Ирина Островецкая.

Хочу быть содержанкой



скачать книгу бесплатно

Вот, Алина сумела стать моей самой близкой подружкой, с которой я готова была разделить последнюю горбушку. Я учила её работать, потому, что, после работы в Казахстанских аулах, эта девочка ничего не умела делать. Я приглашала её к себе домой, а когда умерла моя мама, она присутствовала на поминальном обеде, и, воочию, убедилась, в том, что я не врала, рассказывая о своих влиятельных родителях. Она сама своими глазами увидела, кто пришёл к нам на поминки. Она говорила, что завидует тому, что у меня такая шикарная квартира в престижном районе города, что у меня были такие, почитаемые всеми, родители, тихо злорадствовала моим потерям, но вслух своих мыслей не выражала. Она завидовала решительно всему, что меня окружало, но я опять ничего не видела. Иногда мне начинало казаться, что она не прочь занять моё тело и жить моей жизнью, но я гнала от себя такие страшные мысли. Она же, просто – моя подруга…

В дальнейшем Алина разошлась со своим мужем, подражая мне. Зачем, я так тогда и не поняла. Я жалела её, и её, маленьких, тогда, детей, устраивала её ночлег, прятала от разъярённого мужа, который безжалостно и безвозвратно откатывался в прошлое, не смотря на его героические усилия сохранить семью. Он любил жену и детей, и самоотверженно сражался за дорогих ему людей. Я не понимала и не приветствовала его усилий. Наверное, я не имела никакого права на свои умозаключения, но так сложилось. Объяснений мне нет…

Алина казалась мне тогда такой хрупкой и незащищённой, такой ранимой и не приспособленной к жизни в большом городе. Она часто сетовала на то, что с ней никогда никто не хотел дружить, и так естественно рыдала при этом, что не поверить ей было просто невозможно! Я жалела её, находила интересным собеседником, и верной подругой. Мы подружились, мне казалось, по-настоящему. Я верила, что и она протянет мне руку помощи, если вдруг, но однажды «вдруг» пришёл, а помощи не последовало, наоборот, меня начали топить, и самой первой в очереди желающих была Алина!..

Да, много у нас было общих точек соприкосновения: и книги, и театры, и фильмы, и выставки, и картины, и другие произведения искусства. Не всегда я была согласна с моей новой подругой, но ссор у нас не возникало никогда. Я была уверенна в том, что мы с Алиной просто по-разному воспринимали ту, или иную информацию, и не заморачивалась над вдруг вырывавшимися у неё высказываниями. Я тогда старалась не замечать её жгучей зависти. Из-за такого ссориться глупо, думала я, повзрослеет, наберётся опыта, заработает авторитет, поймёт.

Я не обращала внимания на то, что Алина абсолютно во всём подражала мне. Часами высиживала в моём кабинете и наблюдала за моей работой. Ни один вопрос тогда не закрался в мою глупую голову! Она держалась, как я, говорила моими словами, читала те же книги, а потом обсуждала их со мной, выясняя моё мнение о поступках героев той, или иной книги, яростно отстаивая свою точку зрения, хоть и знала, что не всегда была права, старалась вести себя на работе, и вне работы, подобно мне.

Странно, не правда ли? Я не обращала внимания на её чудачества и не придавала значения тому, что Алина абсолютно во всём копировала меня. Только, вот, жизнь она всегда переводила на деньги, оценивая решительно всё: определяла стоимость картин, и высчитывала, сколько долларов получит на руки художник, если «толкнёт» своё произведение, а сколько заграбастает режиссер, когда пройдёт удачный прокат той, или иной картины. Она с шуткой хваталась за голову от предполагаемых сумм, и изъявляла желание заработать не меньше. Свою работу Алина ценила очень высоко, и сердилась, когда ей в глаза говорили, что она не корректна.

«Кто же будет терпеть гадости? Неужели она этого не понимает?» – недоумевала я и продолжала не придавать значения её нервозности, сочувствовала, сострадала подруге, продолжала помогать ей во всём, подсказывала, где только могла подставиться. Я не видела в ней злой, безжалостной хищницы, не понимала, что она так хотела быть похожей на меня, будто стремилась и жизнь свою прожить вместо меня, выкинув меня же из моего тела. Дурочка, если бы она знала о моих болезнях! Я не рассмотрела её намерений. Мне казалось это несусветной глупостью…

Закончились восьмидесятые выводом наших войск из Афганистана. Начало девяностых ознаменовал странно, казалось, на ровном месте, без видимых причин возникший путч и развал Советского Союза. Сменился президент, началась перестройка. Это событие прочувствовали люди во всём мире, а мы, как будто, всем табором переехали в другую, не совсем родную, чужую страну, которую тоже, по странной случайности и дьявольскому недоразумению, люди называли Украиной.

У нас в городе стало неуютно, не спокойно, стало страшно ходить по улицам, особенно, в ночное время. Люди стали другими, они перестали быть добрыми, отзывчивыми гражданами своей страны. В чертах их лиц застыла неуверенность в завтрашнем дне, злость, базировавшаяся на потерях, и агрессивность в общении друг с другом. Воровство подлые грабежи и спонтанные перестрелки, в результате которых гибли люди, участились на столько, что любой прохожий мог стать случайным свидетелем или участником таких передряг. Была утрачена некая стабильность, устойчивость в жизни. Вклады простых людей обесценились, и никто уже не ощущал себя «королём горы». Та гора просто развалилась, образовалось топкое болото, о причинах возникновения которого никто и догадаться не мог.

Националисты в борьбе за «самостийность Украины», стали насаждать украинский язык везде, где только можно было, даже в транспорте. Мы принялись стараться говорить на украинском языке, заучивали каверзные словечки, звучавшие не так, как на русском языке, типа «каблуки» или «воротник», только плохо это у нас получалось, с акцентом. Я даже представить не могла, чем революция грозит мне и моей семье, моим детям. У меня пока всё складывалось отлично. Жалела только об одном, мама моя так и не дожила до счастливого благополучия, о котором так мечтала. Я так считала. Но опять, я глубоко ошибалась в своих суждениях. И тогда, уже, Алина стала меня учить тому, как можно заработать ещё больше денег в растерзанном непонятными страстями государстве, пользуясь безнадзорностью и безнаказанностью.

– Лохов надо разводить, на то они и лохи, чтобы нам легче жилось! Каждый, из твоих пациентов – лох, и обязан нести тебе благополучие, понимаешь? Из каждого рта должны доллары вываливаться прямо тебе в руки, а ты только успевай хватать их, тунка! Лови деньгу и будь счастлива! – поучала меня Алина и хохотала от души над моей непонятливостью и глупой честностью.

– Это, что же надо говорить людям, чтобы они платили тебе деньги? – удивлялась я. В то время лечение зубов было строго бесплатным. Государство, по возможности, обеспечивало нас всем необходимым. Люди, а особенно ветераны и пенсионеры, с трудом привыкали к товарно – денежным отношениям в стоматологии, и отказывались оплачивать наш труд, а их было большинство. Это и понятно, они были приучены к другой системе здравоохранения, советской, безденежной…

– А ты не сильно требуй. Они сами догадаются. Их, всего лишь, осторожненько подтолкнуть надо, откровенно с ними поговорить, понимаешь? Расскажи им, как тяжело в наше тревожное время достать нужные медикаменты, как трудно выискать нужные инструменты. Поплачься, вздохни тяжело пару раз, ты же умеешь! От таких разговоров и будет зависеть твоё благосостояние! – шептала мне Алина, когда я отпускала того, или иного больного, который так и не удосужился догадаться, что он должен мне заплатить за лечение звонкой монетой. – Смотри, ты работу не правильно построила. Ты же ставишь пломбы там, где можно продырявить зуб, и получить осложнение, или удаление. Не будь такой честной и добросовестной, сейчас это не модно!

– Я врать так и не научилась, – смутилась я. Да, я чувствовала себя виноватой в том, что так и не научилась врать людям, и, вместе с тем…

– Так, учись импровизировать! Импровизация – не враньё, а спасательная грелка! Вот тебе и денежки. Что ты сохраняешь, гнилые зубы? Их, рано или поздно, всё равно, удалят! Тебе за старания никто спасибо не скажет, всё равно, рано, или поздно, но когда-то зуб разломается, его удалят, а ты пробелы мостами заполнишь, а это уже не пятёрка за пломбу! Обоснуй людям, как трудно лечить такие осложнённые зубы, убеди их, что необходимо удаление. Уверенно расскажи, пригрози ранним удалением, и они поверят тебе, обязательно поверят, и сделают так, как ты посоветовала! Кроме того, можно же поставить коронки на, совсем, здоровые зубы. За такую работу, ты же это сама должна понять, немалые денежки платят. Самое главное, умело и правдиво наврать, и вовремя руки под денежки подставить. Получится, что и человек останется доволен, и ты денежки загребёшь…

– Можно схлопотать по зубам за такую «работу»! – рассмеялась я.

– Ты напрасно смеёшься. Никто тебя не поймает, и за руки не схватит. Доказать твою преступность невозможно. Мало, ли, что ты можешь говорить. Слова – это пустое, ветер, сотрясание воздуха. Убеди пациента в надобности коронок, скажи, что необходимо выровнять зубной ряд, вот тебе и снова прибыль, и заметь, в твой карман, и на ровном месте. Из того же воздуха, заметь! – рассмеялась Алина. Она была довольна своим изобретением, а у меня всё похолодело в душе. Я поставила себя на место того больного, которому я должна бы «выровнять зубной ряд», и испугалась. Ведь и со мной могут так поступить, и я заплачу крупную сумму за своё невежество, за своё незнание!..

– Прости, я так не могу, это же – откровенное вредительство!.. – почему-то смутилась я.

– Ну и дурр-ра! – рассердилась незадачливая учительница. – У них зубов много, подумаешь, с одним расстанутся, а у тебя возникнет возможность моста на три единицы и денежки опять к тебе в карман потекут!

Шли дни. Лето подходило к концу. Приближался мой отпуск. В том году моя дочь поступила в институт. Я летала в облаках от счастья, но очень сожалела о том, что дочь не выбрала мою профессию. Она стала учиться шить, и с годами у неё проснулся профессионализм, но это случилось гораздо позже. А в то лето я нуждалась в поддержке, которой у меня не оказалось. Алина больше не стала мне помогать, а честно жить стало уже невозможно. А может, в советах её и заключалась помощь, и следовало прислушаться? Скорее всего, но я не слышала её, не могла принять такую тактику боя. Я росла и воспитывалась в другой стране…

– У нас есть крыша, – однажды, со значением, сообщила мне Алина, когда я вернулась из отпуска.

– Зачем она мне? Я кабинет делать не собираюсь. Мне надо детей учить… – удивилась я.

– Ты ничего не понимаешь, оглянись вокруг, времена другие настали. Дети твои сами выучатся, а крыша, в наше время, нужна всем, и тебе, в том числе! – сердито воскликнула подруга. – Можно смело делать то, что ты можешь и умеешь. Без оглядки и опаски, что посадят, понимаешь?! Крыша есть, и никто тебя и пальцем не тронет! Ты будешь мне платить всего сто пятьдесят рублей в месяц, и все с тебя пылинки сдувать начнут. Не посмеют причинить тебе никакого зла, понимаешь? А мы в это время будем, как сыр в масле, кататься. Поняла? Ты вольна будешь делать всё, что захочешь. Вот и будешь учить своих детей. Подумай, время ещё есть.

Такая сумма в то время была значительной для меня, и я отказалась от авантюры Алины. Мне надо было заботиться о своих детях, а не раздавать, неизвестно, кому, деньги, с таким трудом заработанные. Династии в моей семье не прослеживалось, дети не пошли по моим стопам, а до пенсионного возраста времени не так много и осталось. Не было смысла заводиться со стоматологическими кабинетами. Но как же я тогда ошибалась! Позже я и через это прошла.

– Алина, мне это не надо, – тогда ответила я отказом на предложение подруги, и мягко улыбнулась. В то мгновение я не понимала, какую ужасную ошибку сделала, отказавшись от предложения Алины…

– Ладно. Посмотрим, как ты через полгода улыбаться будешь. Смотри, чтобы не пожалела!.. – почему-то язвительно и зло сказала подруга. Позже я поняла значение её слов. Впервые Алина заговорила со мной откровенно зло, нагло и свысока, но опять я не придала значения её наглости.

Когда Алина изъявила желание купить квартиру под стоматологический кабинет, я попросила мою подругу помочь ей в этом. Подруга, бывшая воспитательница детского сада, утратившая работу в дни путча, в то время уже вплотную занималась недвижимостью. Квартира была куплена, и, в день подписания договора купли-продажи, у меня на работе стали твориться странные, удивительные, и очень неприятные дела. Поток пациентов, по мановению волшебной палочки, полностью прекратился, зарплата была маленькой, а подработки не стало никакой, и очень скоро я взвыла от безденежья. В регистратуре говорили обо мне всякую чепуху, и откровенно смеялись надо мной, но больным моих талонов ни в коем случае не выдавали. Из ведущего специалиста поликлиники, в одно мгновение, я превратилась в самого заурядного, плохого врача с сомнительной репутацией, и мои пациенты бежали от меня, без оглядки, крупной рысью, как от чумы заморской, и пока я не знала, куда.

Дети мои встречали меня на пороге дома с надеждой на хоть какие-то деньги, а я приходила без ничего. И копейки в карманах не звенело. Хорошо, что когда-то бывший муж неожиданно притащил мешок муки к нам домой. Почему он так поступил, осталось тайной, но я была благодарна ему за заботу. Вот, той мукой мы с детьми и питались несколько недель подряд, пока мои пациенты не нашли дороги ко мне в кабинет, минуя регистратуру. Они рассказали, через какие передряги пробились ко мне. В регистратуре им давали любые талоны, а ко мне талонов никогда не случалось. Потом, вдруг, одной пациентке сообщили, что я давно умерла, а другой сказали, что я давно уехала в Канаду, и забыла о Киеве. А одному парнишке грубо всучили талон к Алине, и сказали, что я не веду приём вообще, потому что – старая и больная. Он зашёл ко мне какой-то перепуганный и обескураженный, сказал, что захотел проверить достоверность информации из регистратуры. Ему сказали одно, а на деле получилось совсем другое. В тот момент я, вполне здоровая и энергичная и готовая к работе, была в кабинете! Он застенчиво спросил, веду ли я приём, а потом, получив утвердительный ответ, разоткровенничался.

Я не понимала, что происходит до тех пор, пока однажды Люда не сказала мне, что Алина всех пациентов к себе переманивает, и обо мне нелестные слухи распускает. Тогда я рассмеялась и не поверила, в то время мы ещё крепко дружили с Алиной, но присмотревшись, я вдруг поняла, что Люда-то, оказывается, права, мои пациенты, толпами, стали постепенно и уверенно перекочёвывать к Алин!

Мы с Людой в то время работали в одном кабинете, но в разные смены, а Алина работала в кабинете рядом, в мою смену. Кабинет её был за стеной, по правую руку от меня, и я стала присматриваться, а когда увидела, кто к ней ходит, онемела от удивления и ужаса. Я увидела под её кабинетом пациентов, которые годами ходили ко мне. Люди настороженно отворачивались от меня, а в спину смотрели осуждающе, враждебно и о чём-то перешёптывались.

В то время дружба наша с Алиной ещё была крепкой и казалась нерушимой. После очередных тематических курсов повышения квалификации, я сагитировала Люду и Алину купить фотополимерную лампу на троих. Они согласились, и я купила лампу, три коробки фотополимерных материалов, объяснила, как ставятся такие пломбы, их примерную стоимость, и работа закипела.

Но, после покупки квартиры, поведение Алины резко изменилось в худшую сторону, по отношению ко мне. Теперь она смотрела на меня нагло, свысока, и надо было долго выпрашивать у неё лампу, чтобы сделать свою работу. А к весне и Люда не выдержала, и устроила скандал Алине в моём присутствии. Они вдвоём так кричали друг на друга, что я постаралась, быстрее, убраться из кабинета. Мне было больно и противно слушать ссору бывших подруг. В те минуты я не совсем понимала, что происходит, а если бы поняла, жизнь моя пошла бы другим путём. Мне и в голову не приходило, что, живя по их законам, я пошла бы на сделку с совестью, а денег было бы много. Однажды я вдруг вспомнила слова из песни Макаревича, что «иногда богаче нищий, тот, кто не успел скопить». Стало легче дышать…

Люда, в те моменты, вроде бы, и заступалась за меня, но когда я в мгновения той ссоры, мельком взглянула в её глаза, меня буквально обдало жгучим холодом прозрачной ненависти в ледяном взгляде этой странной женщины. К кому, не ко мне ли? Не обо мне беспокоилась Люда. Другое было у неё на уме, и глаза её, ледяные, в тот миг, горели ярким, жутким, дьявольским огнём, совсем не от сострадания ко мне, бедной и несчастной. Она стремилась разбить нашу дружбу с Алиной, а я не могла этого понять!

В тот день, во время ссоры, Люда отобрала право пользования лампой у Алины, и почти не заплатила ей за участие, сославшись на «использованность» и «подержанность» аппарата. В тот момент мне казалось такое решение проблемы справедливым, и я не стала возражать.

Я пыталась бороться со сложившейся ситуацией в отделении, как могла, но все мои попытки вернуть и нормализовать моё положение и наладить нормальную работу в отделении, сводились к моей мнительности и к тому, что меня окрестили неудачницей и немного сумасшедшей.

Сколько же я слёз пролила, сколько горьких дум передумала в дни, когда просиживала без работы всю смену, а у Алины под кабинетом собиралась толпа посетителей. Изменить что-либо было невозможно. Я оказалась неспособной выстоять в новом мире других, коммерческих отношений! Согласиться платить Алине те злосчастные сто пятьдесят рублей я уже не могла. У меня их просто не было в наличии! Те жалкие гроши, которые мне удавалось зарабатывать, я тратила на материалы, а остатки несла домой, но тех грошей, что, с таким трудом, доставались мне, не хватало, порой, даже на дорогу.

А хищная жизнь продолжалась и требовала новых жертв. Алина стала завсегдатаем моей компании друзей. Она решила прочно занять освободившуюся после меня нишу. Друзья не позвали, отгородились от меня, постарались забыть. Телефон, раньше, обычно, не дававший покоя, вдруг замолчал навсегда. В то время мой сын и моя дочь старательно учились в институтах. Сын учился легко. Студенчество пролетело над ним песней. Дочь понимала, как важны знания для овладения её профессией. Её надо было поддерживать, но у меня не было возможности сохранить приём, и поддержать детей было нечем. С великим трудом, я оплачивала образование детей. Отказывая себе решительно во всём, чудом наскребала нужные суммы для оплаты обучения. Людей, случайно пробиравшихся ко мне, у кабинета тут же забирала Алина, и смеялась мне в лицо, говорила, что у меня обе руки левые, а люди снова смотрели на меня осуждающе, и старались отвернуться при моём появлении. Что Алина говорила пациентам, для меня оставалось тайной. Нас в институте учили, чтобы мы берегли честь халата, и всегда выручали друг друга в тяжёлых ситуациях. На деле же получалось обратное: меня чернили и топили, как могли, а я не имела возможности препятствовать такому положению дел. В те дни я оставалась одна со своими проблемами. Апина была неприкасаема. Ей, действительно, абсолютно всё сходило с рук, даже то, что она заражала людей болезнью Боткина, используя по второму разу, недоиспользованные карпулы анестетиков. Я не знала, как защищаться. Такому в институте не учат!

Сначала никто не мог понять, что происходит, и как получается так, что все больные гуськом направляются в кабинет Алины. Заведующий нашим отделением и мой друг, Валера, не раз спрашивал, кто занимается такими гадостями, я только разводила руками, а когда убедилась в том, что Алина «гребёт» всё под себя, было уже слишком поздно. Её деньги перекрывали все её невзгоды. Получалось, что кто богаче, тот и прав. Да, пришли другие времена, появились другие ценности…

– А вы поймайте меня на горячем, тогда и поговорим! – нагло рассмеялась в глаза нам Алина на одном из собраний нашего трудового коллектива, не смотря на то, что все врачи указали на её подлые поступки. Оказывается, не только у меня Алина «стреляла» клиентов, но никто из врачей не хотел связываться со вздорной женщиной, и с её влиятельными друзьями. – Если поймаете, тогда и судить будете, но, только, если поймаете!..

Она нисколько не смущалась, слыша обвинения в свой адрес. Пусть говорят, если имеют, что сказать. Она нагло улыбалась и отмахивалась от нас, как от назойливых мух. Управы на неё не было.

Только тогда я поняла, до какой степени Алина неуязвима, и может делать абсолютно всё, что ей вздумается, даже, преступать законы совести и чести! Пожалела ли я о своём опрометчивом отказе платить ей по сто пятьдесят рублей в месяц? Нет, я не смогла бы сознательно делать гадости людям, и нагло улыбаться, когда бы меня обличали в моих промахах. И были ли бы мои проступки промахами? Сомневаюсь…

Наказывать же её никто и не собирался, а Валера только руками разводил и глубоко дышал!

– У неё же деньги, у неё же влияние! Теперь её не переплюнешь! – вздыхал он.

Валера не имел понятия, как урезонить, не в меру, разошедшуюся, в своей жадности, врачиху. Пожалела ли я тогда, что когда-то не согласилась на её условия? Возможно, да, но возврата в прошлое уже не было, дверца туда захлопнулась наглухо. Меня откровенно выживали из отделения, и надо было изловчаться, чтобы удержаться на рабочем месте, а пенсионный возраст был уже не за горами. Это понимала я, это понимал и заведующий отделением, Валера, это понимала и Алина. Валера сам недавно оформил свою пенсию, и ещё тогда не осознавал, что сам висит «на волоске», и уже совсем скоро покинет стены поликлиники в связи с пенсионным возрастом, и не только, и инициатором его гибели будет… Люда! Но о таком обороте дела тогда не думалось, не гадалось…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7