Ирина Богатырева.

Жити и нежити



скачать книгу бесплатно

– Ты хотел сказать, на музыканта.

– Ну да. А я что сказал? Просто всё самое важное происходит в этот момент в нём.

Отчего-то я тут же вспомнила моего стрелка. А ведь мне тоже стоило бы смотреть на него, а не туда, куда он целит. Кто он? Откуда? И всё станет понятно – попадёт, не попадёт… Я вздрогнула и вгляделась в Ёма по-другому.

– О, вижу, ты поняла, – усмехнулся он.

Я ничего не ответила и перелистнула страницу. Было несколько пустых, а в самом конце вклеены открытки. От них меня передёрнуло. Это были открытки начала XX века. С девушками, одетыми в кружевное бельё, чулки, туфли с круглым носом и на круглых каблуках. Иногда зачем-то ещё и в цилиндрах. Все в крайне распутных позах и с дурацкими глазами. И у всех варганы. У кого-то во рту. У кого-то на груди. У кого-то – огромные, просто гигантские варганы, и девушки эти приходили в упоение от их размера.

– А вот, собственно, и они, – сказал Ём. В голосе звучало удовольствие. Я чувствовала, что он за мной наблюдает, и понимала, что краснею, но ничего не могла с собой поделать. – Нравятся?

– Нет, – честно призналась я.

– Да ладно… – Он не поверил. – Не может быть. Это приятель мой делал. У него выставка была. Там вообще целая история с ними вышла.

– Погоди, так это что, свежее?

– Свежайшее. От силы два года. Приятель мой, в Вене живёт. А сам из Лейпцига. Это игра такая была. Стилизация. Оттого и скандал вышел. Он их на выставке старых порнооткрыток показал. Хорошо сделаны, да? Не отличишь, ещё печать специальная. И даты стоят, заметила? Тысяча девятьсот восемнадцатый год.

– Но зачем?

– Зачем? – Ём пожал плечами. – Не знаю. Интересно было.

Подписи к открыткам были на немецком. Я не стала читать, поспешила пролистнуть.

На последней странице была только одна фотография. Чёрно-белая, но современная. Девушка была отснята трижды, в разных, хотя и похожих позах, с разным поворотом головы. Она сидела на корточках, не глядя в кадр, расставив в стороны острые худые коленки. Фон – чёрный, и сама девушка – лишь фигура, намёк на тонкое нагое тело, контуры которого выхватывал свет. Волосы собраны в тугой пучок. Лица не разглядеть. И только скрипка, которую она держала между ног, между раздвинутых коленей, – только она в статике и фокусе.

Меня обдало жаром. Эта совсем уж недопустимая фотография была полна такой жизненной силы, что у меня перехватило дыхание. Как будто я уже глотнула жизни, как будто я уже получила то, чего жаждала весь день. От неё исходило чувство жизни, жизни, побеждающей смерть. В ней были и музыка, и любовь, и вот не будет этой девушки и фотографа не станет, а фотография всё равно будет источать эту неодолимую силу.

У меня защемило в груди. Я увидела студию, расставленный свет, модель-эстонку по имени Ангелика. И Ёма, глядящего на всё это из глубины помещения. Его собственный замысел…

Я подняла глаза – и вздрогнула: Ём смотрел на меня такими же глазами, как тогда на модель.

– А эта? – спросила я неясно о чём.

– А это – потом, – так же непонятно ответил Ём.

Голос у него стал глухой, взгляд – прицельный.

Он бродил по моему лицу, и я физически могла чувствовать, на что он смотрит.

– А почему именно скрипка? – спросила я тихо.

– Скрипка не скрипка… Какая разница? Всякая музыка должна быть сексуальной. Иди сюда, – он придвинулся и мягко, одним движением откинул меня на диван. Это было не слишком неожиданно, поэтому я послушно вытянулась и обмякла, даже закрыла глаза, как перед погружением в воду, готовая через секунду собраться и действовать.

Всё будет быстро и для него незаметно. И всё решит первая секунда. Первая эмоция, первый импульс, который он готов мне отдать. Ём мне симпатичен, а много мне не надо. Один глоток – и я уйду.

Я всё спланировала, наметила, подобралась – как вдруг почувствовала, что он целует меня в глаза.

Ударило сильно и резко – в голову, я рванулась в сторону. И тут же защемило сердце так, что я не сразу смогла вздохнуть.

– Ты чего? – Ём рывком отстранился и посмотрел удивлённо. Я хватала ртом воздух, глядя на него во все глаза, и не узнавала. Будто только сейчас увидела. Это был он – тот, ради кого меня вытянуло на сей раз из Леса. Я знала это точно. Сердце у нас только в одном случае болит.

Очнуться! Вот что значит – очнуться!.. Как же ты прав, Яр.

– Эй? Всё нормально?

– Да, да. Всё совершенно… восхитительно, хорошо…

Он улыбнулся и стал приближаться снова. А я принялась отодвигаться, не в силах отвести от него глаз. Меня колотило. Что-то в нём было не так. Но чем он отличался от остальных? Обычное лицо. Ну да, глаза, не отмеченные русской хандрой, европейская улыбка, серёжка в правом ухе. Серёжку я сначала не заметила – крохотная скрипочка. Нет, дело не в этом… Жизнь! Откуда в нём столько жизни? Мне не вынести, ни за что не вынести столько! Но ведь так не бывает. Её не может быть столько в одном человеке. Откуда?

Кажется, я начала говорить вслух. Он рассмеялся:

– Ты о чём? Какой ещё жизни?

– Во всех людях есть привкус смерти, такая гнильца. Лень, бездействие, которые ведут к разрушению. А в тебе нет. Как такое может быть?

– Эй, я тебя не понимаю. Ты со мной говоришь? – он засмеялся.

– А самоубийство? Ты ещё ни разу не думал о самоубийстве?

– Что значит ещё? Я что, похож на идиота? Ты о чём?

И правда – что я несу? Так нельзя говорить с ними, с людьми, для кого мы – духи, тени, следы на песке. Жити. Теперь – жити.

Очнуться. Очнуться – и стать житью. Ради этого выйти из Леса. Ради этого покинуть родную нору. Очнуться и жить. Боги, жить, опять, снова!

Лопатками я почувствовала стену, а он всё тянулся ко мне, и расстояние между нами становилось всё меньше, жутко, невыносимо мало, уже не вздохнуть. Я зажмурилась, потому что закружилась голова, а когда открыла глаза, он смотрел встревоженно:

– Тебе всё-таки плохо?

– Нет. Да. У меня это. Эти… Мне надо в туалет. То есть в ванну. – Я изобразила, что меня скрутило, и, опираясь на его руку, поковыляла в ванную комнату. Рывком захлопнула за собой дверь, открыла оба крана и села на кафельный пол.

Вот тебе и очнуться. Очнуться и увидеть, что ты только что чуть не объела своего человека. А Яр говорит, что перепутать нельзя. Яр говорит, это всегда как выстрел. Выстрел, да уж.

Я закрыла лицо руками. Нежить, я нежить, поросшая мохом. Даже не удержалась и проверила: нет ли хвоста? Нет, вроде пока нет. Но мне было жутко, ужасно стыдно. Что я делала, что говорила ему сегодня? И как теперь быть? И ведь нельзя сделать так, чтобы он всё забыл, мне теперь с ним встречаться и встречаться. Может, я всё-таки ошиблась? Но нет, теперь я ясно видела – это именно он, мой человек, тот, с кем мне теперь жить вместе, страдать вместе, жизнью этой упиваться вместе – пока не выйдет он к порогу, пока мне не придётся решать, оставить его жить или нет. Он мой, весь мой, до последнего позвонка и этой скрипочки в ухе. Связанный по рукам и ногам – жизнью и смертью. И этого нам не изменить.

И всё-таки надо как-то отсюда выбираться. Не сидеть же теперь в ванной, пока ему не придёт в голову утопиться. Да и топиться будет негде… Пора уходить.

С колотящимся сердцем, стараясь не смотреть Ёму в глаза, я вышла в коридор. Сослалась на женские дни, на головную боль и магнитную бурю на Марсе. Он, конечно, не поверил, но, похоже, простил. Потом я долго отговаривалась, чтоб не остаться на ночь. Он обещал лечь на антресоли, а диван уступить мне. Обещал крепкий сон и неприкосновенность. Потом, конечно, собрался меня провожать. И пошёл бы. Пришлось выскользнуть за дверь первой и расстроить замок. Это несложно. Ём остался в квартире. «Подожди. Эй, слышишь? Я сейчас. Вот чёрт…» – «Ничего. Спи. Позвони завтра. Спокойной ночи». Он ещё поколотился, потом пошёл за инструментом. Сейчас уснёт, не заметив. Это тоже очень просто, проще, чем замок.

На площадке, в углу за лифтовой шахтой дремал огненно-воздушный, призрачный, сотканный из лепестков холодного пламени дракон – Цезарь, дорогой мой ифрит. Яр послал его за мной. Волнуется. Конечно, ничего со мной не случится, но брат всё равно порой волнуется и отправляет Цезаря. Почуяв меня, дракон повёл носом, отцепился от потолка и с тихим шелестом потёк следом.


А над Москвою ночь. Ах, какая ночь! От Тверской до Чистых прудов – плотная, тугая. Стылый воздух, луж искрящихся сиянье. Свет полной луны, вечной луны заполнял улицы и переулки древнего города. Тень грешного Якоба Брюса мелькала по стенам на уровне второго этажа. Я старалась не думать о Ёме. Старалась вообще не думать. Идти и пить город. Идти и пить его ночь, его холодную, потустороннюю свободу. О, тот не знает её, кто не глядел этому городу в душу. В чёрную его, тонущую в веках, реющую над лихолетьями душу. И тот не видел её, кто не бродил ночами по переулкам Китай-города и Лубянки, от Арбатских двориков до Чистых прудов, не смыкал разбитого Бульварного, не видел стен Кремля в язвах времени.

От Тверской до Мясницкой. Блестели под ногами лужи, и ночь плыла над Москвою, и луна топила её неистовым сияньем, и я не могла уже не думать о Ёме.

А над городом стояла, всё побеждая, пьяная, нагая, молодая совсем весна.

Глава 3
Джуда

1

Тополь единственный изо всех деревьев имеет две души: солнечную и лунную. Первую видно днём, и она неотличима от душ берёзы или клёна. Вторую можно разглядеть только ночью, когда весь тополь стоит в серебре, как река, полная рыбы. Река эта проистекает с неба на землю, и рыба кипит в лунном свете, как тополь, искрящийся на ночном ветру.

Лунная сторона – это я, солнечная – мой брат, Яр. Я порой так и представляю нас сидящими на одном дереве. Я слева, он справа; он на солнечной стороне, я на лунной, и между нами проходит граница суток.

У нас с ним всё на двоих. Одно имя, одно пробуждение – и только люди, ради которых мы выходим из Леса, разные. Яр всегда знает, что делаю я, а я – что происходит с ним, как если бы это было со мною. Поэтому он считает, что некогда мы были одной сущностью, бинарной и гермафродитной, как всякая нежить, а потом разделились.

У нас с ним и жребий один на двоих, поэтому судьбу своего человека выбирает только тот, кто делает это первым: жить или нет. Второму достанется то, что осталось, – маленький матовый шарик, горошина, жемчужина, белая или чёрная – дар жизни или лёгкой смерти. Первая спасает от всего: от отравлений, удушья, вскрытых вен, разбитой головы, харакири, оружейного выстрела в любую часть тела, в том числе в висок. А вторая помогает только от одного – от жизни. Но обе сработают, лишь когда человек приблизился к порогу. Сам. Мы здесь всегда ради самоубийц.


В ГУМе по утрам гулко, просторно. Мы сидим в кофейне на верхнем этаже, под самой крышей, и снопы света бьют в стеклянный свод. С моста над этажами видно насквозь всю прозрачную, стеклянную громаду здания, фонтан, искусственные деревья, стенды и выставленный для рекламы автомобиль. Перегнувшись через перила, я наслаждаюсь игрой света в стёклах витрин. Много света и воздуха. Много простора, и гулкие, редкие звуки долго гуляют внизу. Как в горах.

– Это самый могучий флегматик изо всех, кого я когда-либо встречала! – громко рассказывает Евгения. Говорят по-французски. Они могли бы выбрать любой язык, но о деле предпочитают по-французски. Не спрашивайте меня почему. – Я не представляю, что надо сделать, чтобы вывести эту рыбину из себя.

– Ты с ним говорила? – спрашивает Яр, переворачивая страницы меню. Делает вид, что выбирает. Хотя все мы знаем, что возьмём только кофе. Маленький. Эспрессо. И двойной эспрессо – для Евгении.

– Я приходила к нему в контору. Знакомилась. Пыталась настроить контакт. Какое там! – Она расстроенно взмахивает руками.

Официанты поглядывают из-за стойки. Наконец одна девушка подходит к нам.

– А, дорогуша, наконец-то! – говорит ей Женя по-русски. – Четыре кофе, пожалуйста. Без молока.

– Mon ami, обернись, скажи, что ты будешь, – обращается ко мне Яр.

– У нас с собаками нельзя, – говорит официантка.

– С собаками? – удивляется Женя. – С какими собаками?

– С любыми. Особенно с такими.

Александр не поднимает головы от ноутбука, он знает, что Евгения всё уладит. Громадина Эйдос цвета топлёного молока, с белым брызгом на умной, лобастой морде, лежит под столом у его ног и ухом не ведёт. Это Яр как-то достал его из небытия. Несколько пробуждений назад он обнаружил, что способен на такое – доставать из праматерии неявленные предметы и давать им форму. В то время ему было смертельно скучно. От раза к разу его люди выходили к порогу раньше моих, и он расправлялся с ними – быстро, без сожаления, не вдаваясь, присуждал смерть и равнодушно уходил. Но неожиданно обнаруженный дар вылечил его от хандры. Тогда-то у нас появился Цезарь, а следом Юлий. Хотя я просила собаку. Однако после Юлика Яр понял, что третью сущность мы не потянем, поэтому собаку – отличного кобеля, здорового, как телёнок, какой-то старинной породы, чьи изображения встречаются на воротах Вавилона, – мы подарили Александру. Его следовало бы назвать Гаем, но Александр нарёк его Эйдосом, как того, кто явился из мира идей – наш Александр до сих пор скучает по античности.

– Девушка, нельзя ли потактичней, – говорит Евгения, понизив голос, но я уверена, что и за стойкой её прекрасно слышно. – Это не собака, это поводырь.

– Поводырь? А кто из вас слепой? – Официантка на всякий случай тоже понижает голос.

– Mon ami, обернись, – повторяет Яр.

– Вы разве не видите? – говорит Женя и выразительно поводит подбородком в сторону Александра. Тот сидит перед монитором, не снимая чёрных очков. В одном ухе у него – таблетка наушников. Официантка в растерянности. Молчание.

– Что же вы стоите, дорогуша? Четыре кофе, я же сказала.

– Но как это – с компьютером? – пробует девушка последний аргумент.

– Вы что, никогда слепого с компьютером не видели? Он ему в ухо пищит.

– Mon ami, в конце концов это ребячество!

– Ах, оставь её. Я уже заказала кофе на всех, – говорит Яру Женя по-французски. – И один двойной! Пожалуйста! – кричит вслед официантке.

Я давлюсь смехом.

– Дурацкие порядки, – ворчит Александр, не отвлекаясь от монитора.

– А вы, как я погляжу, успели их изучить, – замечает Яр.

– Скоро сами всё выучите, – говорит Женя, как всегда громко и резко. Такая женщина, как она, должна любить всё яркое, вкусное, дорогое, мягкое и красивое. Она и сама крупная, заметная, с гривой золотых вьющихся волос с белым, мягким, очень привлекательным, хотя и несколько мужеподобным лицом. Её глаза искрятся жизнью, а фигура такая, что залюбуешься. Ни за что нельзя догадаться, что она гермафродит. Впрочем, как все нежити. Кроме нас с Яром. Но это я говорила.

– В общем, я не знаю что делать. Флегма, флегма и флегма, – продолжает о своём человеке. – У него мать-старушка, божий одуванчик, две недели назад свалилась с инсультом. Паралич, все дела. Я было оживилась – ну вот, впору о жизни задуматься. О смерти. Какое там! Как жил, так и живет. Разве что теперь ездит к ней в Подмосковье по выходным.

– Ты оцениваешь его со своей колокольни, – говорит Александр, щёлкая клавишами. – Тебе стоит взглянуть на него чужими глазами.

– Твоими, что ли? – шутит Женя и сама же смеётся.

Официантка приносит кофе. Александр, пропустив колкость, захлопывает ноутбук, снимает очки и сладко потягивается. Эйдос поднимает на него умные чёрные глаза, лупит хвостом.

– Лежи, лежи, – бросает ему Александр.

Вот кому должен был достаться флегматик. Сильнейшее его качество – спокойствие и умение ждать. Он никогда не говорит лишнего, сдержан и просчитывает всё наперёд. Поэтому всегда знает, что впереди. Собственную интуицию подкрепляет гаданием на рунах, бараньих лопатках, полётом птиц, глядением в хрустальный шар… Он большой специалист в таких делах. Сейчас перешёл к компьютерному прогнозированию – говорит, процентная вероятность ошибки примерно та же, а времени занимает меньше.

Александр старше нас всех. Мне страшно представить, сколько раз он появлялся на свете и сколько всего успел повидать. Его пытались убить. Нас всех, если верить Яру, пытались когда-либо убить, но с Александром связана совершенно жуткая история.

В XIV веке он жил где-то в Европе и попал под суд инквизиции. В течение месяца он испытывал на себе всё, что мог испытать человек в его положении, и не сделал ничего, чтобы спастись. Запретил другим нежитям вмешиваться. А потом его не стало. И мы узнали, что с ним было, только в следующую встречу.

Он рассказал, что ему было интересно. Он хотел знать, на что способны люди с обеих сторон мучений. Как связаны жертва и её палач. И есть ли предел возможности нашего тела. Не человеческого – его предел известен. А нашего. Выяснилось – нет. Дождаться смерти Александру не удалось. Он исчез обычным, естественным для нас образом: дав жребий своему человеку.

Потому что он всё это время был с ним – это и был его инквизитор. С невероятным упорством и изощрённостью он выдумывал всё более тяжёлые пытки, вытягивая из Александра жизнь до дна. Он приходил в бешенство от того, что не находил дна этой жизни. Он не понимал, как это может быть, и верил всё крепче и стремился уверить других, что Александр – ведьма (тогда он был женщиной). Могло дойти до костра, и Александр задумывался, что из этого получится. Но не дошло.

Потому что однажды этот человек пришёл к нему в камеру, и случилось то, что случается с каждым из нас в итоге пути: он стал говорить о своём смертельном отчаянии. Он был на пороге. Как и отчего это случилось, я не знаю. Я знаю только, какой жребий дал ему Александр: избитый и изглоданный пытками, он дал ему жизнь. Он позволил ему жить дальше, а сам с чистой совестью шагнул за предел бытия.

В этом весь Александр. Я до сих пор не понимаю, почему он так поступил. Однако с тех пор он ни разу не пробуждался женщиной и не пробуждался вообще – вместе со своей лунной сущностью он утратил забытье. Теперь он всегда здесь, и когда бы ты ни очнулся, можешь быть уверен, что Александр где-то рядом. Жизнь его превратилась в череду людей, которых он оттаскивает от края. В череду спасённых женщин, потому что, будучи мужчиной, жить способна помочь только женщине, и наоборот. Я не знаю, с чем это связано, но это закон.

– Что ж, друзья, расскажите, что у вас нового? – спрашивает он, вдоволь насладившись ароматом кофе. У него мелодичный негромкий голос, тонкие красивые пальцы – он держит чашечку. Если бы не глаза, он был бы неотразим.

– Да ничего, – пожимаю плечами.

– Мы недавно здесь, – добавляет Яр. – Обживаемся.

– Встретили уже своих?

Брат молчит. Я смотрю на него и понимаю, что отвечать он отчего-то не хочет. Но ответить надо.

– Пока непонятно, – говорю уклончиво за нас двоих. Яр смотрит в сторону.

Александр ставит чашку, заглядывает мне в глаза и вдруг накрывает мою руку своей ладонью. Говорить он не любит. А глаза у него из стекла или чего-то похожего на стекло. Он сделал их сам. Свои потерял во время инквизиции. Хорошие получились глаза, однако в них неприятно смотреть. У нас всех, говорят, холодный взгляд, но в сравнении с глазами Александра – огонь. Наверное, поэтому он и носит чёрные очки. Ведь ничегошеньки он не слепой.

Не хочу, но всё же опускаю взгляд в стол.

– Ты мне не веришь?

– Почему же? Верю. Но у меня есть предчувствие, что на этот раз всё будет необычно.

– У кого?

– У тебя. У меня. У всех.

В это время Женя берёт его чашку, махом выплёскивает кофе под цветок, возле которого сидит, и ставит на место. Со своей она уже расправилась. Я забираю свой кофе, пока она и его не вылила. Ароматный, ещё не остыл.

– Лучше расскажи ребятам, как поживает твоя, – распоряжается Женя. – Они же ничего не знают.

– Неплохо. Совсем неплохо. – Александр снова откидывается на стуле.

– Он её уже дважды спасал от ДТП, один раз прятал от полиции, три раза предотвращал несчастные случаи, в которых та получила бы увечья, не совместимые с жизнью, и даже вытаскивал из петли, – говорит Евгения. – Это за неполные три недели!

– Вытаскивал из петли? – изумляемся мы с Яром. – Так и что же… и почему же не?.. – Мы хотим спросить, почему Александр тогда же не отдал ей жребий, но стесняемся.

– Женечка преувеличивает. – Александр снова надевает очки.

– Хочешь сказать, ничего не было! – возмущается она.

– Не скрою, было. Но моя роль мала. Я действовал заранее, предвосхищая её шаги.

– А как же самоубийство? – не удержалась я.

– Это было не самоубийство. Она повисла в альпинистской обвязке. Решила заняться популярным спортом.

– Геккон, – фыркнула Женя.

– И сорвалась, разумеется, – заканчивает Александр. – Мне надо было только заранее перевязать верёвки, чтобы она не разбилась. Повисла в петле. А вообще мой объект обладает на удивление здоровой психикой. О самоубийстве не думает. Несмотря на свои семнадцать.

– Самый пиковый возраст, – замечает Яр.

– Самый, – соглашается Александр.

– Ха, не думает! – Женя хлопает по столу. Эйдос поднимает морду. Официантка выглядывает из-за стойки и плывёт к нам забрать пустые чашки. – А кто состоит в клубе самоубийц?

– Помилуй! Это несерьёзно. – Александр морщится и машет ладонью.

– Что, до сих пор существует этот клуб? – Яр с интересом поднимает брови.

– Ещё бы, – хмурится Женя. – Эта зараза живучей масонства.

– Но ведь она же дитя! – изумляюсь я.

– Ха, дитя! – фыркает Женя.

– В этом возрасте раньше в рыцари посвящали, – мечтательно вспоминает Александр.

– А другие своих детей заводили. И не одного, – добавляет Женя.

– Насколько я могу припомнить, работать с людьми из этого клуба намного легче, – говорит Яр.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25