Ирина Антипина.

Чужие письма. Истории о любви, подслушанные на скамейке



скачать книгу бесплатно

© Ирина Антипина, 2018


ISBN 978-5-4490-2470-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ностальжи, или Фили – любовь моя

 
                            Сколько раз я мечтала
                            в долгой жизни своей
                            постоять, как бывало,
                            возле этих дверей.
                            В эти стены вглядеться,
                            в этот тополь сухой,
                            отыскать свое детство
                            за чердачной стрехой.
 
Вероника Тушнова

Осень не радовала: солнце еле-еле проглядывало сквозь серые, унылые облака и даже не пыталось оживить красками грустный дождливый день. Не знаю, что вдруг щелкнуло в моей голове и почему я, побросав в сумку зонт, деньги и телефоны, бегом, будто кто подгонял, ринулась в незапланированное путешествие в прошлое. В детство и юность.

Редкие в воскресное утро пассажиры метро, покачиваясь в такт движению ретро-поезда, сосредоточенно читали книги. Бумажные! «Надо же, бумажные книги, ретро-поезд… Хороший знак!» – подумала я и принялась с интересом рассматривать старый, пятидесятых годов вагон. Его внутренняя отделка из желтого тисненого линкруста была испещрена «тайными знаками», которые в детстве мы так любили разгадывать: вертикальные полоски, ромбы, большие и маленькие кружки причудливо сплетались в загадочные арабески. Простые изящные плафоны в виде больших рюмок, подвешенных горлышками вниз, и дешевый, протертый тысячами ног линолеум дополняли ретро-картину. Лишь рекламные наклейки на окнах – приметы сегодняшнего дня. И люди…

Осенняя грусть, навеянная дождливым утром, не рассеивалась, и даже ретро-поезд, так неожиданно кстати подвернувшийся мне в метро, не добавлял оптимизма. И зачем я ринулась в эту поездку? Может, права была Ирина Снегина:

 
Не надо приходить на пепелища,
Не нужно ездить в прошлое, как я,
Искать в пустой золе, как кошки ищут,
Напрасный след сгоревшего жилья…
 

А я вот поехала…

Мои размышления прервал безучастный, записанный на пленку голос машиниста: «Следующая станция – Филевский парк…»

И я вернулась на полвека назад…

…Сколько же лет я здесь не была? Приехала однажды случайно, по какому-то пустячному делу. Наш трехэтажный, из красного кирпича дом, сиротливо примостившийся среди строящихся домов из монолита, стоял тогда, будто на поминках, тихо и скромно. Он, последний из могикан, должно быть, знал, что доживает сейчас свои последние денечки.

Возле палисадника, в котором золотые шары и флоксы встречали когда-то после летних каникул филевскую детвору, остановился фургон, куда проворные грузчики стали лихо забрасывать чей-то небольшой, небогатый скарб.

Да и зачем везти в новую, лучшую жизнь отслужившую свой век старую мебель. Ту еще, советского образца.

Зайти в подъезд, подняться вверх по истертым от времени ступеням, чтобы оказаться в небольшой коммунальной квартире, где прошли детство и юность, сил у меня не было. Я присела на лавочку, которая будто сохранилась здесь еще с тех далеких времен. Она стояла на том же месте, где и прежняя, возле газона и небольшого заасфальтированного пятачка, образованного на пересечении двух тротуаров, которые, петляя между нашими домами, вели к автобусной остановке.

Когда-то здесь, создавая определенный ансамбль, стояли пять кирпичных трехэтажных домов и две кирпичные пятиэтажки. Они обрамляли большой ухоженный двор с детской площадкой, качелями и каруселями, со стадионом, где дети и взрослые играли в футбол и волейбол, где стояли два зеленых стола для пинг-понга, а баскетбольные щиты с веревочными корзинами ждали любителей «голов, очков, секунд».

Рядом – газон, где летом и зимой полоскалось на ветру развешенное для сушки белье. Оно, ломкое от мороза, крахмальное и подсиненное, пахло зимой снегом и свежестью, а летом – клейкими тополями и сочной ярко-зеленой травой.

Зимой на месте футбольного поля заливали каток и в самом центре устанавливали огромную, живую елку, украшенную мишурой, бумажными флажками и гирляндами из больших разноцветных лампочек. А рядом высокая, крутая ледяная горка – любимое место детских зимних забав.

Дети чувствовали себя защищенными в этом большом, засаженном тополями дворе. В июне тополя выбрасывали невесомый белый пух, который легким летним ветерком прибивало к бордюрам небольшими «снежными сугробами». Какое же было счастье, бросив зажженную спичку в самое сердце тополиного сугроба, радостно наблюдать фееричную вспышку! Секунда-вторая, и маленький веселый костерок опадал так же стремительно, как и вспыхивал…

– Ирин, – я будто услышала голос Ленки Красновой, любимой подруги, – в классики играть будешь?

– Нет, я с мальчишками в ножички…

Ножички, классики, города – тихие игры филевской ребятни. Что мы таскали в карманах курток и пальто? Перочинные ножики, банки из-под гуталина, наполненные песком, тяжелый серебряный полтинник, которым замечательно разбивался копеечный кон, когда играли в расшибалку или пристеночек.

А уж шумных дворовых игр было не счесть: двенадцать палочек, казаки-разбойники, штандер, вышибалы, разрывные цепи или бояре…

Эта детская непритязательная игра была для нас примером стойкости, выносливости и взаимопомощи: выстраиваемся, крепко взявшись за руки, двумя шеренгами, костяшки пальцев белеют от напряжения. Веселые и решительные. Отчаянные! Нам ни в коем случае нельзя позволить разорвать нашу цепь, отпустить руки, нельзя отдать боярам «невесту», которую они, во что бы то ни стало, стремятся забрать у нас силой…

У старших – другие забавы: кто-то крутил «солнышко» на турнике, кто-то играл в городки – замечательную русскую игру – или устраивал танцы на мостовой. Борис Сабиров, красивый, коренастый татарин из многодетной семьи, выставлял в окне третьего этажа патефон, и под звуки старинных вальсов и танго начинались танцы.

По воскресеньям в наш двор приезжал на лошади старьевщик, и за старую одежду, обувь, какие-то тряпки и бутылки мы выменивали у него свистульки, хлопушки, колечки с разноцветными стекляшками: красными, зелеными, синими; сахарные петушки на палочке, расчески. А еще забавные «тещины языки», которые, разворачиваясь, весело пищали, если в них подуешь. Но любимой игрушкой были набитые опилками и обтянутые цветной бумагой и фольгой мячики на резинке. Резинка привязывалась к указательному пальцу, и мячик радостно подпрыгивал в руке, будто живой.

Мальчишки выменивали у старьевщика «настоящие» пистолеты-пугачи, отлитые из алюминия кустарным способом. Пистолеты громко стреляли пистонами – такими же самопальными зарядами из пороха или спичечной серы. Для игры в казаки-разбойники это было самым лучшим оружием. Развлечением были и точильщик ножей со своим призывным: «Лудить, паять, ножи-ножницы точить!», и стекольщик, работы для которого в нашем большом дворе всегда хватало…

В палисаднике дома напротив, где находилась булочная и по утрам разгружали вкусно пахнущий свежий, еще теплый хлеб, пышно росла конопля, и мы, дворовая ребятня, с удовольствием грызли недозревшие зернышки этой запретной ныне травки. Для каких целей выращивал коноплю немолодой мужчина, живший на первом этаже этого дома, не знаю. Может быть, у него был попугай или еще какие-то птицы. А может, уже тогда в славном городе Москве и поселилась эта «благородная травка» для целей иных.

Воспоминания набегали, цветными картинками всплывали в памяти, туманили глаза…

– Теть, а вы чего плачете?

Рядом на скамейке пристроился маленький мальчик, лет пяти-шести, с новым, каким-то навороченным телефоном.

– Ну что ты, малыш, разве я плачу. Это дождь…

Малыш ловко управлял новомодной игрушкой и вдруг, углядев что-то, радостно причмокнул от счастья.

– Ура! Нашел! Телепузики!!!

«Боже мой, – подумала я, – какие Телепузики? Кто это? И почему столько радости?»

Мальчишка залился восторженным смехом и больше не обращал внимания на странную тетку, перепутавшую слезы с дождем.

– Что ты здесь расселся, на теннис опоздаем, – то ли бабушка, то ли няня рывком подняла мальчугана и потащила за собой, – у тебя еще английский не сделан. Пойдем быстрее!

Я прикрыла глаза…

…Красные кирпичные дома на углу Филевской и Кастанаевской улиц располагались на окраине Москвы. Фили заканчивались нашим двором и сараями, за которыми угадывалось болото, заросшее чередой, ее соцветия намертво цеплялись к одежде – не оторвать, – и свалкой, а дальше, всего в километре от нее, доживала свой век подмосковная деревня Мазилово.

На свалке мальчишки добывали карандаши с непрокрашенной рубашкой и толстую алюминиевую проволоку, из которой делали пульки для рогаток. Зимой, на спор, прыгали с крыш сараев в белые, сверкающие на солнце сугробы. Таких сугробов в Москве не бывает сегодня даже в самые снежные зимы.

Из деревни Мазилово к нам в дом приходила молочница. Одетая зимой и летом в старую, видавшую виды телогрейку, еще молодая дородная женщина через день приносила нам в больших алюминиевых бидонах свежее молоко. Она опускала в бидон литровый половник на длинной прямой ручке, зачерпывала молоко и аккуратно переливала его в трехлитровую стеклянную банку. Молоко было холодное и очень вкусное. К вечеру в банке почти на ладонь отстаивались густые желтые сливки.

В конце 50-х годов деревню стали сносить, и за нашими домами развернулась огромная стройка: новый московский район Фили-Мазилово. Деревенские хибары ломали, хозяев выселяли, а фруктовые деревья и кусты филевские жители выкорчевывали и высаживали в свои палисадники, с любовью обихаживая двор.

«Вот теперь и наш дом настигла та же участь, совсем как тогда», – вздохнула я.

От воспоминаний меня отвлек все тот же мальчишка. Он капризничал и никак не хотел идти ни на теннис, ни на английский. Он хотел играть в телефон и смотреть мультяшных Телепузиков.

Да, разные времена и разные поколения: у одного – дворовая дружба и дворовые игры, у другого вместо друзей – нелепые Телепузики и электронные игрушки…

В тот раз я так и не смогла подняться в свою квартиру. Посидела еще немного на скамейке и пошла прочь от воспоминаний и от своего некогда родного дома, безжалостно приговоренного к сносу…

…Что же сегодня меня вновь погнало туда, в далекие, забытые уже детство и юность? На пепелище. И почему вдруг я окликнула этого пожилого, с объемной спортивной сумкой в руке, мужчину? Чем он напомнил мне того Толика, мальчика, с которым мы перекидывались записочками с детскими объяснениями в любви? Как узнала? Почувствовала как?

Мужчина уставился на меня удивленным взглядом, постоял в раздумье пару секунд, потом махнул рукой, будто отгонял назойливую муху или невесть откуда взявшееся приведение, и пошел прочь.

– Толик, – позвала я еще раз.

Мужчина остановился, снова махнул рукой, но уже как-то обреченно, видно, смирившись и с мухой, и с приведением…

– Ты? – выдохнул он. – Откуда?

– Толик, – обрадовалась я, – Толик… Узнал?

– По интонации узнал, по голосу… Он у тебя совсем не изменился, совсем… Ты сюда как? К кому? По делам?

Толик засуетился, не зная, куда деть сумку, пожать или поцеловать мне руку или по-дружески чмокнуть в щечку.

– Я сюда… Просто так… Сама не знаю, зачем?

Мы медленно шли по направлению к нашему двору, вспоминая наперебой те далекие времена.

– А помнишь? – веселился Толик. – Помнишь, как мы с Сашкой шли за тобой, таясь, от самой школы, чтобы вернуть записку, которую ты Сереге Иголкину написала, не мне. Ох, и обиделся я тогда.

Помню ли я? Это куда очки или ключи от дома положила, забываю постоянно, а друзей дворовых, Фили родные, школу, где все одиннадцать лет проучилась, не меняя, разве забудешь.

– Знаешь, а от нашей Поклонной горы лишь холм остался.

– Знаю, конечно… Зато теперь там мемориал.

– Угу, а яблони, вишни, груши, помнишь, еще в шестом классе там сажали, теперь вырубили. Такой сад был!

– Был сад, был, – вздохнула я, – а праздники в Доме культуры Горбунова, а концерты в парке рядом, где по выходным духовой оркестр играл, и Майя Кристалинская пела… У нее всегда шарфик на шее был, он сбивался иногда и черные шрамы оголял. А она все равно улыбалась и продолжала петь…

– Да, Ириш, праздники в ДК не забыть. И слеты разные: пионерские, комсомольские…

– Точно! А каток на стадионе, секции спортивные, кружки бесплатные! Гастроли театра Вахтангова там же…

– Там и сейчас какой-то театр, Московский мюзикл, кажется… А помнишь, в подвале вашего дома приезжие с Украины семечками торговали. Жареными, горячими. Зимой высыпали нам прямо в карманы, и мы там руки озябшие грели.

– Ой, а языком к дверной ручке парадного, помнишь? Язык примерзал к железке и отдирался с кровью. Ох, глупые были, глупые…

– Почему глупые? Нормальные… Дети же… Ириш, а почему «парадного», почему так, по-питерски?

– Не знаю… Но ведь так мы и говорили: парадное… А еще «Маскварика», слитно и через «а». Смешно, правда?

– Смешно… Будто и не река Москва, а какая-то мелкая речушка, Маскварика…

Мы долго ходили кругами, не отдаляясь и не приближаясь к нашему бывшему двору, будто боялись увидеть что-то чужое, невозвратное. Вспоминали друзей, события, лица.

– А я сегодня нашей Майе Сергеевне пыталась дозвониться, не получилось почему-то… Нашла ее лет шесть назад… И ребят наших… Встречаемся теперь, редко, правда… А недавно юбилей отметили, – оживилась я, – пятьдесят лет последнего звонка. Тебя найти не получилось…

– Совсем как в кино – грустно сказал Толик…

– Ага, как в плохом сериале.

– Да, странно мы как-то встретились. Неожиданно.

– Неожиданно… Тебя, наверное, дома ждут?

– Подождут…

…На месте моего дома и четырех соседних стояли два огромных, уродливых монстра, отделанных ярким пластиком и глазурной плиткой. Двора уже не было, территория одного из домов огорожена высоким забором, рядом – будка охранника и подземный гараж да еще какие-то странные, непонятного назначения постройки. Сквозь кованый забор сиротливо проглядывало одно-единственное, случайно сохранившееся дерево. И лишь робкие лучи холодного осеннего солнца, будто одумавшись, пробивались сквозь плотные облака, пытаясь оживить безликую картину современного мегаполиса.

Из будки охранника стремительно выскочил невысокий юноша с новым навороченным смартфоном в руках. Мне показалось, что это был все тот же, но уже весьма повзрослевший мальчишка, который несколько лет назад, гуляя здесь то ли с бабушкой, то ли с няней, увлеченно рассматривал мультяшных Телепузиков и никак не хотел идти ни на теннис, ни на английский и удивлялся странной тетке, перепутавшей дождь и слезы…

Любовь… и помидоры

Помидоры удались на славу! Я выползала из теплицы, держа в руках синюю миску, наполненную ярко-красными с лакированными бочками огромными плодами. Из теплицы тянуло прогретым за день, влажным и терпким запахом пасленовых. Солнышко еще слегка пригревало, было тихо и безветренно.

За дощатым забором, будто старое огородное пугало, маячила тетя Шура, плотная, закутанная в теплую нелепую шаль соседка.

– Тетя Шур, смотри, какие помидоры в этом году уродились, прям граммов по девятьсот будут… Красный гигант называются. Угощайся…

Тетя Шура повертела у виска заскорузлым пальцем.

– Вам, городским, – она смачно сплюнула на землю подсолнечную шелуху, – заняться нечем… Куда ж такие вырастила? Они же в банку не лезут…

Однако помидориной размером с небольшую детскую головку не побрезговала, взяла.

Я вошла в дом и занялась приготовлением ужина. Салат из свежих овощей получился – пальчики оближешь. А на горячее – жареные белые грибочки в сметане. Муж с утра сбегал в соседний лесок, приволок целую корзину. Славные такие боровички, один к одному. А ведь и вправду хорошо иметь домик в деревне – все продукты под рукой: салатик, укропчик, кабачки-малышки, огурчики да помидорчики. Ешь, не хочу…

Мои гастрономические рассуждения прервал громкий стук в окно и старческий, скрипучий басок тети Шуры:

– Пока ты тут у плиты толчешься, там, на задах, Зинка-колдунья твоего мужика охмуряет…

Ох уж мне эти деревенские страсти! Зинка-колдунья, так ее кличет вся деревня, давно положила глаз на моего красавца-мужа. Вернее, красавцем он был давным-давно, в глубокой молодости, когда еще служил в армии и летал на штурмовиках: летчик-ас. А сейчас это просто военный пенсионер, бывший полковник, моложавый ухоженный мужчина. Разница в годах у нас с ним приличная: почти двадцать лет, но в супружеской жизни возраст, оказывается, совсем не главное. Важны даже не страсть и любовь, а взаимопонимание, уважение и доверие. Главное, глядеть в одну сторону. Хотя в нашем случае и любовь, и страсть присутствуют до сих пор. Не стареют…

– Да Бог с ней, тетя Шур, пусть потешится. Каково ей без мужика-то…

– Нет, ты, девка, сбегай туда. Разгони их… Ишь, повадилась. Ты ведь как уедешь, она тут как тут… Полковника баба захотела… Губу раскатала…

Так, пришептывая и приволакивая изуродованную подагрой ногу, тетя Шура подалась в магазин за бутылкой. В нашей деревне все любят выпить «с устатку», а в такой тихий теплый вечер и впрямь не грех пропустить рюмочку-другую. Зинаида, наверное, тоже в магазин направлялась, но, углядев через забор предмет своего вожделения, завернула к нам на зады, с чужим мужем пообщаться.

Зинку в деревне не любили. Острая на язык, завистливая и мстительная, она уже давно перессорилась со всей деревней. Когда Зинаида входила в магазин – центр деревенской культуры, – все разговоры разом стихали. Да и детей мамаши спешили оттуда увести побыстрее: сглазит еще, не дай бог…

На задах муж колол дрова. Президентская программа газификации до нашей деревни еще не дошла и не дойдет, наверное, никогда: вот и приходится весной и осенью топить дровами печь-голландку. Да и баньку истопить березовые дровишки в самый раз будут. Муж, высоко взмахивая хорошо правленым топором, лихо расправлялся с березовыми чурбаками. Раз! И полено пополам. Еще – раз! И вот уже аккуратные поленца разбросаны вокруг него веером.

Зинка с завистью и удовольствием смотрела на оголенного по пояс сильного, не старого еще мужчину. Торс у моего мужа был ну просто классический, ему мог бы позавидовать даже какой-нибудь начинающий культурист: накачанные мышцы рельефно выступали сквозь деревенский загар, заставляя Зинку сглатывать слюну. Права была тетя Шура: раскатала Зинка губенки.

– Зин, пойдем в дом, помидорами угощу, вкуснющими, – ласково так обратилась я к своей деревенской сопернице.

Зинаида нехотя оторвала взгляд от созерцания моего Аполлона и, шаркая ногами, побрела за мной в дом.

– Смотри, какие шикарные помидоры у меня в этом году выросли, просто гиганты какие-то, – похвасталась я.

Зинаида неодобрительно посмотрела на плоды моих рук и, растягивая слова, проговорила:

– Ну и зачем они тебе такие… Они же в банку не лезут…

– Вы что, с тетей Шурой сговорились, что ли? Ну не лезут, и что? Зато смотри, какие красавцы. По килограмму каждый.

Зинаида вздохнула и села за стол.

– Налей, что ли, водички, что-то в горле пересохло.

Еще бы не пересохнет… У меня и самой, когда я смотрю на своего обнаженного мужа, в горле пересыхает и дыхание учащается.

– Давай-ка лучше чайку с бальзамчиком… Пока там Саша дровами занимается, мы с тобой посидим, чаю попьем, поболтаем.

Я заварила чай, выставила креманку с конфетами, достала бальзам. Зинаида внимательно, не мигая, следила за моими движениями.

– Послушай, Вер, тебе сколько лет? – встрепенулась она.

– Да почти сорок пять. Скоро опять ягодкой стану… А что?

– Да вот смотрю я на тебя и не понимаю, чего ты, такая молодая, красивая, да за старика замуж вышла. Тебе бы кого-нибудь помоложе.

Ага, думаю. А тебе бы моего Александра.

– Да был у меня помоложе, ровесник. Так он от мамкиной юбки до сих пор оторваться не может. Сущий ребенок. А Сашино поколение совсем другое: я за ним, как за каменной стеной…

– Нет, ты не понимаешь, – ворчливо проскрипела Зинаида, – твоему Саше нужно не в Москве жить, а в деревне… Вишь, какой рукастый…

– Да не волнуйся ты так, Зин. Ему и в Москве есть куда руки приложить. Он без дела не сидит и на диване с пивом и газетой не валяется. Мужик, одним словом… Настоящий мужик, крепкий.

Зинаида закусила губу. Она с шумом прихлебывала горячий чай, откусывая от шоколадной конфетки крохотные кусочки. Ее узловатые, натруженные руки нервно теребили шуршащий конфетный фантик. А на сморщенном, выжженном солнцем, коричневом лице читались боль и страдание.

Да, быстро стареют деревенские женщины. Зинаиде нет еще и шестидесяти, а выглядит она лет на десять старше. Замужем моя соперница никогда не была, детей не рожала, но злые языки поговаривают, что без абортов и она не обошлась. Были у нее романы, и страстные, говорят, с битьем окон и жестоким мордобитием. Приходили Зинкины товарки за своими мужьями к молодой, крикливой продавщице, отношения выясняли на кулаках да с булыжниками. Небольшой шрам на Зинаидином лице, наверное, – след от тех былых деревенских страстей.

– Ну, ладно, я пойду, – вздохнула Зинаида, – мне еще в магазин надо, за хлебом.

Зинаида ушла, а я принялась накрывать на стол и ждать Сашу к ужину…

Вечер пролетел незаметно: телевизор, книжечка, стакан кефира. Когда я в полночь стала укладываться спать, почувствовала легкое покалывание в руках и ногах. В голове зашумело. В какой-то странной тоске заныло, затрепыхалось сердце. Александр, испугавшись моей бледности, трясущимися руками отсчитывал по каплям валокордин, прикладывал грелку к ногам, тащил горячий, сладкий чай… Ничего не помогало: дрожь не унималась, голова раскалывалась от боли.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5