказалось красное, воспаленное лицо безумной старухи.

– Пойдем уже, горюшко луковое, – тихо позвала его сестра.

Вообще-то Женька старался Ларочке не перечить. Не от послушания, а чтобы не огорчать. Сестра, хоть и была старше всего на четыре года и в детстве братом почти не интересовалась, в самое сложное время сумела заменить в семье и мать, и отца. Когда Женька с Ларочкой остались одни в голодном, сотрясающемся от вражеских авианалетов Харькове, сестра проявила чудеса стойкости. Бабушка к тому времени уже несколько месяцев как умерла. Женькин папа Яков уже был на фронте. А тут и маму – знали ведь, что она врач, и притом хороший – тоже отправили на войну. Сестра не растерялась: ходила с Женькой по окрестным деревням на менку, чтобы хоть как-то прокормиться; устроилась санитаркой в госпиталь, чтобы иметь право на эвакуацию. А когда дело дошло до отъезда, узнала, какие надо пороги обивать, чтобы добиться разрешения увезти брата с собой. В Нижнем Тагиле, правда, жить Женьке пришлось в детдоме, но Ларочка брата не забывала – навещала, подкармливала, подбадривала-расспрашивала… Один раз ей даже довелось спать на улице: вырвалась к Женьке после тяжелой смены в госпитале слишком поздно и вернулась в свое переполненное людьми и холодом общежитие уже после десяти. А после десяти – не пускали. Женька, кстати, на Ларочкиных визитах совсем не настаивал, ведь взрослый уже. На вопросы отмалчивался или отвечал, что живет хорошо – зачем зря сестре нервы портить. Но она и сама все понимала: всякую свободную минуту тратила на поход в детский дом, а с каждого куска хлеба откладывала немножко для брата.

– Так-с, – Ларочка вслед за Женькой поставила ведро на землю и остановилась, разминая кисти рук. – Мое самое нелюбимое место. Тут нужно решить – то ли в обход на гору идем, то ли по короткому пути, по лестнице. Но там ступенек двести, не меньше. Что выбираешь?

– Какой уж тут выбор? – скривился Женька. – Мое мнение ты знаешь – я сюда вообще не спускался бы. На площадь Дзержинского к общему крану и ближе, и интереснее. Не зря же про него в газетах пишут. Раз починили-запустили – надо пользоваться. К тому же запас у нас еще есть. Можно было вообще никуда не ходить – со дня на день дома воду дадут, и выйдет, что мы зря ходили.

Женька знал, что водопровод в Харькове восстановили меньше месяца назад и всего в нескольких местах. «Из 104-х довоенных скважин работоспособны только 5. К счастью, на заводе «Красный Октябрь» нашлись и необходимые для запуска системы 5 электромоторов» – писали в сентябрьской газете о начале восстановительных работ по подаче воды населению.

– На Дзержинского не хочу, – уже не в первый раз озвучила сестра. Зато, наконец, соизволила внятно объяснить свою позицию: – Не факт, что как раз как подойдет твоя очередь, воду не перекроют. Сам понимаешь, период ремонта – значит, перебои постоянные. Колодец надежнее. К тому же у колодца за водой на очередь минут сорок уходит, а на площади люди и по два с лишним часа стоят.

– Да ладно, – хитро подмигнул Женька. – В очереди постоишь – себя покажешь, на других посмотришь. Верный способ с кем-то познакомиться!

Ларочка усмехнулась, отмахиваясь. Женька цитировал наставления мамы, которая в последнее время была озабочена устройством личной жизни «неоправданно одинокой для таких внешних данных и двадцати лет» дочери и частенько говорила глупости, над которыми Женька с Ларочкой украдкой посмеивались.

– А домой нам воду точно еще не скоро дадут, – продолжила серьезную тему сестра. – Указ есть специальный – приведите, мол, здания в порядок, тогда и воду получите. Подключать к водопроводу будут только тех, у кого внутри дома трубы исправны. А у нас в подвале сам знаешь, что делается: что ни труба, то сплошная ржавчина. И ремонтировать некому. Не дадут нам ничего – кому охота драгоценную воду на течь в трещинах растрачивать?

– А я ж говорил, отпустите меня учиться на что-то полезное, – не упустил возможность поворчать Женька. – Стану слесарем – половина проблем решится. А вы все – «школа, школа»… Да кто сейчас в девятый класс-то идет? Только белоручки и бездари!

Ларочка гневно сверкнула глазищами и помрачнела, как обычно, при упоминании Женькиного нежелания учиться. Буркнула зло:

– Не для того наши кровь проливали и Харьков освобождали, чтобы ты сейчас носом крутил. Не забывай – немцы считали, что больше четырех классов образования порабощенному населению ни к чему. Хотя бы назло им…

– Не начинай, – перебил Женька. – Сама знаешь – в газетах пишут одно, а на деле совсем другое было. В нашей школе все классы, вплоть до седьмого, функционировали, да еще и музыкалку некоторые ребята посещали.

– Согласна, – сестра решила зайти с другой стороны, – тут газетчики слегка преувеличили. Но ты пойми: одно дело – семилетка, другое – старшие классы. И потом, сам знаешь, уж кому-кому, а нам, по их немецкому разумению, не то что учиться, даже жить положено не было.

Вообще-то Ларочка была права – хотя бы назло мерзкой антисемитской политике следовало стать кем-то великим, а для этого, возможно, нужно было застрять на немного в звании школьника. Женька, собственно, и застрял, но пока никакой реальной пользы от занятий не ощущал, втайне мечтал о мореходке, а вслух – о нужной для семьи рабочей профессии.

– Отдыхаете? – Рядом остановилась незнакомая женщина в белом платке. В отличие от Женьки, она не побрезговала коромыслом и потому выглядела сейчас куда менее утомленной. – Я тоже здесь в тенечке всегда перед подъемом стою. Решаю, как лучше пойти. Хорошо, сейчас только о своих силах думать надо, а раньше ведь пойди еще угадай, где немцы со своей засадой притаились.

– Это точно, – доброжелательно кивнула Ларочка и отодвинулась, чтобы женщине было куда поставить ведра. А потом пояснила для Женьки: – Бывало, из последних сил дотянешь свою воду до верха, а там уже немецкая машина стоит. И отбирают ведра у всех, гады. У них был транспорт, позволяющий съездить набрать себе пару бочек воды, но они предпочитали пользоваться работой горожан.

– Я бы им воду не отдал, – Женька гневно сжал кулаки, представив подобную ситуацию. – Или отдал бы, но предварительно обязательно бы в ведро плюнул!

– И не такое бывало, – встрял в разговор какой-то мужчина, тоже решивший отдохнуть между ступенькам. – Я как-то шел, а фриц остановил и жестами объясняет, хочу, мол, сапоги помыть, хорошо, что у тебя вода имеется. Я предложил полить ему на ноги из ведра, но он сунул мне в чистую воду свои сапожищи. Гад!

– Да-да, сволочи они все, – подтверждающе заохала женщина. – Первые немцы, может, еще ничего были, но эти эсэсовцы, что во вторую оккупацию пришли, – звери и нелюди. Дочку мою к себе в рабство угнали, – рассказчица неожиданно всхлипнула. – А я доказывай нашим теперь, что моя девочка добровольно никуда бы не поехала, а то, что заявление от нее, подписанное 42-м годом, где-то в архиве нашлось, так это подделка. Всех ведь на бирже труда заставляли подписывать какие-то бумаги…

Мужчина вдруг сник, развернулся, сошел со ступенек и пошел в обход, по дальней дороге. Остальные тоже снова взяли ведра.

– Глянь, как мужик помчался, – шепнула Ларочка брату. – Видать, не хочет рядом с матерью угнанной девушки идти. Боится, как бы свою драгоценную честь не запятнать. Столько их сейчас развелось – боящихся запачкаться. Смотреть противно…

Тут Женька был полностью согласен с сестрой. Хотя бы исходя из того, что видел в селе. После освобождения новоприбывшие на старожилов смотрели с подозрением и на контакт с ними не шли, явно опасаясь быть замеченным в связях с тем, кто жил под оккупацией. То есть не тех сторонились, про кого всплыло что-нибудь поганое, а тех, про кого теоретически могло бы всплыть. Особо противно от этого делалось еще и потому, что заступиться за честных селян было некому – все мужики, как только наши село освободили, сразу ушли добровольцами в Красную армию. Женька тоже, наверное, ушел бы, но в дни освобождения они с бабушкой Зоей по случайности в селе отсутствовали – ходили на станцию продавать редиску, ночевали у знакомого сторожа, а когда домой вернулись – там уже были наши и почти никого из знакомых мужиков. Даже дядя Гриша, который жену больную лежачую по логике вещей никак одну дома оставить не мог, и тот воевать пошел. Узнав про то, бабушка Зоя ужасно взволновалась, собрала все имеющиеся в доме сбережения, отдала Женьке и сказала:

– Что хочешь делай, кого хочешь подкупай, но доберись в город к матери. Тебя тут с минуты на минуту тоже на войну заберут, а зачем мне такая ответственность?

Женька и рад был пойти – давно уже в город порывался сбежать. Проследил только, чтобы все подозрения про бабушку Зою отмели: формально она немного работала у немцев переводчицей, но вообще-то всегда только нашим и помогала – двух партизан лично спасла, на допросе представив их ответы немцам так, что подкопаться было не к чему, трех односельчан, на которых от своих же жалобы поступили, уберегла, неверно переведя донос. Хорошо, что этим добрым делам быстро нашлись свидетельницы, и бабушку Зою в связях с немцами обвинять перестали.

– Хочешь, еще отдохнем? – прервала воспоминания Женьки заботливая сестра. – Я ведь знаю – плечо у тебя так и не зажило окончательно.

Про плечо Ларочка помнила правильно – после давнего перелома (Женька тогда подрался с детдомовскими уголовниками, а сестре сказал, что упал) оно срослось неправильно и периодически сильно болело. Но отдыхать все равно не хотелось – чем быстрее эти мучения кончатся, тем лучше.

– Я нормально иду, – отрезал он. – Ничего не болит, не устал и уставать не собираюсь. До Победы так точно. – Тут он придумал, как переключить сестринское внимание, и быстро спросил: – А ты-то как? Не представляю, как ты эти ведра сама полгода таскала.

Женька снова подумал о том, как много сделала для него Ларочка и насколько мало он сам мог быть ей полезен. Сестра и плечо ему лечила тогда, и потребовала, чтобы Женьку в другой класс перевели, и главное, когда в феврале пришло письмо с известием, что после тяжелого ранения мама была комиссована в только что освобожденный Харьков, Ларочка сразу славно все придумала. Выяснила, что санитарная бригада из соседнего города выезжает на помощь харьковским медикам, и напросилась с ними. Да еще и думать не думала уезжать сама, не оставила Женьку помирать от голода и придирок детдомовской братии, а предложила поехать вместе. Доказывала в кабинете директора, что это вовсе не авантюра и безумие, что мама их в Харькове ждет, что Женька максимум через месяц – ну сколько еще можно до Харькова добираться-то? – снова приступит к школьным занятиям, поскольку – «вы что, газет, что ли, не читаете?» – в Харькове несколько школ уже открылись и принимают старшеклассников. Доказала, отстояла брата, не бросила. Погрузились в теплушку и отбыли по направлению к родному городу. Маму в Харькове нашли и зажили бы хорошо, как люди, если б в середине марта проклятые немцы снова город не захватили.

– Во-первых, не полгода, – ответила Ларочка на вопрос, – а всего пять с половиной месяцев. В конце марта, как это ни удивительно, еще снег стоял, мы его топили и проблем с водой не было. Во-вторых – не сама. Мне часто помогали. Те же «татаркины дети». Повезло нам, как ты знаешь, с такими друзьями.

На этот раз в голосе сестры не было ни капли сарказма. «Татаркиными детьми» еще до войны в школе шутя называли одного Женькиного одноклассника и трех его братьев-погодков. Жили ребята аж на Плехановской, но в школу ходили в центр, по месту работы отца. Мама «татаркиных» – черноглазая, улыбчивая тетя Женя – была родом из Дагестана. В Харьков она переехала к мужу давным-давно, но по-русски говорила мало. Зато так ласково, что Женька «татаркиным» всегда завидовал: обычные мамы никогда в школу ни ногой, вечно на работах пропадают, а эта приходила почти каждый день, раздавала детям и их друзьям сладости, радовалась, совершенно не таясь, что ее угощения детям по душе, и не прикидывалась серьезной, как другие взрослые. Тетя Женя – на самом деле у нее было сложное имя Джавгарат, но она разрешала сокращать – тогда еще не понимала некоторые русские слова, поэтому отец «татаркиных» был единственным мужчиной, который приходил на школьные родительские собрания. И помогал по хозяйству в классе, если такое требовалось. Этому Женька тоже немного завидовал – его собственный папа был большим начальником у себя в отделении и мастером на все руки в своей медицинской области, но на какие-то простые, всем заметные вещи, которыми можно было бы гордиться – гвозди там в пол Женькиного класса получше поприбивать или забор покрасить, – его не хватало.

Отец «татаркиных» погиб в самом начале войны. Отвел семью в убежище во время воздушной тревоги, вышел во двор покурить – и все. Бомба… Собирали его, говорят, по частям со всего двора. Хоронить – хотя уже такое время было, что похоронами особо не занимались – пришли всем классом. Захоронили просто в ближайшем парке под грушей, зато с искренним от всех пришедших уважением. Тогда-то Женькина мама с мамой «татаркиных» и подружилась. И дружила до сих пор, хотя более разных по характеру и жизненным принципам мам найти было невозможно…

– Что еще за новости?! – внезапно воскликнула шедшая впереди женщина – та самая, что жаловалась на немецкие засады. Остановилась, оглянулась, растерянно поправляя свой белый платок.

На пятачке возле конца лестницы стоял грузовик с красноармейцами. Выдергивая из поднимающихся по ступенькам граждан по одному, они подзывали их к машине и приказывали сливать воду в стоящие у кузова бочки.

«И ведь уже на Лермонтовской, уже почти дома!» – с досадой подумал Женька. Нехорошо сощурившись, он смачно шмыгнул носом и, вспомнив разом все лихие детдомовские привычки, приготовил слюну для плевка.

* * *

– Тут важно помнить, кто первый начал, – Лариса спешно подбирала слова. – Всякое сейчас, во время войны, может показаться. Но надо понимать, за кем правда. Кто, гад, пришел на чужую территорию, оккупировал чужие земли и глумился, а кто – освободитель, по праву на помощь горожан рассчитывающий. – Слова эти звучали, может, несколько наигранно, но прокомментировать происходящее для Женьки следовало обязательно. – В данном случае мне воды совсем не жалко!

Окончив речь, Лариса подмигнула брату и, не дожидаясь приглашения от красноармейцев, поскорее юркнула к бочке. Существовала слабая надежда, что воды грабителям надо не так уже и много, и, если Ларочка и женщина в платке отдадут свою, то Женька с двумя ведрами спокойно пойдет домой. С женщиной потом можно будет одним ведром поделиться…

– Малец, ты куда? – тут же окликнул пытающегося просочиться к дому Женьку белобрысый солдатик. По возрасту окликающий был едва старше окликаемого, потому глупое «малец» звучало довольно унизительно.

«Ой, мамочки! Только б не сорвался, только бы…» – пронеслось в Ларисиных мыслях.

Этот панический страх за Женьку – леденящий, окунающий душу в пропасть и вызывающий то рези в животе, то дрожь в коленях – преследовал Ларису с того самого дня, как маму забрали на фронт. Умом Лара понимала, что страхами делу не поможешь, но все равно каждую минуту с ужасом думала, что не справится с навалившейся ответственностью, сделает что-то не так, испортит младшему брату жизнь. И ведь не зря в себя не верила! Взять хотя бы то глупое авантюрное зимнее решение ехать в только что освобожденный Харьков к матери. Женька молодец. Не подвел, не отправил сестру одну в дальнее странствие. Она только предложила, а он сразу: «Здорово! Едем!» И смотрит так преданно, будто и не боится из тыла в прифронтовую зону ехать. А бояться, конечно, было чего. Едва они с Женькой до Харькова добрались, так сразу самое пекло началось, а через три дня в город уже вошли эсэсовцы.

И самое глупое – Ларисины страхи за Женьку, несмотря на появление рядом матери, ничуть не уменьшились. Да и сейчас, с приходом в Харьков Красной армии, тоже еще не прошли. В свои шестнадцать брат был слишком рослым и не в меру горячим. Лара опасалась, что по ошибке его возьмут на фронт. Вон Боренька «татаркин» ушел же недавно добровольцем. Соврал, будто ему не пятнадцать, а семнадцать лет, и поминай как звали. Он в семье хоть и приемный сын – мама «татаркиных» его приютила, когда родных Борькиных родителей фашисты вместе с остальными евреями в гетто увели, – но все равно тетя Джавгарат, когда на фронт его провожала, так плакала, так плакала… Она, когда узнала, что Боренькиных родителей в гетто расстреляли, клятву себе дала, что парнишку сбережет. Где четверо сыновей, там и пятеро, никто и не заметит, что их больше стало. А что обрезанный (и такие проверки бывали, говорят), так «татарин» же – в первый раз в жизни пригодилось, что все вокруг дагестанских мальчишек «татаркиными детьми» зовут. Никто не придерется! И не придрались ведь! Только оказалось, что в то же самое время Боренька дал клятву за родителей отомстить, потому с приходом наших в Харьков удержать его от фронта не было никакой возможности.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

сообщить о нарушении