Ирина Филатова.

Россия и Южная Африка: три века связей



скачать книгу бесплатно

О колонистах Головнин судил осторожно. Признался, что сельских жителей знает мало, да и горожанам старался не давать резких оценок. Но все-таки европейски образованному Головнину бросилась в глаза слабость связей колонистов с европейской культурой. «Здешние голландцы, занимаясь с самой юности только торгами и изыскиванием способов набогатиться, недалеко успели в просвещении, и потому их разговоры всегда бывают скучны и незанимательны. Погода, городские происшествия, торговля, прибытие конвоев и некоторые непосредственно касающиеся до них политические перемены суть главные и, можно сказать, единственные предметы всех их разговоров. Они или делом занимаются, или курят табак, до публичных собраний не охотники и никаких увеселений не терпят. Молодые люди танцевать любят, но у себя в домашних собраниях; в театре, однако ж, бывают, но, кажется, более для обряда: во всю пьесу они беспрестанно разговаривают между собою и, по-видимому, никакая сцена их тронуть не может в трагедии или рассмешить в комедии».

Головнин осуждал капских голландцев за их обращение с рабами. «Главнейший из их пороков есть, по мнению моему, жестокость, с каковою многие из них обходятся со своими невольниками... Невольников содержат в здешней колонии очень дурно... Сказывают, что с тех пор, как англичане ограничили жестокость господ в поступках к своим невольникам и запретили торговлю неграми, их стали лучше содержать и более пегчись о их здоровье. Скупость, а не человеколюбие, без всякого сомнения, была причиною такой перемены: невозможность заменить дешевою покупкою умерших негров заставила господ обходиться лучше со своими невольниками».

О самих невольниках, да и вообще о небелых жителях колонии Головнин писал мало. Близко общаться с африканцами, будь то свободные или рабы, ему, конечно, не пришлось. Иностранцы, бывавшие тогда в России, тоже не часто писали о крепостных – ведь говорить с ними они не могли.

Головнин подметил и зарождение неприязни между голландцами и англичанами – той неприязни, которая определила политическую историю страны в XIX веке. Головнин не винил ни одну из сторон, просто пытался вникнуть в причины.

При Голландской Ост-Индской компании колонистам жилось трудно. Она даже не разрешала им напрямую торговать с проходящими кораблями – только через ее посредство. А о наказаниях того времени Головнин привел свидетельства очевидца – англичанина Джона Бэрроу. Одно из них, порка, измерялось числом трубок, которые курил чиновник; он мог курить медленнее или быстрее, продлевая или сокращая пытку.

Все это англичане отменили. «Здешние колонисты... можно сказать, переселились в земной рай с покорением колонии английскому оружию, в сравнении с варварским, купеческим правлением, под тяготою коего они стенали. Безопасность жизни и имущества, ничего не значащие подати, совершенная свобода говорить и делать все то, что только не противно законам, справедливейшим в свете, и полная воля располагать и пользоваться произведением своих трудов суть главные выгоды, приобретенные жителями по великодушию своих завователей».

Но это отнюдь не расположило голландских колонистов к британцам. «Несмотря, однако ж, на все сии выгоды, доставленные колонии британским правительством, большая половина жителей обоего пола терпеть не могут англичан».

Причина такой неприязни, по мнению Головнина: «Непомерная гордость и беспрестанное тщеславие, коих англичане никогда и ни при каком случае скрыть не умеют, из всего света сделали им явных и тайных неприятелей... Нет ничего справедливее сказанного лордом Честерфильдом в наставлении своему сыну, что тяжкая обида позабывается скорее, нежели колкая насмешка». Современники могли усмотреть, что Головнин пристрастно относился к Великобритании, глубоко уважал английские порядки. Но слепого пристрастия не было. Многое у англичан он критиковал.

Это первое подробное и опубликованное русское описание Капской колонии дало российскому читателю весьма полное представление об этом крае земли. Более всесторонней и четкой характеристики увиденного на Капе не появлялось в России за все XIX столетие. Отчасти потому, что после Головнина никто не жил там столь долго. Но главное, должно быть, в другом – в личности автора, его кругозоре, наблюдательности.

Южная Африка Головнина куда правдивее того, чем почти через сто лет, в годы англо-бурской войны, пичкали читателя черносотенцы. Для них вся южноафриканская действительность сводилась к тому, что добропорядочные патриархальные буры воюют с «хвалеными либералами» англичанами, и чем больше их убьют, тем лучше.

Книга Головнина вышла в России в 1819 г. и с тех пор издавалась не раз. Нашла она отклик и в Южной Африке. Ее даже перевели на английский язык и издали в том самом Кейптауне, по улицам которого он когда-то ходил. Правда, через полтора столетия – в 1964 г.[35]35
  Golovnin V.M. Detained in Simon’s Bay. The Story of the Detention of the Imperial Russian Sloop ‘Diana’ from April 1808 to May 1809. Cape Town: Friends of the South African Library, 1964.


[Закрыть]
Но это лишь свидетельствует о ее исторической значимости.

В подстрочных примечаниях перевода даны справки об упомянутых Головниным жителях Капа, английских офицерах, чиновниках. Приведены годы их жизни, должности, титулы, чины. Расшифрованы и разъяснены имена и географические названия, упомянутые Головниным вскользь, с сокращениями. Найден даже подлинник приведенного Головниным извещения в капстадской газете. Его, должно быть, нелегко было найти: Головнин не привел ни названия газеты, ни даты. Ни один факт в книге не опровергнут и не поставлен под сомнение. Наоборот, найденные в Кейптауне материалы даются, как говорится в одной из сносок, «в подтверждение точности сведений, сообщаемых Головниным». Отмечено, что записки Головнина помогли установить, когда и где была построена в Саймонстауне первая обсерватория. Там, где Головнин пишет о Кейптауне и его жителях весьма нелицеприятно, его записи приведены полностью, а мнения не оспорены.

Пребыванию «Дианы» на мысе Доброй Надежды посвящена и глава в книге об истории кейптаунской гавани[36]36
  Aderne Т. Bay between the Mountains. Cape Town, Pretoria: Human&Rousseau, 1985. P. 59–60.


[Закрыть]
. Она вышла в Кейптауне в 1985 г. Отношения между СССР и тогдашним правительством ЮАР были враждебными, и это, казалось бы, могло отразиться на публикации. Но – нет! О Головнине написано с большим уважением, хотя он и нарушил данное властям слово не покидать гавань. По мнению авторов, он вполне имел право его нарушить. Дело в том, что Кейптаун запросил правительство в Лондоне, как поступить с «Дианой», но ответ не приходил. Провизия для экипажа «Дианы» была на исходе. Англичане готовы были платить, если его матросы станут работать в порту, но работать на страну, с которой Россия была в состоянии войны, – этого Головнин допустить не мог.

Так что автор книги вполне оправдывает бегство «Дианы», когда вечером 19 мая 1808 г. Головнин приказать обрезать канаты двух якорей и, подняв паруса, ушел в открытое море. Начальнику Саймонстаунского порта, английскому вице-адмиралу Берти, Головнин оставил письмо с объяснением своего поступка. Оставил письма и тем, с кем в Кейптауне и Саймонстауне у него сложились добрые отношения.

Гавань на полпути между Петербургом и Камчаткой

Вскоре появления андреевского флага у мыса Доброй Надежды стали привычными. Плавания проводились главным образом для перевозки грузов и для описи берегов северной части Тихого океана. Одни суда, подобно «Диане», заходили на мыс, другие плыли мимо. Водное сообщение Петербурга с Дальним Востоком и Русской Америкой стало постоянным, а пути было только два – вокруг Африки или вокруг Южной Америки. Лишь с 1869 г. Суэцкий канал принял на себя большинство рейсов.

Недолгий перерыв в кругосветных и полукругосветных плаваниях русских судов наступил после похода «Дианы» и был связан с Отечественной войной 1812 г.

Но уже в 1814 г. южную оконечность Африки обогнул, направляясь в Русскую Америку, корабль «Суворов». Вел его 28-летний М.П. Лазарев, впоследствии знаменитый адмирал. В 1818 г. в Столовой бухте стоял бриг «Рюрик». Его вел другой известный мореплаватель, Отто Коцебу, сын писателя Августа Коцебу, автора драмы «Бениовский». Из Капстада «Рюрик» пошел к о-ву Св. Елены, где англичане, охранявшие Наполеона, встретили его огнем береговой батареи. В 1819 г. в южноафриканских водах Головнин оказался снова: в кругосветном путешествии на шлюпе «Камчатка», теперь уже подойдя к Южной Африке с востока.

В конце 1819 – начале 1820 г. у мыса Доброй Надежды побывали шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный», а далеко к югу проплыли шлюпы «Восток» и «Мирный» – Беллинсгаузен и Лазарев шли открывать Антарктику.

В 1822 г. в южноафриканских водах побывал шлюп «Аполлон». В 1823-м – фрегат «Крейсер» под командой М.П. Лазарева и шлюп «Ладога» под командой его брата, А.П. Лазарева. В 1826-м – шлюп «Предприятие» (командир – Коцебу). В 1827-м – транспорт «Кроткий» (Ф.П. Врангель). В 1829-м – шлюп «Сенявин» (Ф.П. Литке), корабль «Елена» (В.С. Хромченко) и снова «Кроткий», на этот раз под командой Гагемейстера. Не будем продолжать этот перечень.

Океанский путь между столицей Российской империи и ее восточными окраинами, проложенный в начале столетия, превратился в столбовую дорогу. Движение по ней было регулярным. И Кап стал на этом пути постоялым двором и ремонтной мастерской.

Среди опубликованных тогда записок о Капе наиболее интересны очерки офицеров военного транспорта «Або». На Капе он стоял с 24 января по 18 февраля 1841 г., исправляя повреждения в такелаже. Очерки о плавании написали два молодых офицера – Г.К. Блок и А.И. Бутаков. Алексей Иванович Бутаков, тогда 24-летний лейтенант, был старшим из трех братьев-моряков (все они стали потом известными адмиралами). Это Бутаков помог Тарасу Шевченко в ссылке: зачислив его в экспедицию рисовальщиком, предоставил ему тем самым относительную для ссыльного свободу.

Самое интересное в записках Густава Блока[37]37
  [Блок Г.К.]. Два года из жизни русского моряка, описание кругосветного плавания, совершенного в 1840–1842 годах на российском транспорте «Або» [сочинения]. Т. 1. Спб., 1854. С. 65–66. (Здесь и далее.)


[Закрыть]
– его сведения об африканских народах. О них он пишет куда больше, чем о белых, хотя и о белых не забывает. Сообщает, что в самом Капе насчитывается до 15 000 жителей; «Капская колония содержит 40 000 белых и 50 000 невольников и готтентотов». Из своих наблюдений за местными белыми делает вывод, что «антипатия голландцев к британцам едва ли прекратится когда-нибудь».

Но страниц, посвященных африканцам, гораздо больше. И в них больше нового.

Блок объясняет, кто такие кафры. Это слово стало тогда все чаще мелькать в печати. Дело в том, что Капская колония, обосновавшись поначалу на землях готтентотов и бушменов, долгое время мало соприкасалась с народами банту, жившими к востоку и к северу от нее. В XIX столетии, расширяя свои границы, колония стала наступать на эти народы, захватывала одну за другой их территории, вела против них нескончаемые войны. С середины 1830-х годов положение особенно обострилось из-за «Великого трека» – переселения буров в глубь материка. Недовольные английским господством, буры стали переселяться на земли, занятые народами банту: зулусами, коса, пондо, тембу и другими. Европейцы называли их кафрами, причем в ту пору это слово не имело такого презрительного оттенка, как в наши дни.

Самое происхождение слова «кафр» Блок объяснил вполне вразумительно и в общем верно.

«Кафрами называют много племен одного происхождения; язык их один и тот же, хотя разноствует в наречии. Название кафров произошло от арабского слова “кафир”, означающего вообще неверующего, басурмана. Кафры были найдены португальцами, в конце XV столетия, и после того несколько сот лет оставались совершенно безызвестными для этнографии. Наконец в начале нынешнего столетия, Барров и Лихтенштейн отыскали их, можно сказать вновь».

Блок не делал вид, будто делится плодами собственных наблюдений над жизнью африканских народов. Он ссылался на труды путешественников: Джона Бэрроу, которого не раз цитировал еще Головнин, и берлинского профессора Лихтенштейна.

Густав Блок приложил к своим запискам десять рисунков. Здесь и панорама Кейптауна, и улица, и продавец фруктов, африканцы, готтентотка в европейском костюме и шляпе, как у лермонтовской княжны Мери. Блок словно старался приблизить жителей мыса Доброй Надежды к русскому читателю.

Бутаков тоже немало писал об африканцах и их участи в Капской колонии[38]38
  [Бутаков А.И.]. Записки русского офицера во время путешествия вокруг света в 1840, 1841, 1842 годах // Отечественные записки. Т. XXXVIII. Спб., 1844; Бутаков А.И. Описание плавания военного транспорта «Або» вокруг света // Записки Гидрографического департамента. Ч. II. Спб., 1844.


[Закрыть]
.

Но все же таких очерков было неизмеримо меньше, чем можно было ожидать. И даже лучшие из них не шли в сравнение с записками Головнина по широте охвата материала, по научности подхода и глубине мысли. Сказалось николаевское время. Адмирал Макаров писал позже о моряках николаевской России: «...На ученые работы стали смотреть весьма узко... Ученые труды наших моряков почти прекратились»[39]39
  [Макаров С.О.]. «Витязь» и Тихий океан. Труды бывшего командира контр-адмирала С.О. Макарова. Т. 1. Спб., 1894. С. 231–232.


[Закрыть]
.

Обломов на Юге Африки

Чего искал в дальних странах, зачем поехал туда автор «Обыкновенной истории», еще не дав читателю ни «Обломова», ни «Обрыва»?

Сам он отвечал на этот вопрос так: «Если вы спросите меня, зачем же я поехал, то будете совершенно правы. Мне сначала, как школьнику, придется сказать – не знаю, а потом, подумавши, скажу: а зачем бы я остался? Да позвольте еще: полно – уехал ли я?.. Разве я не вечный путешественник, как и всякий, у кого нет своего угла, семьи, дома? Уехать может тот, у кого есть или то, или другое. А прочие живут на станциях, как и я в Петербурге, и в Москве»[40]40
  Путевые письма И.А. Гончарова из кругосветного плавания. Публикация и комментарии Б. Энгельгардта // Литературное наследство. 22–24. М., 1935. (Здесь и далее.)


[Закрыть]
.

Так писал И.А. Гончаров в Петербург семейству Майковых еще в начале плавания. Всяко подчеркивал, как мало интересуют его новые впечатления. «...Само море тоже мало действует на меня, может быть от того, что я еще не видал ни безмолвного, ни лазурного моря. Я кроме холода, качки и ветра да соленых брызг ничего не знаю. Приходили, правда, в Немецком море звать меня смотреть на фосфорический блеск, да лень было скинуть халат, я не пошел. Может быть, во всем этом и не море виновато, а старость, холод и проза жизни».

«Просто лень», – пишет он в этом письме, а потом это письмо с юмористической торжественностью называет: «Это вступление (даже не предисловие, то еще впереди) к Путешествию вокруг света, в 12 томах, с планами, чертежами, картой японских берегов, с изображением порта Джаксона, костюмов и портретов жителей Океании И. Обломова».

Лень – и кругосветное путешествие, трудное и опасное в те времена. И обещание многотомных путевых записок пером Обломова!

В низенькой каюте фрегата, с авансом, взятым под будущее произведение у издателя «Отечественных записок», и двумя тысячами рублей, занятых у брата, сидел он, куря сигару. Первый классик русской литературы, отправившийся в кругосветное путешествие, сам себя называвший Обломовым.

Читатели могли многого ожидать от его будущих путевых очерков, от его наблюдательности, кругозора, острого взгляда. Ведь Гончарова знали не только как писателя. Он служил, и немало лет, в Департаменте внешней торговли Министерства финансов. Столоначальник департамента, он был в курсе всех вопросов международных экономических связей. Никакой другой из русских классиков, кроме Салтыкова-Щедрина, тоже опытного чиновника, не был так по-деловому связан с текущими мировыми событиями.

Капской колонии Гончаров придавал особое значение. Писал издателю «Отечественных записок» А.А. Краевскому: «Мыс Д[оброй] Н[адежды] – это целая книга, с претензиями на исторический взгляд». «Целая книга» и вышла. Гончаров назвал ее: «На мысе Доброй Надежды». Напечатал в 1856 г., но не отдельным изданием, а в журнале «Морской сборник». В виде журнального оттиска это действительно «целая книга», 156 страниц. Через два года, когда были завершены и опубликованы целиком очерки «Фрегат “Паллада”», она вошла туда составной частью.

В Саймонстауне фрегат стоял с 10 марта по 12 апреля 1853 г. Его готовили к тем бурям, которых ожидали восточнее мыса. «Весь фрегат, – писал Гончаров, – был снова проконопачен, как снаружи, так и изнутри, гнилые части обшивки были заменены новыми». Проверили и исправили такелаж. Необходимость серьезного ремонта выявилась сразу же по отплытии с Капа. В жестоком шторме этот, проживший уже больше двадцати лет, парусник, по донесению начальника экспедиции адмирала Е.Я. Путятина, «потек всеми палубами и показал движение в надводных частях корпуса», но все-таки выдержал. Долгие ремонтные работы дали возможность Гончарову познакомиться с жизнью колонии.

Вместе с офицерами «Паллады» он побывал в городках Стелленбош, Паарл, Веллингтон, Вустер. Осмотрел памятные места. Свои наблюдения резюмировал: «...Настоящий момент – самый любопытный в жизни колонии. В эту минуту обрабатываются главные вопросы, обусловливающие ее существование, именно о том, что ожидает колонию, т.е. останется ли она только колониею европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, законные дети одного отца, наравне с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилизации?»

Буров Гончаров называл то голландцами, то африканцами – голландское слово «африканер» он переводил на русский точно. «Ступив на берег, мы попали в толпу малайцев, негров и африканцев, как называют себя белые, родившиеся в Африке». Или: «Он был африканец, т.е. родился в Африке, от голландских родителей».

Судя по словам Гончарова, он думал увидеть что-то похожее на скваттеров Северной Америки – по романам Фенимора Купера, очень популярным тогда в России. «Наконец мы у голландского фермера в гостях, на Капе, в Африке! Сколько описаний читал я о фермерах, о их житье-бытье; как жадно следил за приключениями, за битвами их с дикими <туземцами>, со зверями...» Эта первая ферма была очень богата и вряд ли особенно типична. Гончаров не мог надивиться просторным комнатам и изобилию. А своим гостеприимством и хлебосольством хозяева в описании Гончарова выглядят российскими старосветскими помещиками. «Боже мой! Как я давно не видал такого быта, таких простых и добрых людей, и как рад был бы подольше остаться тут!»

И даже на работников-африканцев фермер сетует, как старосветский помещик на крепостных: «к постоянной работе не склонны, шатаются, пьянствуют».

Другой фермер, местный судья, потомок французских гугенотов, встретил гостей в черном фраке, белом жилете и галстуке. Но Гончаров говорит и о бедных фермах. «Хозяин мызы, по имени Леру, потомок французского протестанта; жилище его смотрело скудно и жалко».

Об отношении буров к британцам: «...Скрытая, застарелая ненависть голландцев к англичанам, как к победителям, к их учреждениям, успехам, торговле, богатству». О том, как глубоко она въелась: «Ненависть эта передается от отца к сыну, вместе с наследством». Хоть и мила ему бурская патриархальность, победителями в соперничестве двух белых народов на юге Африки Гончаров считал англичан. И считал их успех «успехом цивилизации».

В оценках Гончарова, как и в его настроениях, много противоречий. «Жизнь моя как-то раздвоилась, или как будто мне дали вдруг две жизни, отвели квартиру в двух мирах. В одном я – скромный чиновник, в форменном фраке, робеющий перед начальническим взглядом, боящийся простуды, заключенный в четырех стенах, с несколькими десятками похожих друг на друга лиц, вицмундиров. В другом я – новый аргонавт, в соломенной шляпе, в белой льняной куртке, может быть, с табачной жвачкой во рту, стремящийся по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду, меняющий ежемесячно климаты, небеса, моря, государства. Там я редактор докладов, отношений и предписаний; здесь – певец...»

Начав плавание, Гончаров чуть не закончил его еще в Англии. Еле удержался, чтобы не вернуться домой. А оказавшись в долгожданных морях и землях, писал больше не о них, а о родных местах. То и дело: «виноват, плавая в тропиках, я очутился в Чекушах и рисую чухонский пейзаж». Из Кейптауна пишет Майковым: «А тоска-то, тоска-то какая, господи твоя воля, какая! Бог с ней, и с Африкой! А еще надо в Азию ехать, потом заехать в Америку. Я все думаю: зачем это мне? Я и без Америки никуда не гожусь: из всего, что вижу, решительно не хочется делать никакого употребления; душа наконец и впечатлений не принимает».

Но совсем вскоре, когда настало время покинуть «трактир... на распутии мира», стало грустно. «Жаль было нам уезжать из Капской колонии... мы пригрелись к этому месту... Мне уж становилось жаль бросить мой 8-ой нумер, Готтентотскую площадь, ботанический сад, вид Столовой горы, наших хозяев, и между прочим еврея-доктора».

В письме Майковым из Кейптауна: «Южный Крест – так себе». А в книге уже: «...С любовью успокаиваетесь от нестерпимого блеска на четырех звездах Южного Креста: они сияют скромно и, кажется, смотрят на вас так пристально и умно. Южный Крест... Случалось ли вам (да как не случалось поэту!) вдруг увидеть женщину, о красоте, грации которой долго жужжали вам в уши, и не найти в ней ничего поражающего? “Что же в ней особенного? – говорите вы, с удивлением всматриваясь в женщину, – она проста, скромна, ничем не отличается...” Всматриваетесь долго, долго и вдруг чувствуете, что любите ее уже страстно! И про Южный Крест, увидя его в первый, второй и третий раз, вы спросите: что в нем особенного? Долго станете вглядываться и кончите тем, что с наступлением вечера взгляд ваш будет искать его первого, потом, обозрев все появившиеся звезды, вы опять обратитесь к нему и будете почасту и подолгу покоить на нем ваши глаза».

А еще через несколько лет – щемящая тоска при воспоминании о Южной Африке, об «африканских людях», даже о хозяйке капштадтской гостиницы – о ее смерти написал Гончарову его друг Иван Иванович Льховский, побывав в тех местах на корвете «Рында».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное