Ирина Боброва.

Царица лукоморская



скачать книгу бесплатно

– Ледям и мамзелям самим шлейфу носить тоже недопустимо, – говорила за его спиной Елена Прекрасная, путаясь в юбках, шлейфе и произношении: часть слов скороговоркой проговаривала, но вспоминала о манерности и, спохватившись, начинала говорить протяжно, в нос. Царь морщился, но молчал – одергивать дочку себе дороже, она тут же разразится либо слезами, либо длинной речью о прелестях французского «прононса», а потому задал самый безопасный вопрос:

– Это почему?

– Нам прислужницы специальные шлейфу носют, они фрейлинами кличутся. А манерность не всегда удаётся соблюсти, ибо моя фрейлина корову доить отлучилась.

Так весь обед и проговорила о политесе, гламурности да галантности, а потом плавно на моды иноземные перешла. Не замечала Елена, что в беседе кроме неё участия никто не принимает. Воевода Потап с царём только переглядывались, рты порой открывали, да только и слова вставить не успевали. Наконец, Вавила, поперхнувшись комком каши, привлек внимание дочери: та, пока его по спине хлопала, дабы прокашлялся, да воды зачерпнуть бегала, запыхалась, дыхание сбила да и умолкла на минуту. А попробуй не сбейся с дыхания-то, когда корсет обручами стягивает бока-то?

– А пошто это, Потапушка, стол у тебя скудный? – попробовал сменить тему разговора царь. – Пошто размазня овсяная на обед подаётся? И хлеб чёрствый, – он постучал горбушкой по столу, – такой даже собакам скормить стыдно?! – Попенял он, стараясь не смотреть на зятя.

О кулинарных подвигах Елены Прекрасной по Городищу такие байки ходили, что сам порой слушал да хохотал. Взять, хотя бы, её знаменитую утку в яблоках… В печь–то птичью тушку засунула, а вот вынула натуральную мумию… Да потом ещё полтерема от копоти отмывали! И ведь не было никакой надобности Еленушке готовить, чай, помощниц хоть пруд пруди, а вот всё неймётся – за уши от печи не оттянешь! «Вот чего ты, Еленушка, доказать пытаешься?» – вопрошал воевода, в очередной раз сбивая с жены пламя да вытирая сажу с её красивого личика. «Ой, Потапушка, да разве ж я виноватая, что мне после сестёр из всех талантов только кулинарный и остался?» – отвечала младшая царевна таким тоном, что Потап не смел убеждать её в обратном.

– Это, Вавила царь, тебе – хлеб чёрствый, а нам самое оно… нам, понимаешь, пудинг праздничный… – Вздохнув, ответил воевода Потап. Он за столом хмурый сидел, точно туча грозовая. Царь глянул на зятя, и тоже вздохнул: с чего тому улыбаться, на таких–то харчах? Потап тоже горбушку в руки взял, разломил, отметив про себя, что гвозди легче откусить да прожевать, чем пудинг этот, и добавил:

– А размазня овсяная, царь–батюшка, к пудингу, видишь ли, у нас из манерности прилагается.

– Да, папенька, то пища аристократическая, потому как мы сегодня день аглицкой кухни празднуем! – Не заметив недовольства в голосе супруга, воскликнула Елена Прекрасная.

Царь, хлопнув ладонями по столешнице, вскочил на ноги.

– Ну, дети мои, тады с праздником вас, – попрощался он с зятем и дочерью, – да только мне с вами праздновать некогда, потому как дел полно! – А сам пузырёк в кармане потной рукой сжимает.

До дома добежал, тут же к зеркалу кинулся, и ну физиономию надраивать, кремом полировать.

Морщины и вправду разгладились. Но почему–то губы к ушам растянуло, да так, что все дёсны оголились, а зубы наружу торчат – даже коренные видно. Брови на самый лоб заползли, глаз не закрыть. Глаза у царя и так навыкат, большие и круглые, а уж теперь и вовсе смотреть страшно стало: показалось царю, что каждый с кулак величиной. Вавила кинулся смывать зелье парижское, но не тут–то было! Уж и так, и эдак пробовал, и водой, и мылом, и золой потёр – не выходит! Намертво зафиксировались и зверское выражение лица, и хищный оскал.

Прячась за занавесками, прикрываясь рукавом, добрался царь до чулана. Там, в темноте и схоронился, чтобы посидеть одному, подумать: что же теперь делать? Да вот беда, не в тот чулан залез, ошибся. В какой бы другой – глядишь, на домового бы наткнулся, а тот мужик башковитый, что–нибудь вместе и сообразили бы. А в этом чулане царица лукоморская хранила луки, стрелы и упряжь кое–какую. Затаился царь, сидит и Рода молит, чтобы Кызыме его не приспичило на охоту или еще по каким делам в чулан заглянуть, но понадеялся, что услышит ее шаги заранее, да хоть попоной укрыться сумеет. Пошарил руками по полкам, кринку нащупал, запустил туда пальцы – липко. Лизнул и, если бы мог, улыбнулся бы… хотя – куда больше-то лыбиться? На пальцах мед оказался. «Вот все бабы на сносях едят и едят всякие разности, Кызымушку на сладкое вот потянула, то-то она кажнодневно перец огненный употреблять перестала, да и чесноком от нее давненько не пахнет», – хмыкнув, подумал царь-батюшка.

Кызыма тихо ничего не делала, уж если куда направлялась – все об этом знали, на весь терем гам да грохот стоял. Посуду она шибко не любила, миски да тарелки из рук её выскальзывали, а порой ещё и подойти не успеет, а уж кувшины да кринки от одного взгляда с полок осыпаются. А ещё ручки дверные напрочь игнорировала, привыкла в шатрах жить. А там что, в шатре-то? В шатре занавеску у двери ногой поддал – и все, заходи в гости. Вот сколько времени в Лукоморье прожила, а всё двери пинком открывала. Вот и сейчас дверь ногой поддала и в чуланчик, где царь схоронился, не сбавляя скорости влетела. Царь не то, что попоной прикрыться, он и моргнуть не успел – как стоял в тесном помещении, так и осел на пол, получив дверью промеж широко распахнутых глаз. Сидит, рожу зверскую корчит, улыбка до ушей растянута, брови удивлённо подняты, глаза большие, а под глазами, как раз для комплекта, синяки расцветают. Но царица мужа всё равно признала, да только ситуацию по своему, по–хызрырски поняла. Выхватила она саблю, другой рукой царя за воротник из кладовки выдернула, а сама туда. Переворачивает упряжь, оружием гремит, и гыркает на весь терем:

– Гарем джок заводить! Гарем куда мал–мала спрятал? – Думала, что муж изменять в чулан забрался, да застуканный на месте преступления растерялся, от того такая мина на лице–то скорчилась.

– Дырбаган шайтан казан, секир башка насовсем! – Закричала царица, усомнившись, что перед ней царь и супруг её законный. Она–то считала, что раз сама Вавилу любит, то и все остальные особы женского пола те же чувства должны испытывать. А раз соперницы в чулане нет, то не муж её это, а, как сама Кызыма выразилась, «шайтан» под него подделался. Схватила Кызыма первое, что под руку подвернулось, и в царя запустила.

Вавила, с такой порывистой супругой ко всему привык, успел от летящего предмета увернуться, горшок глиняный за спиной в стену врезался, до потолочной балки подлетел, там звякнул и на куски развалился. Содержимым царя–батюшку с ног до головы обдало. Царь–то сначала и не понял, что мед с потолка льётся, машинально в сторону отскочил, но животу пятно расплылось, на короне желтые разводы появились, да и на лысину немного попало. Дабы не усугублять конфликт, вскочил он и рванул на себя первую попавшуюся дверь. Кызыма, одержимая желанием проучить нечисть, так нагло натянувшую личину её мужа, следом ворвалась, саблей кривой взмахнула.

– Вавилкина корона назад отдавай, шайтан ишак! – Закричала она, опуская острие на голову «врага».

Вавила первое, что под руку попало, на саблю кинул. Смотреть, что в руки взял, времени не было, и когда жена саблей подушку пуховую вспорола, тоже не понял, что проблем себе этим только добавил. Он со всех ног улепётывал. Кызыма утонула в облаке пуха, расчихалась, бдительность потеряла – это царя и спасло.

Мимо жены прошмыгнул, и коридорами, коридорами – так до входных дверей добрался, во двор выскочил. Тут же девки, что половички трясли, завизжали, в стороны прыснули. Не обращая внимания на визг, царь кинулся к колодцу, крем импортный смывать. Только через край перегнулся, в гладь водную глянул – и едва в колодец не сверзился: плавает по водной поверхности отражение, зелёное, травой поросшее, нос сизый, глазищи рыбьи, навыкате.

– Чур меня! – Крикнул Вавила. Правда, чтобы слова разобрать, нужны особые способности к языкам, потому как растянутым ртом много не поговоришь, получилось что–то, похожее на «ту хуы… хыа». Но тут же сообразил, кто перед ним:

– Водяной, что ли? – Хотел уточнить Вавила, однако из растянутого рта вылетело: «Во–то–ли?»

– Японец что ли?! – Поинтересовался в ответ Водяной, да так растеряно, с сомнением в голосе. – А ещё говорят, что у японцев глаза на манер хызрырских, узко на лице прорезанные.

– Ыц! – Попытался перебить говорливого Водяного царь, но не тут–то было! Зелёный собеседник строчил словами так, что не вклиниться.

– Да с такими физиогномиями ежели выскакивать, особливо ежели из–за угла, да неожиданно, – булькал он, – то пренепременно Кондратий многих людей хватит. Особливо, ежели, вот как ты – зубы скалить, зенками ворочать да руками махать. А чего ты такой шебутной?.. Чего такой живчик?.. А!.. Рыбки поди захотелось? Вы ж там, в своих Япониях, к рыбе большое пристрастие имеете. Ну, не горюй, чейчас организую! – И тут же скрылся. Вавила едва не зарычал от ярости, нагнулся, пытаясь ухватить погружающегося Водяного за гриву, но тот сам всплыл, и тут же сунул царю в рот небольшого карасика. – Слышал, сырую её едите по недоумию, а всё от того, что в бескультурии своём огня не изобрели. Только и делаете, что сушите её, рыбку–то. Ну, мне сушить для тебя некогда, ты уж сам этим займись. Вон, выдь на солнышко, и суши, суши, токма мух отгоняй, хотя… у вас, в Япониях, поди и мухи за лакомство, кто ж вас, бусурманов поймёт да прочувствует? – Царь со злости едва не задохнулся, рыбу изо рта вытащил, Водяного за космы из колодца приподнял, а тот не умолкает:

– Что, не любишь рыбку? Вот и верь после этого людям! А чего ты к нам–то припёрся, зачем пожаловал?

– Сам ешь, водохлюп разговорчивый! – Разозлившись, чётко проговорил лукоморский правитель и замахнулся ни в чём неповинным карасём. – Я царь! – заявил, немного успокаиваясь и стараясь тщательнее произносить слова.

– Царь–батюшка, прости, не признал! Чуть не утоп со страху, а ты на меня рыбой есчо махаешься!.. Да что ж с твоим интерфэйсом–то приключилось? Али обо что твёрдое тебя энтим местом припечатали? – Поинтересовался Водяной, имевший склонность к иностранным языкам. Когда Василисы Премудрой, старшей Вавилиной дочки рядом не случалось, Водяной у царя вместо толмача подрабатывал. Видно, благодаря таланту лингвистическому и понял он запутанную царскую речь.

– Да какой припечатали? Ежели я с трудом от жены своей ноги унёс, то других «печатников» боятся нечего. Слышишь, ещё в тереме шумит?.. Так это она меня ищет, с бесом хызрырским – шайтаном по ихнему – попутала… А что рожу перекосило и заклинило, так то крем импортный намазал, а жена не признала, да медом плеснула. А подушку уж совместно с ней разодрали, – выпалил царь, всплеснув руками. Из ладони бутылочка махонькая выпала, с которой все беды–то и начались. Водяной тут же поймал её, прочёл иноземные буквы, и ну хохотать. Булькает, пузыри пускает, а Вавила аж ногой от нетерпения притопывает:

– Ну, чего, чего ты ржёшь, аки сивый мерин?

– Чичас, чичас!… – И снова со смеху едва под воду не ушёл с головой.

– Говори, не томи душеньку, полуглот зеленый, чего там написано, да поскорей: не то Кызымка с саблей выскочит, а я и оправдаться не сумею!!!

– Да того и написано, что средство это дюже сильное, для склеивания между собой разных железных литых и кованых деталей наикрепчайшим способом. Ты, царь, корону подёргай, поди намертво приклеилась? – Царь корону с головы рванул и взвыл. А Водяной успокаивает:

– Тепериче ты её со скальпой будешь снимать, так сказать, по методе индейской, какая у краснокожих людей в ходу. Но во всем приятственное искать надобно. Вот ты теперь с приклеенной короной за то, что лысину видно, беспокоиться не будешь. Давай царь, дуй к Лешему, пущай он тебе скипидару выделит. И быстрее – вон уж шум слышится: Кызымка твоя сейчас как выскочит, в зенки твои выпученные как глянет, и сразу сабелькой вжик!

– Тебе б всё шутить, – огрызнулся царь, пускаясь бегом.

– Ты огородами, огородами, там до леска рукой подать, – булькая от смеха, кричал вслед мокрый советчик. – Да смотри, кому на глаза не попадись, а то бабы–то повизжат – тем и кончится, а мужик какой встреться, так и оглоблей навезёт, не задумается!

Про оглоблю царь услышал, да к сведению только в лесу принял, когда Лешего отыскал. Лесной хозяин спал, посапёхивал, развалившись поперёк тропинки. Кто лично с Лешим не знаком, так от поваленного ствола его вряд ли отличит. С какой стороны не глянь – коряга и коряга. Царь второпях не подумал, что сам выглядит несколько иначе, а когда сообразил, в какое чудище на фоне последних событий превратился – поздно было.

Как всегда, неподалеку от муженька Лешачиха отиралась, стерегла супруга, чтоб тот в спор не ввязался, имущество, нажитое за много веков, дотла не спустил. Видит, несётся к ним чудище – глаза выпученные, пасть оскалена, само всё перьями утыкано, а на голове корона, тоже пуховая. Ну, не разбираясь, она ближайшую берёзу с корнем выворотила и – хрясь! – поперёк живота непонятному существу припечатала: хоть и непутевый супруг, а где другого в дремучем лесу сыщешь? Леший – он один в Лукоморье, другого такого нет, да и привыкла к нему Лешачиха, за столько веков-то!.. Вавила от удара вверх подлетел, в воздухе перекувыркнулся через голову, вниз рухнул – в аккурат на Лешего приземлился.

Леший, по запаху признав лукоморского царя, прошептал:

– А спорим на дневной урожай яиц с твоего птичника, что за скипидаром ко мне пожаловал?

– Ишь, паскудник, здесь тебе ужо спорить не с кем, так ты всяку шваль в лес приглашаешь?! – взревела лесная хозяйка.

– Да што ш сразу шваль? И не шваль, и уж тем более, не всяка, а царь наш батюшка, лукоморский правитель! – Возразил Леший, помогая Вавиле на ноги подняться.

Когда разобрались, что случилось, Вавилу в скипидаре как следует вымочили, отмыли, песочком оттёрли, да в царский терем проводили. Но лукоморцы на царя ещё долго прямо не смотрели, глаза отводили, а порой и ухмылку сдержать не могли, в рукав прыскали.

На следующий день после конфуза вышел царь на крыльцо, рядом с Домовиком присел. Домовик хоть и мал ростом, всего-то с локоток детский, но сам мужчина солидный, в теле, брюшко круглое над пояском выпирает, плечики широконькие. Одет справно, рубаха в горох, чистая, на синих портах ни морщинки, ни складочки, ни соринки, ни пятнышка. Борода окладистая, густая, расчесана волосок к волоску. Сегодня он без фартука был, потому что дела срочные закончил, а новых начинать не планировал, намереваясь спать лечь. Домовые, они обычно днем спят, недолго, часа два, может три от силы, но все-таки живые существа, и в отдыхе хоть и меньше людей, но нуждаются. Поэтому Домовик фартук не надел, вышел только чтобы с царем поговорить, вразумить его, как когда-то давно на путь истинный наставлял, когда Вавила совсем мальцом несмышленым был.

– Да что ж ты, царь–батюшка, – попенял Домовик, неодобрительно причмокивая языком. – Ежели дали боги тебе счастье в другой раз отцом стать, так гордись! Чего ты перед зеркалом крутишься, чего волосины серебряные дёргаешь? Пустое это занятие, ибо только лысина увеличится, потому как волосья у тебя на голове все седые, а которые не седые, те бусые, что тоже молодости не добавляет. И дёргать их занятие пребесполезное, а потому прекрати, ибо не солидно.

– Да знаю я, знаю, а вот ничего поделать не могу! Народится сын, поведу я его на прогулку, а люди будут думать, что это внучок мой, и говорить мальцу: «Иди к дедушке»… – он вздохнул, потом, хлопнув ладонями по коленям, воскликнул:

– Вовек я не переживу такого позора!

– Ерунду несёшь, хоть и царь. Ну, во–первых, каждая собака в Лукоморье знает, что ты – царь, а потому о всех твоих жизненных подробностях осведомлена, ибо персона ты публичная, а значится на виду. И сына твоего со внуком не спутают, ибо знать точно будут, что ты не дедушка мальцу, а самый что ни на есть отец. А во–вторых, скажи–ка мне, царь–батюшка, где ж это видано рамки ставить да сроки определять: когда рано родителем становиться, когда пора, а когда поздно? Глупости это всё, ибо дело индивидуальное, а потому и подход к каждому случаю тоже индивидуальный надобен.

Домовик во дворце давно жил, Вавила с детства его помнил. Сколько лет прошло, а ночной хозяин совсем не изменился: борода окладистая, русая, волос густой, будто пылью присыпанный, руки умелые, всегда делом заняты. Одет домовой просто: рубаха до колен, пояском перехваченная, порты синие в чёрную полоску, лапотки на ногах махонькие. Росточку в Домовике с локоток детский, не больше. Такого заметить ой как постараться нужно! На глаза он только своим показывался, когда потребность в том была, или у самого домового желание побеседовать возникало. Как этим вот ясным утром.

– А ты чего не спишь? – Поинтересовался Вавила.

– А как иначе? – Проворчал Домовик, не отрываясь от работы – он штопал прохудившийся валенок. – Ибо дела домашние постоянного догляду требуют, а ежели догляду не будет, то грош мне цена, ибо какой я тогда хозяин?

– Всю ноченьку поди бдил?

– А как оно по–другому–то? Что ж я, ничавуха какой? Это у ничавухи времени для сна навалом, ибо к лени склонность большая и до хозяйства догляду мало. А мы с тобой люди бдящие, за добро радеющие, ибо ничавухами никогда не были, да и не про нас оно. А вот ты, царь–батюшка, чего в такую рань встал? Гляди–кась, солнце ещё луча не показало, а ты ужо на ногах? Али случилось чего?

Царь рядом на ступеньку плюхнулся, сапог натягивает, а сам по сторонам смотрит.

– Случилось… У нас кажон день что ни попадя случается. Утром глаза продрал, глядь – а жены нет! Пропала. Не видал мою Кызыму случаем?

– Хе–хе! Вот сколько тебя знаю, царь, а впервые наблюдать такое состояние приходится, ибо паникёром раньше ты никогда не был, и к прочей суете склонности вовсе не имел. Ну, что, скажи, с Кызымкой твоей сделается? Ежели только она сама кого ненароком обидит, али совсем пришибёт насмерть, тогда стоит волноваться, ибо такой вариант больше на истину смахивает.

– Так ведь на сносях она! – Воскликнул обеспокоенный муж. – Ведь того гляди в любую минуту родить может!

– Эта да, эта в любую минуту может, – кивнул, соглашаясь с царём, Домовик.

– Так она ж дитё на коня сразу посадит!

– И это верно, на коня, – снова кивнул маленький домовой. – Ещё и плеть в руки даст. И хорошо, ежели только плеть, ибо с её хызрырским подходом к жизни того гляди, сабельку дитёнку организует – вместо погремушки–то.

– Так ведь на коне рожать неудобно! – Вавила, наконец натянув сапог, вскочил на ноги, поднёс руку к бровям и осмотрел двор.

– Ну, эт кому как, – резонно заметил Домовик, откусывая дратву крепкими белыми зубами. – Какой аглицкой али гишпанской бабе на коня с пузом и не взгромоздиться, тут я с тобой спорить не буду. А, к примеру, ежели роженица цыганской национальности? Или хызрырской, как наша царица, так кто знает, может, на коне самое и оно, рожать–то?

Тут распахнулись ворота конюшни, взвился на дыбы Сивка, необъезженный жеребец. Цокнул копытами, выбив искры из камней, какими двор царского терема вымощен, перемахнул через забор и был таков! Разглядев, кто на коне седоком, Вавила побелел лицом, схватился за сердце, и назад, на крыльцо мешком осел.

– Вот что делает… что делает… – простонал он. – Убьётся ведь и дитя не рождённое угробит…

– Не убьётся, не боись, царь–батюшка! Она сама, поди, на конской спине родилась, да пока за тебя замуж не вышла, с коня не слазила, ибо ноги под конские бока у неё сделаны – колесом. А вот ты слишком уж близко к сердцу всё принимаешь, – попенял Домовик.

– Так ведь на сносях она, нельзя такие скачки устраивать!

– Да что ты заладил: «На сносях, на сносях!», и что? Это хранцузские бабы, которые мамзелями числются, беременность болезнью считают, и все девять месяцев лечатся не понять от чего. И ты туда же? Молодец царица твоя, ибо склонность к физкультуре имеет, потому как с малолетства приученная!

– Так если б просто к физкультуре, я б так не волновался, она ж конным спортом занимается!

– Вот будешь так на бабу давить, она ещё и на лыжи встанет, – резонно заметил домовой.

– Да не давлю я, а забочусь.

– А я говорю, что давишь, ибо по–другому твои, незнамо откуда взятые десьпотизьмы не обозначить. И не о жене ты заботишься, а собственное спокойствие бережёшь. О том печёшься, чтобы согласно боязни твоей, кабы да абы, не стряслось чего. Ну, ходил же к волхву, он тебе что сказал? Что всё будет в порядке, и мать и дитя ещё долго жить будут, ибо планида у них безопасная. Сходи ещё раз, ибо если вера пропадает, её поддерживать надобно.

– И то верно, – кивнул Вавила. – Пойду, лишним не будет.

Обычно царь к волхву огородами бегал, так короче получалось, но сегодня по главной городской улице направился. Идёт, резные наличники рассматривает, палисадниками любуется. Петухи галдёжь устроили, на разные голоса кукарекают, друг с другом перекличку ведут – заслушаешься! Утро раннее, серое, только–только первый золотой луч над горизонтом прорезался, а народ лукоморский уже делами занят. Издали, с кузни перестук молотков слышится, соловьиными трелями да переливами пилы жужжат, дятлами топоры тюкают. Каких только звуков нет в Городище! Вот где–то корова мычит, а следом бабий голос: «А ну, пошла, пошла, непутёвая!». «Видно заартачилась рогатая красавица, в стадо идти не хочет, – хмыкнул царь, – сейчас за непослушание уму–разуму Бурёнку поучат!» И точно – тут же свистнула хворостина.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6