Илья Уткин.

Приключения Синих Космонавтиков. История одного запоя



скачать книгу бесплатно

Дизайнер обложки Татьяна Михайловна Раецкая


© Илья Сергеевич Уткин, 2017

© Татьяна Михайловна Раецкая, дизайн обложки, 2017


ISBN 978-5-4485-7785-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Сразу признаюсь, ребята – к настоящей космонавтике – как к науке, или как к полевой работе на станции «Мир», например, я не имею абсолютно никакого отношения. Здесь эта тема проходит аллегорически, по причине, о которой я расскажу вам чуть ниже.

Однако я всерьез надеюсь, что второе название моего рассказа привлечет и заинтересует именно тех, для кого слово «запой» прозвучит не просто знакомо – но знакомо до боли и слез, и книга станет так или иначе близка каждому, кто хоть раз попадал под синие жернова одной из самых страшных и убийственных мельниц этого мира.

Я должен был сдохнуть примерно восемнадцать раз, из них семнадцать раз я должен был сдохнуть безобразно и нелепо. Не получилось. Почему-то я выжил. Наверное, это было нужно для того, чтобы я смог обо всем этом написать. И я это сделал, ведь я понимал, что никто из тех, кого я знал, с кем вместе корчился и извивался под безжалостными синими колесами, уже не сможет подать свой голос. Они уже в мире ином, они мертвы. Остался только я. И эта книга, которую я писал не забавы ради.

Я стал другим, я эволюционировал, и на своем новом витке развития я обнаружил подходящий момент и место, чтобы сбросить отработанную ступень своего опыта в надежде на то, что в таком, пересказанном виде, этот опыт поможет кому-либо сохранить хотя бы толику драгоценного здравомыслия.

Предупреждение: ненормативная лексика!

1

Я очнулся ранним утром в начале прошлого лета на самом пике белых, однако, как чаще бывает у нас – не слишком светлых петербургских ночей, и поначалу я даже в мыслях не держал что-либо предпринимать, моргать, дышать, шевелиться в полумраке непойми-пока чего, менять – не приведи Господи, позу или покидать свой диван, на котором я возлежал в одном надетом на левую ногу ботинке да еще перемотанный крест-накрест с груди на живот жгутом старого каячного кипера, но… я сразу сделал вот что: я схватился за ручку и бумагу: мне надо было немедленно передать Сообщение огромной важности! Сделать это срочно и во что бы то ни стало, невзирая на подкрадывающихся рептилий, на недремлюших химер, на подступающее удушье – пока в памяти оставались хоть какие-то фрагменты нового Послания миру: ценнейшая информация, уникальные кадры, заснятые на самом излете последнего вещего сна… (вообще, тут они все у меня – вещие, зловещие), судьбоносные, тайные зашифрованные предупреждения. человечеству!. Ясно было, конечно, с самого начала, что это было чистой воды очередным наваждением, кстати, как и сама эта чистая вода, здесь я – немножко про другое навождение – про тот хрустальный глоточек, капельку, на которую я уже сутки косился, облизывался и щелкал зубами: а вдруг, коли сказочно повезет… ежели она заснет, зазевается: щелк! – ловко, по-паучьи выстрелить в нее своим сухим языком и —ам!, – втянуть ее в обезвоженную глотку, эти остатки давным-давно потраченных корабельных НЗ!.

Я часто замечал этот волшебный шарик парящим то тут, то там – поблескивающим в лучах утренней звезды, или хоронящимся в пыльных сумерках под потолком, поди вообще разгляди в узком пространстве кабины эту крошечную ледяную планетку, которой я даже и название придумать не успел… и я все пытался ловить ее – рукой, петлей ленты, стаканом..

Однажды я все же схватил ее – да не рассчитал силу, – думал – горсткой, а получилось кулаком, да так грубо и неосторожно, что хрупкий радужный огонек вспыхнул в свой последний раз и разлетелся на сотни молекул Н2О, микроскопических бисеринок, не способных в целом напоить даже моих полуживых тараканов – а у меня на Володи Ермака и тараканы были тоже..

Но меня, как я уже упомянул, пробудило наваждение иного рода. Вероятно, мне такой сон приснился, и явился мне призрак Пушкина или Горького, или Сэлинджера какого-нибудь. Почему, собственно, нет? Иногда под утро с «бодуна» я такие фильмы смотрю – вы просто закачаетесь! Спилберг будет отдыхать, Тарковский, и Кубрик, и Бертон —этот уж точно… Однако, Пушкин – Пушкиным, а моих сил хватило ровно лишь на то, чтобы понять, что ручка совсем не пишет, и что мне по-прежнему так хреново, что я даже не в состоянии придать своему телу сидячее положение. Я не пил водку уже более суток, твердо намереваясь выйти «на зубах», но при всей обычной безумной похмельной тоске меня охватывали смутные предчувствия каких-то фантастических перемен к лучшему. Именно на волне таких хорошо подзабытых ощущений и возникла непреодолимая творческая тяга – мгновенная, как эрекция. Когда-то давно, в пору юности, все ведь так и начиналось: эрекция вызывала вдохновение, а вдохновение – эрекцию, и такую мощную, что приходилось наскоро рисовать соблазнительные полуодетые фигурки и вручную снимать напряжение, иногда по нескольку раз в день.

Кстати, раз уж я обернулся к прошлому —я вернусь чуть-чуть к началу: как я родился. Я родился в апреле за неделю до запуска первого человека Земли на орбиту нашей планеты.

«Орбита», если еще помните – это было известное гадюшное кафе на Большом Петроградской Стороны, где мне однажды едва не оторвали левое ухо. Причем – в День Космонавтиков, через неделю и восемнадцать лет с того момента, как я появился на свет. До этого злополучного дня я еще не на шутку надеялся связать свою жизнь с полетами в другие миры. Я грезил Космосом и болел научной фантастикой, читал все, что мог найти в библиотеках, знал наизусть все фильмы. Я часто представлял, что мое тело – это некий секретный звездолет, и когда я шел по улице – я, в действительности, барражировал в просторах Вселенной и сам себе из центра управления отдавал различные команды. Прохожие – все были астероидами или вражескими кораблями, и мне нужно было с ними разминуться, предотвратить столкновение с каждым, кто двигался навстречу.

Но это – в детстве. Когда я подрос, и суетные земные дела с непреодолимой силой потянули меня прочь от космических сюжетов, мечта моя вдруг потихоньку стала сбываться, правда, несколько иным образом, поэтому в свое последнее большое путешествие на синем корабле я отправился уже серьезно подготовленным, полностью экипированным высококвалифицированным алконавтом.

Значительная часть моего бестолкового пребывания здесь, на Земле была позади, и опыта борьбы со своим пристрастием я имел предостаточно. И вместе с тем в этот раз все протекало совсем не так, не так, как обычно, но даже как бы против правил. Что я имею в виду? Сорваться в штопор в студенческие годы или, например, чуть позже, когда мы – по крайней мере, многие из нас, еще не начали нормально зарабатывать, всегда мешала примитивная нехватка денег. Побузив день-два и собрав пустые бутылки, мы шли к ларькам отпиваться водянистым пивом и затем неизменно возвращались к своим обязанностям – учебным или трудовым.…

А зато сейчас запой можно спланировать, как отпуск. Со всеми детальными рассчетами затрат, включая стоимость финальной капельницы. Новые правила теперь так и звучат: погулял – в клинику. Скатился с горочки – наверх саночки. Как-то раз я даже брал кредит в банке под расписанный заранее загул! Но теперь, пытаясь разобраться, что же именно пошло не так, почему мои саночки поехали не туда, и как меня вынесло на «черный» склон, я впервые задумался о том, кто же на самом деле дергает за нитки, пришитые к моей отчаянной заднице: тот, кто пришивал или тот, кто все время пытается их оторвать, отрезать, отгрызть – то есть, я сам?

Вопрос этот, насколько я помню, в разной форме вставал передо мной каждый раз, когда я размышлял о свободе своей воли и прочих философских вещах, возвращаясь оттуда, где нет никаких ниток, нет ничего, кроме холодных звезд и головокружительной невесомости. Однако для прыжка в синее безмолвие необходимы подходящие условия и нередко – участие других людей и даже механизмов. А порой мне казалось, что в большинстве случаев от меня не зависит ровным счетом ни черта. К месту на ум приходит одна старая история, в которой я опоздал на поезд, и меня подобрал другой, почтово-багажный – когда мой случайный попутчик на переезде под Киришами вышел на пути и «проголосовал» поллитровкой. У него в сумке тогда нашли еще четыре таких же, и до Ленинграда я доехал живым только потому, что их было не шесть или восемь. О, мне даже «порулить» тогда дали и погудеть, сколько душа просила! Временами мне чудится, что я – все еще там – в той кабине, мчусь, распугивая людей и животных трубой иерихонской, молодой, шальной, восторженный… сумасшедший.

Вспоминаю: первый стаканчик после перерыва – пресловутая «первая рюмка» – в нем вегда есть что-то по-настоящему ковбойское! Прекрасным дополнением был бы револьвер! Но… эйфория и душевное возбуждение не длятся долго. Менее, чем через час все становится серьезным делом. К концу дня, если не повезет полностью слететь с чертовых катушек, наваливается такая тоска и такая жалость к самому себе, что с этого момента все быстро становится похоже на инфекцию, на вирус гриппа: вжух! – и ты в постели, в соплях и в лихорадке. Пусть говорят, что пьянство – это заболевание воли, порок ленивых, распущенных, самовлюбленных эгоистов. Все, конечно, так и есть. Только вирус тоже не разит кого попало, а выбирает людишек проблемных, ослабленных, плохо подготовленных к сопротивлению. Вроде меня.


Что же произошло на этот раз? Мой последний затяжной полет в иные миры начался с того, что известная жадина «Глобал Фармасьютикалс» неожиданно щедро расплатился со мной за серию рекламных статей, набитых мною в самый дедлайн двумя пальцами на полумертвом лэптопе в туалете в перерывах между приступами жестокого пост-абстинентного блева. Клавиши «х», «ж», «э», «ю» и «ъ», а еще и «Enter» я залил чем-то липким, и они не работали. Это бы и ничего, ерунда, но еще западала «с»…

Халявные деньги упали частью на мой личный счет в банке, другую половину я получил на руки, это меня и погубило…. Оказались бы они все сразу в одном месте, возможно, не захотелось бы тратить так быстро и бездумно. Что-то можно было бы отправить жене… Заплатить по счетам за квартиру… Но это было еще не все. На карточку с почти годовым опозданием пыльным мешком свалился гонорар за перевод «Слепого банкира». А теперь – попробуй не запей! И ведь я прекрасно понимал, что мне противопоказано даже думать о серьезных межгалактических путешествиях!

Логичнее было бы просто отложить, сколько необходимо и надраться, купить водки и еды и надраться один раз как следует. Но я приобрел бутылку «элитного» коньяка за пять тысяч – вот и билет на синий «Шаттл»!

Вот еще одна байка: одно время на нашей площадке жил сосед – Александр, который почти каждый месяц приходил занимать небольшую сумму, рублей пятьдесят. Фактически, это была дань, а мне было стыдно отказывать – ну, действительно, что такое полтинник в месяц? Человек же просит, вежливо. А то, что врет при этом – так это ерунда. Он же – ребенок! Вот и внутри меня как будто сидит такое дитя, маленький космонавтик, который время от времени принимается меня трясти: Дяденька командир, миленький, давай полетаем, давай накатим чего-нибудь вкусненького? Ну, пожалуйста! Ведь на этот-то раз – ну точно все будет тип-топ, гладенько, культурненько!

Верил ли я этому голосу? Смешно, конечно, нет. Но попробуй избавься! Я быстро терял терпение – и тогда в моей голове происходил короткий совет… скажем, некоторых ее обитателей – для принятия окончательного решения: пить или не пить, а если пить – а пить однозначно! – то как срочно и на что. Совет расходился, космонавтик радовался, и в моей душе на время наступала какая-то туповато-серьезная деловитость, и мир вокруг наполнялся мелодиями космической романтики..


В то июньское утро я так же мог услышать знакомое: «Дяденька!..», я, признаться, даже жаждал это услышать, но – возможности мои явно подошли к последнему пределу, да и сам мой космонавтик, вероятно, налетался до полной тошноты. И я придумал повторять, как мантру: Я больше не пью! Господи! Я. Больше. Не пью! И пусть эти слова переводились в чувства с прямо противоположным смыслом – это было неважно. Важно было выиграть время. Точнее – обыграть. Никак нельзя было допустить его полной остановки!


Совсем недавно, в беседе с «нормальными», не пьющими людьми я столкнулся с такой задачей: какими словами, образами можно описать абстинентный синдром запойного алкоголика – не тривиальный бодунчик после разовых «посиделок» с друзьями – состояние легкое, дурашливое, быстро излечиваемое огуречным рассолом или крепким чаем, а то умопомрачительное балансирование между жизнью и смертью, зависание над пропастью дантовского ада, которое испытывает тело и мозг, отравленные многодневным употреблением спиртного, вводимого в организм без еды, вместо еды. Глубину нравственных мучений – вину перед близкими, страх перед увольнением, стыд перед теми, кто был свидетелем твоих диких, непростительных выходок, сожаление о потраченном, проданном за бесценок – надо умножить на десять. Физическое недомогание – лихорадку, озноб, головную боль, сердечные кульбиты, задыхание, обезвоживание и тошноту – как при температуре за сорок – умножить на двадцать. И все это растянуть во времени: секунда – за минуту, минута – за час.


Но интересно: в то утро, которое все же наступило, благодаря хорошей погоде и все той же странной «творческой» импульсивности, подворачивался один старый, не раз проверенный способ, как облегчить страдания и пережить невыносимую пытку минутами, мезозойскими мухами навечно застывшими в рыжем янтаре летнего солнца – способ технически несложный, но при этом болезненно радикальный: так называемая «тупая нарезка». То есть, надо тупо выходить на улицу и тупо шагать куда попало, кругами, часами, до полного, тупого изнеможения. Так, вроде, начинает понемногу, тупо отпускать…

Первый шаг такого рискованного предприятия – самый сложный маневр: покинуть корабль, выйти наружу. Но сначала нужно приготовиться, отключить себя от систем бортового жизнеобеспечения, найти и одеть что-то земное, то, что было частично снято пред полетом. Может, еще сходить в туалет. Почки действуют плохо, не совсем понятно, хочется или нет. Тошнит с хрипом, с воплями. Голова кружится так, будто не помнит, где раньше было место соединения с шеей. Все тело трепещет, пронизанное нехорошей дрожью и ознобом – тело жестоко отравлено, на сердце – панический страх. Уже кажется совершенно абсурдным недавний порыв писать на бумаге, хотя, если откровенно – что касается, например, мемуаров, это была моя давняя идея fixe.

Однажды в погоне за музой я отправился на чужую дачу, в пустую холодную избу с мышами на окраине псковской деревни Малые Ляды.… Это был октябрь какого-то года, чудесная, «болдинская», то есть, лядская такая осень, с проливными дождями и грязью по колено. На второй день я с замиранием сердца, как в бездонную яму сорвался в смертельное пике.

Мне говорили потом, что, на самом деле, был уже такой рассказ у другого писателя – о том, что один писатель (скорее всего, сам автор) приезжает в глухомань писать роман и – тыдыщ! Все туда же – в кроличью нору, в синюю червоточину! Я про это не читал, зато, получается, повторил его сюжет своей собственной историей. Которая, если честно, вышла не особенно книжной: я только пил сутками, не мог есть и топить печь, испытал встречу с «белкой», унижался-побирался по соседям, сдался родственникам, закончил мытарства в больнице.


Справедливости ради замечу, что кое-какие достижения при всем при этом у меня имелись. Пытаясь зарабатывать литературными «халтурками», статьями и переводами, я еще сумел издать два сборника рассказов, хотя не особо продаваемых. Что же касается более серьезных вещей… исторические события никогда не цепляли моего интереса, все эти пыльные музейные, антикварные экспонаты и якобы факты – особенно до золотого 19-го века, мне были полностью до фонаря, а иногда – так и вовсе неприятны: читаешь – и будто гуляешь по кладбищу. Современную жизнь я находил совсем чуждой, почти враждебной, она раздражала меня своей шумной суетой, жестокой, бескомпромиссной, бессмысленной дарвинистской соревновательностью. Теперь я понимаю: исследовать прошлое мне не позволяла лень (в архивах копаться?) и отвращение ко всему мертвому, а настоящего я просто боялся и не принимал ни в каком виде. Потому и лез в фантастику – там почти всегда про будущее…


Сейчас уже я не помню той пытки, той глубины отчаяния и обреченности. Так устроена память – она вырезает «плохие» кадры и склеивает фильм согласно собственной режиссерской версии. Этот неутомимый подспудный монтаж делает прошлую жизнь – даже самую гадкую, одним большим развеселым свадебным видеороликом.

А ведь в то утро мне было очень, очень, мягко говоря, нехорошо. Гораздо хуже, чем прежде – потому что прежде я никогда еще не проводил на орбитальной станции столько времени один-на-один со звездами и космическими запасами сорокоградусной – больше месяца – покидая корабль лишь по ночам, чтобы пополнять свои запасы, – почти что тайно, всегда в одно и то же время, в одно и то же место (благо лишь не более 30 метров), на длину страховочного троса – но теперь я все-таки сумел выпрямиться, встать, найти и влезть ногой во второй ботинок, отыскать ключ и повернуть его в замке. Увы, тогда я даже и не подозревал, что спустя четверь часа меня, как сухой листик, подхватит и завертит, унесет с собой вихрь нелепых, опасных, трагических событий.


2


Возвращения из синих командировок назад в условно реальный мир – всегда крайне болезненны. Я помню один фильм, где герои так убедительно корчились в муках, проходя через какие-то пространственно-временные континуумы – наверное, те же самые ощущения! А в мои года уже поздновато играть в такие игры, и можно легко гикнуться на полдороги в космодром, просто так, на «отходняке». Испытания начинаются уже с карантинного тамбура, с потоком зловонного сквозняка, врывающимся навстречу.

А снаружи – все так, как будто прошел не месяц, а года четыре.

Люди на улице – инопланетны. Они уже другие, чужие, неестественные, как роботы. Холодные взгляды выражают безучастность и брезгливое превосходство. Некоторые – смотрят искоса, хитровато, как будто знают, где я был, и что я пропустил. Главное при всем этом – не наткнуться на живых, на когда-то знакомых. Говорить, улыбаться – немыслимо сложно. Еще беда – молоденькие девушки. Особенно в такую жару – полуодетые, расслабленные. Прекрасные, грациозные, недоступные. Попалась даже рыженькая, в миниатюрных джинсовых шортиках – но далековато и со спины…. Эх… уныние и зависть вызывают в презренном пьянчуге хорошенькие женщины и дорогие авто, принадлежащие тем, кто менее него достоин ими обладать…

Впрочем, автомобили будили во мне и иные чувства. Звуки, которые они издавали, буквально распиливали мою голову пополам. Слишком громко, чересчур много. Они рычали и дымили, агрессивно лезли на пешеходную зону. Вот огромный черный «Хаммер», обвешанный гирляндами паровозных прожекторов, как танк – уверенно и нагло перевалил через поребрик прямо передо мной и, едва на меня не наехав, затормозил – будто на столб налетел и вдруг выпустил в меня такой оглушительный рев – через рупор, явно переставленный с пожарной машины, – что я едва жив повалился на спину в смертельном детском ужасе! Кто-то меня поддержал в моем падении – какой-то дедок, на которого я не успел даже толком отвлечься, как меня грубо дернули и развернули в обратную сторону.

Надо мной нависал довольно крупный мужик брутального вида со свирепым выражением на толстой, хорошо раскормленной морде.

– Слышь, ты, землемер хренов! Ты видишь, люди паркуются? Хули ты в мой буфер вбычился? Стой ровно, бля!

Это был запредельный абсурд. Мой разум меня предательски покидал! Потрясение чувств вызывал во мне даже не сам злобный бандит, но ледяной змеюкой вползающий в мою душу страх – мысль о том, что прыжок назад через синий портал перенес меня в какой-то неправильный параллельный мир.

– Чё, приссал? – злодей вдруг отпустил мою футболку и широко улыбнулся. – А как меня развести хотел у Ленки Рыжковой, кавторангом прикинулся – забыл?

Я задохнулся! Все поплыло и защипало у меня в глазах, мигом навернулись слезы! Шок был настолько сильным, что у меня подогнулись колени. Мужик схватил меня – на этот раз куда бережнее, оторвал от земли и прижал к себе, как ребенка. В этот момент я еще больше засомневался в том, что происходящее со мной – реально.

Это был Леха, тот самый Леха Семенов, хулиган, изобретатель, пироман, музыкант, замечательный человек из моей юности-молодости, который помнился мне совсем другим – стройным, подвижным красавцем, сильным, широкоплечим, да, но не таким громадным, как этот вышибала со свернутым носом и широкой золотой цепью на жирной шее. Вот только глаза – все те же насмешливые голубоватые глаза чуть навыкате, и голос.… Нет, даже не сам голос, который стал низким и хриплым, но те же типичные лехины интонации!

Мой одноклассник и лучший друг Семенов Леха по кличке «Дипапл» в школе слыл одним из самых отчаянных разгильдяев. Его боялись и боготворили все наши ребята, и все искали с ним дружбы, но ближе всех к нему был я, хотя уже и не скажу, почему так сложилось. С первого по восьмой мы учились в разных классах, но где-то на седьмом году нас вдруг как будто магнитом потянуло навстречу – и на школьных переменках мы бежали и обнимались – но не как геи (мы и слов таких не знали тогда), а, скорее, как братаны-гангстеры из фильмов Квентина Тарантино, которые мы смотрели двадцать лет спустя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное