Ирина Лазаренко.

Жатва (сборник)



скачать книгу бесплатно

Хуже всех были, разумеется, эльфы, которые совершенно не желали жить по-человечески. Они не знали меры во хмелю, не умели и не хотели честно трудиться, подворовывали по ночам овощи с огородов, а особо ловкие умудрялись умыкать птицу из курятников. Они готовили крепкие наливки из ягод и настойки на душистых травах, знали несчетное множество азартных игр, над их поселениями круглые сутки стоял дым коромыслом, а вокруг ошивались решительно все бездельники на несколько верст окрест. Которые тоже охотно совершали набеги на чужие огороды и курятники, а высунувшегося на шум хозяина могли и отметелить всей компанией.

Много чего Адыр выслушал в ту ночь. Как живется в соседстве с ходячими деревьями, чем плохи тихони-гоблины, насколько опасными могут быть феечки и почему даже соседство гномов-работяг приносит множество неудобств.

К утру староста всерьез сомневался, так ли велика напасть, которая стряслась с деревней Сливкой. Подумаешь, мужики по суккубам бегают! Но потом Адыр вспоминал полные слез глаза дочери, злобно поджатые губы других женщин, виноватые взгляды и ненормальную медлительность мужиков. Высокомерие Эрзы, ее уверенность, что мужчины вскоре уйдут к суккубам. А еще – первые признаки упадка деревни, которых не мог не приметить внимательный глаз старосты.

Велика ли напасть, что стряслась с деревней, если может привести к прекращению жизни этой самой деревни? Да не так уж мала, получается!

«Это что ж выходит, – спросил староста у яркой звездочки над своей головой, – другомирцы нас изничтожают при помощи мирного уговора? Вон сколько людей вокруг – и у всех одна и та же напасть: пришлые! Выходит, они все-таки убивают наш мир? Кто от дурости, кто нарочно, а кто и без намеренья, просто по природе своей?»

– Получается, теперь мы – самые бесправные в своем же мире, – проворчал кто-то из собравшихся под дверью, словно прочтя мысли Адыра. – Куда ни придут эти нелюди – везде плохо становится, даже если сами они ничего такого не делают. В каждом из них заложена какая-то погань, она разъедает наш дом, хотят того нелюди или не хотят. И зачем нам нужен был этот мирный уговор?

– Воевать мы боялись, – подхватил басом бородач, сидевший на ступеньку ниже Адыра. – Оно-то правильно, что боялись, не сдюжили б мы против энтих нелюдей. Но разве ж лучше получилось? Без боя отдаем свою землю! Они ж душат нас! Получается, мы сами себе приговор подписали, крутят нас в барашкин рог, отнимают все как есть, выдавливают нас с родного края – неспешно, без боя, через позорище!

Крючкотвор не оправдал надежд Адыра. Изучил заключенный Сливкой уговор, внимательно выслушал рассказ старосты, скривился и припечатал:

– Затевать официяльную тяжбу не советываю, долго и муторно. Ваших мужиков сманят раньше, нежели чего выгорится, понял? – Крючкотвор поскреб свалявшийся пук рыжеватых волос на затылке и добавил, – у многих теперя такое. Купили нас другомирцы на этот мирный уговор, что куренка за медяк. Сколько конезаводчиков кентаврами разорено, сколько молочных подворий в упадничестве! Даже они нечасто успевают отстоять свои хозяйства, доказать вредительство нелюдей – что ж про вас говорить, простецких страдалищ? Пока наши умники крутолобые устроят так, чтобы скорый отпор поганцам давать, а не отписки стряпать – сколько народа угробится? Вона цельные деревни хиреют или с мест сымаются, потому как житья не стает никакого от другомирцев! А мельники, пасечники, хуторяне? Э-эх!

Адыр только головой качал.

До сего дня он и не представлял, с какой великой трудностью столкнулись люди – только своя деревня его и заботила.

А теперь он припомнил и злобное отчаянье других просителей, что скопились снаружи, и то ожесточение, что пробудилось недавно в жителях Сливки, и неожиданно для самого себя бухнул:

– А ведь будут гореть нелюдские поселки, почтенный, ох и будут же!

Крючкотвор махнул рукой.

– Получается, – продолжал Адыр, – что или мы их, или они нас – хоть войной, хоть миром. Люди-то скоро поймут, что другомирцы всех до горлышка допекли, а как поймут – так и правду за собой почуют. И тогда, – повторил Адыр уверенно, – тогда гореть поселкам нелюдей, и никакие крутолобые их не спасут!

– Они уже горят, – Крючкотвор потер глаза, и староста только теперь увидел, какие они усталые. – Помалу. И я недругу не пожелаю той кары, которую крутолобые обрушивают на поджигателев, понял? Потому как если одним с рук сойдет – так другие тут же повторят, а ежели нелюдев повсюду жечь пойдут – так это обратно же война. Так что запомни: забудь! Понял?

– И совсем ничего не поделать? – расстроился староста.

– Говорю ж, твоя деревня раньше ноги вытянет, чем ты чего докажешь. Не помощник я тут, понял? Но ты погоди сопли-то развешивать, а сходи, страдалище, в ратушу до каталожников – может, они знают, как твоих суккубцев тишком отвадить?

– Каталожники?

– Не слыхал, что ли? Они описывают другомирцев, чтобы люди знали, как с кем вести себя, понял? Кого где селить не можна, кто чего жрет, у кого чего болит… Они чуток пришибленные, каталожники, но полезные, потому как знают много. Вот по осени была история – послал я к ним одного мужичка. Его поселок русалки одолели, понял? И какая штука выходила: вроде как дело ясное и надо было там всё вершить по закону, потому как люди-то в реке топли! Не было никаких разночтениев, виноватые другомирцы!

– И что же? – заинтересовался Адыр.

– А то, что не получалось по закону спасти поселок! Чтоб мужику прошение состряпать, нужно было дождаться конца года да подсчитать, сколько народу за это время перетопнет. Потом приложить бумагу по перетопшим за прошлый год, и тогда уже нести прошение, понял? Во как придумали крутолобые, на все им бумаги подавай! Поглядел я на того мужика и подумал: ну что с тобой делать, когда только половина года прошла? Да и присоветовал ему до каталожников сходить. А те в свои записи поглядели и тут же говорят: у русалок к рябине невыносимость, представляешь? И ежели разложить по бережку рябиновые гроздья, так русалки из воды и носа не высунут! Ну и побежал мужик довольный, рябину собирать. Так я с тех пор всем и говорю: ежели я не могу подсказать, как справиться быстро да по закону – идите до каталожников, вдруг чего присоветуют? Если кто-нибудь знает, как суккубцев одолеть – так только они! Понял?

Адыр торопливо закивал, а Крючкотвор добавил:

– Я так мыслю, что каталожники помалу и разведают, как отбивать у другомирцев охоту селиться в наших краях. Только дождаться надобно – уж вы продержитесь, страдалища! А там как-то будет, – Крючкотвор поскреб затылок, – все верно говоришь: не мы их – так они нас!

К ратуше староста отправился в растерянности и тревоге. Уж если приходится хитрить в тех случаях, когда дело совершенно ясное, так на что рассчитывать его родной Сливке, которой не чинят неоспоримого, видного чужому глазу вреда?

Это что выходит такое, а? Совсем не у кого искать защиты? Не то чтобы Адыр к закату жизни сохранил слепую веру в честность закона и непременное торжество правды, но и не совсем разуверился в высшей справедливости. А получается что – нет ее? Или спит она? Или смотрит в другую сторону?

Попасть к каталожникам было еще сложнее, чем к Крючкотвору. В очереди вокруг ратуши толпились десятки просителей ничуть не счастливее Адыра, а писари принимали неохотно: досадовали, что их постоянно отвлекают от работы, требующей внимательности и аккуратности. Но к следующему вечеру староста все же пробился в большую пыльную комнату, уставленную столами и заваленную грудами свитков.

– Суккубы, – повторил за Адыром седой бородач и безошибочно цапнул нужный свиток из кучи под стенкой. – Зело до мужеской ласки жадные, ну да, ну да… Приручение единорогов, да-да-да, котируются, еще про эльфов что-то непонятное…

– Какое? – переспросил староста.

– Непонятное, – непонятно повторил каталожник. – Сла… Слаб… Слабительное? Слабость? Слабоумие? Чего-то на полях поначеркано.

Адыр фыркнул: тоже еще, описатели! Сами в своей писанине не разберутся!

– Имеют врожденную защиту к горячечным заболеваниям, – продолжал каталожник, – что там еще?.. не способны завлекать своими чарами гномов, не погружаются в спячку.

Адыр мысленно плюнул ведуну прямо в невидимый под капюшоном глаз.

– Ну и все, – каталожник тем же безошибочным движением, не глядя, вернул свиток в стопку. – Про суккубов пока мало известно, редкие они. Через годик-другой больше напишется!

Староста охнул.

– Не могу я столько ждать!

Каталожник почесал затылок – совсем как Крючкотвор.

– Скоро только кролики плодятся. А чтобы научиться соуживанию, времени нужно больше. Вот бумаги, что мы составляем – они для того и нужны, чтоб понять их, другомирцев, чтобы суметь жить вместе ладно и дружно. Конечно, поначалу трудно – ну так чего можно было ожидать? Даже муж с женой не всегда сразу гладко уживаются, а тут шутка ли – другомирцы! Устроены иначе, думают по-другому, да и несут в себе подчас такое, чего мы и понять-то не в силах – мудрено ли, что нынче искры летят да пена идет? Но с годами, вот увидишь, научимся жить бок о бок, приспособимся, приладимся друг к другу. В чем-то наш мир поменяется – так ведь это нормальное дело! Главное что? Что со временем все непременно сладится, мы поймем их, они – нас, научимся уважению, замиримся, подружимся – вот поглядишь!

Староста смотрел на каталожника досадливо и все не мог взять в толк, о чем тот говорит. Какое стерпится-сладится? Какое еще понимание? Когда стоит перед тобой чужая и наглая тварь, что пришла на твою землю, хочет порушить ее уклад и всю твою жизнь, а ты и сделать ничего не можешь – о, Боги, да про какое соуживание говорит этот безумец?

– Приходи через год, – благодушно докончил тот, словно не видя отчаянья и злобы в глазах стоящего перед ним человека, – сам удивишься, сколько нового к тому времени напишется про твоих суккубов!

– Да через год в моей деревне останутся одни старики в пустых хатах!

Каталожник только руками развел. Было ясно, что судьба деревни Сливки интересна ему куда меньше, чем отдаленная надежда на мирную жизнь бок о бок с другомирцами. Интересно, если бы пришлые расселились вокруг ратуши, если бы каталожник сам должен быть «учиться соуживанию» со всеми его прелестями – как бы запел этот болван?

За дверью староста влился в толпу таких же обескураженных людей и ощутил никакими словами не выразимую, безнадежную тоску.

* * *

За три дня отсутствия Адыра что-то в деревне изменилось. Староста не мог понять, в чем дело и не в силах был подобрать нужное слово. Казалось, что со Сливки колдовской тряпицей стерли часть красок.

Воздух был сухим и горячим, с огородов на Адыра грустно смотрела иссохшая картофельная ботва, со дворов доносилась сладко-пьяная вонь гниющей паданки. И староста – разбитый, пропахший дорожной пылью, припадающий сразу на обе растертые ноги, был так же уныл и жалок, как его родная, когда-то цветущая и сытая деревня.

Изредка на улицах встречались люди. При виде своего старосты они вскидывались, но вопросы тут же замирали у них на губах при виде грустного лица Адыра, его широких сгорбившихся плеч и шаркающей походки.

Староста закрылся в хате и, если по правде, желал одного – заснуть и проспать долго-долго, пока все как-нибудь закончится само. Не видеть, во что превращается его любимая Сливка. Не видеть полных отчаянной надежды глаз людей, которым он не смог помочь.

А люди понимали, что дело плохо, и тревожить Адыра не спешили. Какой толк? Лишь один человек решился да пришел к нему в дом.

Дочь. Тень дочери. Когда успела статная румяная хохотушка превратиться в тощее, землисто-бледное пугало?

Подошла – сутулясь, комкая передник, повязанный поверх мятого платья. Опустилась на тканый коврик подле стула, на котором сидел, свесив руки, отец. Посмотрела заплаканными серыми глазами, вздохнула и уткнулась головой в его бок.

– Мужчины стали возвращаться еще позже, – произнесла она тихо, словно через силу. – Теперь они приходят после рассвета.

Адыр молчал.

– Кузнец говорит, они будут идти домой все неохотней, а в один день не вернутся вовсе, как Корий. Тоже останутся там, останутся жить с этими… Некоторые мужики говорят, что лучше повеситься. Всерьез говорят. А бабы…

Староста вздохнул.

– Папа, что теперь будет?

Она подняла голову, смотрела на него потухшим взглядом, а он не знал, что ей ответить.

– Папа?

– Я не знаю, ясочка, – устало выговорил Адыр. – Я видел в городе много людей, у которых похожие беды, и никто не может сказать, как мы должны поступать. Этот мирный уговор, эти другомирцы – они всюду губят наше Соизмерение. По-разному. Иногда и не желая чинить зла. Они такими созданы, ясочка. А мы – нам не дают защищаться. Нам говорят, что защита – это война.

Дочь смотрела на него, хмурилась, и было видно, что она понимает едва ли половину сказанного: слишком сильно гложет ее собственное горе.

– Значит, ничего нельзя поделать?

Адыр потер лоб.

– Я не знаю. Никто не знает. Быть может, позднее отыщется способ, но как нам дожить до того дня? Все одно говорят: мирный уговор обрек нас на смерть. Медленную, как задушье. Не лучше ль нам было сгинуть, сражаясь за свой дом, ясочка?

Дочь долго молчала.

– Ты ведь не можешь спасти весь мир.

Староста кивнул и опустил глаза. Но тут же поднял голову, почуяв ее взгляд.

– А одну деревню?

* * *

«Прошу без всякого промедления выстроить вблизи Сливки и Новой еще одну деревню и передать ее для переселения эльфам».

Дочь недоверчиво смотрела на появляющиеся из-под пера буквы.

– Папа, что ты делаешь?

Адыр сердито подул на бумагу. Это была плохая бумага, тонкая и серая, и дубовые чернила немного расплывались на ней.

– Пытаюсь спасти Сливку, ясочка. Суккубы, если мне верно сказали, имеют какие-то особые отношения с негодяями-эльфами. Если «слаб» – это «слабость», то рогатые твари оставят в покое наших мужиков. А эльфы… Быть может, им попросту нужна твердая рука, и тогда они окажутся не совсем пропащими и беспутными, а? Вдруг этот каталожник – не такой уж болван? Ведь у другомирцев тоже есть свои порядки, и нам, чтобы выжить, нужно понять, как выживают они?

Староста снова подул на бумагу и добавил:

– Быть может, люди и впрямь смогут ужиться с другомирцами, если изучат этих тварей и научатся правильно их совмещать. Во всяком разе, такого делать еще никто не пытался, а ничего иного я придумать не могу, – староста помолчал и неохотно добавил, – а может быть, мы не сможем ужиться, но сумеем дотянуть до того дня, когда отыщется способ отвадить нелюдей миром. А может быть, «слаб» – никакая не «слабость», и тогда все станет еще хуже. Не знаю, ясочка, что я сейчас делаю: строю между нами мост, ускоряю нашу погибель или попросту выгадываю время для деревни. Но попробовать нужно, как считаешь? Что нам еще остается?

Адыр с прищуром оглядел серую бумагу с подсохшими чернилами и решительно вывел на ней свою подпись.

* * *

Месяц Зерна деревня Сливка провожала шумно: позади славные и трудные летние месяцы, урожай собран, можно разрешить себе два дня празднеств перед неспешной подготовкой к зиме.

Вытащили к дальнему колодцу столы, накрыли полотняными скатерками. Хозяйки потащили снедь: пироги с яблоками и грибами, мясные кулебяки, квашеную капусту, соленые арбузы. Потянулись мужики с наливкой, квасом и жутким сливковым самогоном, после которого голова вроде бы все понимает, а куда несут ноги – одним богам ведомо.

Адыр, преследуемый по пятам двумя каталожниками и одной несказанно настырной бабой из соседней деревни, безуспешно пытался отдавать подопечным последние указания.

Никто никого не слушал, все бурлило и шумело, под ногами путались вопящие дети и чьи-то куры.

Понемногу люди успокаивались, рассаживались. Адыр тоже пятился к столу, хотя было понятно, что гости не отстанут от него и во время гуляния.

– Все ж таки зря мы никого их не позвали, – беспокоился дед Вась и оглядывался на Новую. Там, вдали, мельтешили на огородиках нелюди: одни – стройные, в цветастых нарядах, другие – плечистые, длинноухие. – Нехорошо получается, не по-соседски!

Жена деда, расставляющая на столе последние плошки, погрозила ему кулаком.

– Тю! – кузнецова невестка уперла полные руки в бока. – Так ты сбегай дед, позови! Сарай-то мой во, недалечко, вилы еще неубратые стоят – зови-зови!

Взопревший Адыр, стряхнув с рукава каталожника, упал наконец на лавку, подхватил протянутую зятем кружку с наливкой. Оглядел рассевшихся вокруг довольных односельчан, уставленный снедью стол, глубоко вдохнул вкусный воздух с осенней прохладцей и провозгласил:

– Ну что – за тех, кто продержится!

Рывок № 132

Ночью ко мне пришел ёж в зелёном шёлковом кимоно. Через прорези на его спине были выпростаны полупрозрачные стрекозиные крылышки.

– Гм, – оценил я и сел в постели.

Животное не обратило на меня никакого внимания. Деловито потопотало к холодильнику, ловко открыло дверцу. Изучающе оглядело полки, отхлебнуло наперченного компота.

Я вытек из постели и осторожно подобрался поближе. Ёж сердито фыркнул и наморщил нос. При падающем из комнаты свете его тень на темных холодильничных полках походила на птичью.

– Поговори со мной, – потребовал я и уселся на пол.

– Фр, – издевательски рокотнул ёжик, показал мне язык и помахал крыльями.

– Погода нелетная, – согласился я. – Хотя – какая разница? Даже при попутном ветре нам с тобой с этой станции не выбраться.

Ёж неловко плюхнулся на попу и уставился на меня круглыми вишнёвыми глазками. Я осторожно потрогал ежиное крылышко. Животное ощерилось и запустило в меня шариком арбузного мороженого.

– Эй, горячо! – я отбросил пышущий комок мороженого в угол, и он тихо зашипел, остывая. – Всё здесь с ног на голову. Проклятые экспериментаторы. Зачем я согласился, не знаешь?

Ёж перебрал лапками и подвигал крыльями, расправляя кимоно. Я легонько пнул холодильник, и тот послушно окрасился в канареечный цвет.

– Шаблонность мышления. Креативщики фиговы. Сами бы грызли свой сметанный чай! Сами бы пели колыбельные зубной щетке, чтоб она позволила взять себя в руки! По средам она, видишь ли, предпочитает хорей, а в остальные дни сдается только на ямб. И ни единой живой души на всем острове. Кроме вас, уродцев.

Зато с мертвыми душами никаких проблем. И вот-вот станет на одну больше.

Ежик снова фыркнул, презрительно оглядел меня и поднялся. Быстро перебирая лапками, потрусил к открытому окну. Крылья развернулись и нетерпеливо затрепетали.

– Вот и ты тоже. Все вы уходите. Вы получаетесь такими разными, но всё равно все вы одинаковые. Жрёте мою еду, делаете важные морды и молчите. Молчите, тв-вари! И растворяетесь в ночи. А я потом нахожу ваши хладные тушки на пляже. А дальше-то что?

На самом деле я знал, что дальше. Рано или поздно я одичаю окончательно и без всякого там нешаблонного подхода удавлюсь в подвале. Как те трое до меня.

Потому как эти сволочи-экспериментаторы изучали тут никакую не шаблонность мышления. Одиночество их интересовало, вот что. Одиночество и скорость срыва крыши в нестандартных условиях.

А может быть, всё вместе. А может, они считали, что одиночество стимулирует изобретательность и открывает какие-нибудь особые чакры, ответственные за нестандартный подход. Кто их разберет, гадов бездушных.

Ёж деловито поправил кимоно, понюхал золотистый воздух и степенно вылетел в ночь, медленно взмахивая лапками. Крылья не шевелились, торчали колом, как антенны древних ящиковизоров.

Гребаная шаблонность мышления. Гребаная фантасмагория.

Я вытащил из чайника тетрадь и вырвал последнюю страницу. Скомканный лист полетел в угол и зарделся от соприкосновения с неостывшим мороженым.

– Ладно. Ёж у нас создался из горсти иголок, кубика сыра и клубочка рябины. Зеленой. С кимоно всё ясно, а крылья у него откуда? Вот же пропасть!

Я рассовал по карманам что подвернулось и сделал запись в тетради. Установка в углу мерзенько захихикала.

– Утихни, сволочь. Еще поглядим, кто будет ржать последним. Итак, проба сто тридцать третья: вермишель, патока, фарфоровая ложка и две виноградины неочищенные, в скорлупе.

Я затолкал всю эту дрянь в приемный кармашек, постоял рядом, ожидая нового хихиканья или еще какой реакции, но подлая техника притворялась послушной, тихонько гудела и не давала поводов отвесить ей пинка.

– То-то же, – буркнул я и отправился обратно в постель.

Дятла вам в уши, поганцы, не дождетесь вы моего вислого трупа в подвале. Рано или поздно я сделаю что-нибудь говорящее!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5