Илья Бояшов.

Жизнь идиота



скачать книгу бесплатно

© И. Бояшов, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», 2017

* * *

Идиот в переводе с древнегреческого – человек, ведущий сугубо частную жизнь. Справедливости ради стоит отметить: древние греки, в большинстве своем любящие жизнь общественную, относились к таким домоседам, как к людям «малость не в себе»…

Часть I. Книга «Джунглей» (фотография времени)

Фотография может быть неточна, расплывчата, даже неряшлива. Но – какая есть.

С уважением, Илья Бояшов

Андрей Отряскин за своим обычным занятием


Золотой состав «Джунглей». Слева направо: «лютый» саксофонист Орло в, а также Тихомиров, Отряскин, Мягкоступов



Импровизация идет полным ходом. (Тип в очках, закрывающий левый угол – автор данной книги)



Саксофонист и басист обсуждают новую тему. (Орлов и Тихомиров на репетиции)



Между основателем «Джунглей» Андреем Отряскиным и басистом Игорем Тихомировым уютно расположился барабанщик Александр Кондрашкин


Отряскин сворачивает очередную «кислотную» декорацию


Перкуссионист Павел Литвинов – заядлый участник группы



Где-то на Западе


Голландия. Голландия…


Отряскин времен лихих музыкальных 80-х


Постаревшие и помудревшие: любитель старого доброго «авангарда» с автором данной книги в Петергофе (начало 2000-х)


Отряскин

Зимой 1981 года я протирал штаны на третьем курсе исторического факультета Ленинградского пединститута. После очередной лекции Дима Генералов – поэт, интеллектуал и большой жизнелюб – схватил меня за рукав:

– Хочу познакомить тебя с человеком небезынтересным. Оригинал каких поискать и музыку любит.

Встреча состоялась на улице, в институтском дворе.

Помню, подошедший к нам жизнерадостный малый носил овчинный полушубок. Он был крепок, розовощек и учился на первом курсе того же исторического. Родом он оказался из Подмосковья, взгляд имел трезвый и насмешливый, а познаниями в музыкальной области так просто поразил. Признаюсь, впоследствии я никогда особенно не интересовался его прошлым, несмотря на завязавшуюся дружбу, знаю только, что происхождения он самого что ни на есть пролетарского (отец был рабочим), дома остались мать и сестра, а сам он без всякого блата, чуть ли не как Ломоносов, притопал в Питер, поступил в институт и устроился работать не куда-нибудь, а дворником в филармонию. Но самое главное, как и я (да впрочем, как и многие тогда вокруг нас), он был помешан на музыке и играл на гитаре. Пальцы у него были короткие и толстые. Я удивился – как можно быть гитаристом с такими коротышами? Но он ловко играл – для самоучки (уже в то время) весьма недурно.

– Андрей, – представился крепыш.

Сошлись мы почти мгновенно.

Начало

Всех тогда словно лихорадка охватила. Как говаривал впоследствии Артемий Троицкий, тот, кто не хотел быть чмошником, обязательно становился рокером или, на худой конец, хиппи. Мои приятели играли в различных подпольных командах, а музыкальные идеи так и носились в воздухе. Свидетельствую: отечественный социализм на рок-музыку смотрел сквозь пальцы: не одобрял, конечно, но… по крайней мере на гитаре в каком-нибудь полуподвальчике я мог бренчать сколько душе угодно. И сочинять какие угодно тексты. И петь «ребятам с нашего двора». Я и бренчал, и сочинял, и пел. В музыкальном отношении я был хорошо подкован (отец – композитор). И потому не мог не восхититься своим новым другом, который дошел до всего сам. Поистине – музыкантом нужно родиться. Несмотря на природную жизнерадостность и розовощекость, Отряскин чем-то здорово напомнил главного персонажа из повести «Преследователь» Кортасара. Мы сразу взялись обсуждать новые веяния и идеи. И сразу выяснили, что имеем разные предпочтения.

Предпочтения

Когда Отряскин признался, что обожает Скрябина, я откровенно расстроился. Вот уж чего никогда не мог выносить, так это какофонии «Поэмы экстаза».

Мой приятель слушал Пендерецкого. (Однажды ему удалось даже взять у мэтра автограф – работа в филармонии давала определенные преимущества.) Уже тогда он доставал записи Майлза Дэвиса и готов был сидеть возле колонок часами.

Я, конечно, тоже сидел с ним – из вежливости. Не признаваться же, что любимая моя команда – сверхбуржуазная «АББА». Но с отцом однажды схватился. На все мои выпады против так называемой дисгармонии отец философски заметил:

– Есть люди, у которых слух настроен таким образом, что они могут воспринимать только «Волшебную флейту». Но есть особи с усложненным восприятием – этим подавай «Весну священную». Вот из них-то и получаются настоящие джазмены!

Отряскин был из последних. Я сразу понял: в группе, если мы даже ее и создадим, нам вместе долго не играть.

Верхом совершенства для меня по сей день остается битловская «Она любит тебя».

Как и еще для одного нашего общего с Отряскиным приятеля – Мурашова.

Леха Мурашов

Леха Мурашов (будущий барабанщик «Секрета») учился в том же ЛГПИ им. А. И. Герцена на географическом. Как-то он сидел в институтском киоске и болтал с киоскершой. Меня в том киоске заинтересовала китайская проза пятнадцатого века (до сих пор на полке стоят купленные именно в тот день две книжки). Мы с ним зацепились языками, потрепались о том о сем. Уже тогда на факультете я пытался сколотить биткомпанию. Вошли в нее мрачный басист Гудков и художник-философ Паша Голубев (где он сейчас, романтик Паша?). Репетировали в студенческом клубе. Как правило, два часа настраивали дымящуюся, разбитую на бесконечных вечеринках аппаратуру, затем минут двадцать удавалось побренчать на самопальных гитарах, прежде чем все вновь выходило из строя. Был с нами еще соло-гитарист – к сожалению, я забыл, как его звали. Я играл на раздолбанном пианино и пригласил как-то Мурашова – послушать.

Яростно мы что-то тогда выдали: звук был ужасный, глотки срывались. Я колотил по клавишам что есть силы.

Леха потом признался:

– Самое главное впечатление от этой халтуры – как ты, Ильич, атаковал пианино.

Верно, я действительно был в ударе.

С тех пор, как ни встретимся, он мне неизменно припоминает:

– Ильич, а помнишь, как ты атаковал пианино?

Конечно, помню.

А теперь – филармония.

Филармония: мир крыш

Отряскин жил на самом ее верху – в его жилище вела мрачная лестница. Там, несомненно, обитал призрак Раскольникова. Когда четыре пролета оставались позади, распахивалась обитая дерматином дверь и гость попадал в коммуналку с темным коридором, тремя комнатками и традиционно обшарпанной кухней – тараканы столовались в ней днем и ночью. Все три кельи занимали дворники, разумеется студенты, и жизнь текла бестолково, как в общаге. Один из Андрюшиных коллег, пятикурсник Политеха, обитал в самой большой конуре с маленькой, скромной, как мышка, женой. Он носил очки а-ля «человек в футляре», но, в отличие от Беликова, был душевен и остроумен. Этот сосед собирал пластинки, к нам относился прекрасно и в шутку называл Отряскина «приметив-роком» (от слова «примитив»). Еще одного жильца помню смутно, кажется, тот создавал стихи-верлибры. Отряскинская каморка оказалась самой светлой, окно выходило прямо на крышу – открывался настоящий «парижский» вид. Кровельное железо вокруг простиралось километрами, целый район – шагай не хочу. Можно было свободно путешествовать, встречаясь разве что только с кошками. Это было царство Карлсона! Подозреваю, Отряскин часто так вдохновлялся. Вверху облака. Под ногами ржавые громыхающие листы – одни антенны и дымоходы. И – никого!

Оркестры и знаменитости

После первого акта во внутренний двор филармонии открывалась служебная дверь – те, кто продавал напитки и бутерброды, выносили пустые ящики. Начиналось наше время, мы проскальзывали внутрь и бесплатно (зачастую стоя) наслаждались заезжими оркестрами и знаменитостями. Именно тогда, как я уже упоминал, Отряскин взял автограф у Пендерецкого и даже поговорил с ним. Помню, на галерке мы слушали с ним что-то из Бетховена, кажется Седьмую, и Гайдна.

А в каморке можно было болтать часами – меломан-сосед приносил новинки.

Там я столкнулся с «Кинг Кримсон», «Йес», «Джетро Талл» и «Дженезис».

«Дженезис» и другие

О том, что со всеми нами сделали бит и рок-музыка, уже тысячу раз писалось. Ничего не поделаешь, придется свидетельствовать в тысяча первый.

Но сначала лирическое отступление.

Или историческое, кому как нравится. Ведь надо же это хоть как-нибудь объяснить.

Согласно теории «культурных взрывов» (дух веет, где хочет!), то здесь, то там в разные века Господь отмечает своей благодатью совершенно разные народы. Ренессанс расцвел у жизнерадостных итальянцев – на время Италия стала мастерской, в которой творили мэтры мирового масштаба (Рафаэль, Микеланджело, Леонардо да Винчи и им подобные). Однако проходит лет двести-триста, и внимание Господа уже сосредоточено на Вене и Мюнхене. В Германии и Австрии «рождаются» Букстехуде, Бах, Гендель, Телеман, Кунау, Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен (в плане музыки Англия в то время была пустошью, из известных обывателю имен вспомнится разве что Пёрселл). Нет, конечно, и в других «весях» появлялись свои Россини, но такого количества великих композиторов на душу населения не знала ни одна нация. Следуем дальше – опять-таки Германия, на этот раз с философией: Иммануил Кант, а за ним целый веер – Гегель, Фейербах, Шопенгауэр, Ницше, Маркс (как бы кто ни кривился). В конце девятнадцатого века дали знать о себе не имеющие совершенно никакой философии северные скифы – и как дали! Гоголь, Толстой, Достоевский, а под конец Антон Павлович Чехов с «Чайкой», столь умиляющей до сих пор интеллектуалов иностранцев. В довесок «немытая» Россия подарила Чайковского с Мусоргским (Модест Петрович – совершенный уникум). Отметив русских, Бог повернулся к Франции и выбрал Париж – и вот оттуда уже накатывает на мир волна художников во главе с Моне, Сезанном, Тулуз-Лотреком, Гогеном, Ван Гогом. В двадцатые – тридцатые годы двадцатого века Бог благословил «самых униженных и оскорбленных» – нью-орлеанских негров: из заунывных спиричуэлс зародился джаз.

В шестидесятые – семидесятые Всевышний наконец-то посетил Туманный Альбион. Правда, перед этим Америка дала Гленна Миллера, Литл Ричарда и Пресли; без сомнения, ее «черная» (да и «белая») музыка оказала влияние на Леннона и Маккартни. Но такого количества рок-творцов, такого разнообразия музыкальных стилей, направлений, ответвлений не рождалось в то время больше нигде. Английские группы появлялись как грибы, одна другой краше, у нас здесь, в Союзе, голова кругом шла. Уже тогда счет шел на десятки команд только первого эшелона. А за ним ведь маячили эшелоны второй, третий, пятый, десятый, двадцатый. Сколько же было всего, кроме «Битлз»! «Роллинг Стоунз», «Шедоуз», «Кинкс», «Энималз», «Куин», «Пинк Флойд», «Дип Пёрпл», «Лед Зеппелин», «Юрай Хип», «Назарет», «Электрик Лайт Оркестра», «Слэйд», «Свит», «Ти Рекс», «Мидл оф де Роуд», «Манфред Мэнн» «Тен Йиэрс Афтер», «Алан Парсонс», «Ху», Дэвид Боуи, Род Стюарт, Элтон Джон – я и сейчас могу вспоминать и перечислять до бесконечности. Через питерский порт потоком шли все новые, обтянутые пленкой драгоценные конверты. Стоили они немыслимо. Моряки тогда просто обогатились. Однако ребята в тельняшках знали свое дело: зачастую записанные на знаменитых лондонских студиях Эбби-роуд новинки мы держали в руках уже через неделю после их выхода. Казалось, процесс никогда не остановится, это была поистине термоядерная реакция. И ведь у каждого английского бэнда были свои великолепные идеи и песни! Создавались концептуальные альбомы. Менялись составы. Качество звука улучшалось с каждым годом. Шли постоянные эксперименты.

Вслед за остальными свидетельствую: мы просто находились на обочине жизни. Мы чувствовали себя раздавленными. Все наши местечковые попытки внести свой вклад в такое бьющее через край великолепие были жалки и неуклюжи. Честно признаться, нам ничего не оставалось делать – только копировать. Величие западного рока довлело над нами, оно пропитало наши души и плоть. Поэтому, сознательно или бессознательно, все вокруг подражали: «Аквариум» – Дэвиду Боуи, «Машина времени» – «Кисс» (взять хотя бы композицию «Кого ты хотел удивить»), Отряскин – Дэвису, «Кинг Кримсон» и «Йес», вместе взятым. Не стоит сомневаться, и Курехин при всей своей оригинальности подражал. Великолепный Майк Науменко подражал! На что «Песняры» самобытная команда (пожалуй, единственная, за которую отечеству не стыдно), и те подражали – Мулявин в этом сам признавался журналистам. Ничего удивительного – мы (и технически, и музыкально) настолько отстали от англичан, что оставалось только локти кусать. Жалкий питерский андеграунд казался кривым зеркалом той настоящей, небесной рок-жизни.

Впрочем, вся наша доморощенная эстрада тоже никогда не простиралась дальше смеси цыганщины и кабака. Я до сих пор совершенно уверен: мы можем дать миру балет, космос, философию, литературу, но вот в чем безнадежно бездарны, так это в так называемой легкой музыке. Ничего не меняется. Ушла в прошлое великая рок-эпоха, а мы уныло (какой уже десяток лет!) в лучшем случае греемся на ее угольях, в худшем – отбиваем все те же «ламца-дрица ламцаца», называя тюремный блатняк шансоном. И ведь подобное происходит при всей нашей несомненной музыкальной одаренности. Но нельзя сказать, что не было попыток прорыва, пусть безнадежных, пусть изначально обреченных. В те веселые восьмидесятые наиболее продвинутые в Москве и Питере (к ним относился и мой новый друг, гитарист и дворник) жадно хватали идеи и пытались их переосмыслить. Никогда не забуду, какое впечатление на нас с Отряскиным произвели альбомы «Дженезис» «Волшебный трюк», «Герцог» и особенно «Мама». Группа «Йес» с Риком Уэйкманом тоже, несомненно, впечатляла. Так что зуд творчества не давал нам заснуть.

Зуд творчества

Отряскин своими пальцами-коротышами терзал в каморке гитару, я приносил первые тексты. Многие из них он называл «агитками Бедного Демьяна», и действительно, образности в них было маловато, били они в лоб: один из опусов назывался «Свиньи» и изобличал мещанство (нечто подобное, но более удачно изобразил потом Шевчук в своих «Мальчиках-мажорах»). Не скрою, из-под моего пера иногда появлялось и забавное – например, история о сентиментальной горилле, которая встревожила весь зоопарк, полюбив старого дряхлого крокодила. Но настоящей моей гордостью в то время являлись стишки «Карлик Мун» – совершенно безбашенный отрыв про карлика, восседающего на троне посреди космической пустоты:

 
В созвездье лун,
В мерцании бездонных глаз
На троне дремлет
Карлик Мун.
 

Андрюхе понравилось, он даже мелодию промурлыкал, но вскоре «Карлик Мун» был забыт, как и десятки других наших совместных творений. Отряскин требовал смысловой изощренности, этакого словесного импрессионизма, а мне больше по душе были простенькие, доходчивые тексты про то, как парень полюбил девчонку или, наоборот, она его полюбила.

Однажды я заглянул в каморку: хозяин куда-то улетучился, а на его кровати сидел и скучал Мурашов. Лехе я напел свою единственную песенку, которую потом, через много лет, записал «Секрет». Песня давно благополучно забыта. Называлось творение «Она так любит…».

Что касается Отряскина, то с ним гораздо больше повезло тексту «Музыка». Как-то я принес бумажку и прочитал:

 
Какая пустота.
Нет музыки, умолкли звуки.
Она исчезла – где ее искать?
Быть может, вор неведомый, со скуки
Украв, решил ее повыгодней продать?
 

И так далее.

Он посидел, подумал – и сочинил мелодию. Сочинял он забавно: шевелил губами, потряхивал головой, задумывался на пару минут, а затем начинал мучить струны.

Впрочем, как полагается всякому творцу, Отряскин пробовал себя в разных жанрах.

Отряскин и акварель

Неожиданно все стены в его жилище покрылись листами с акварелью: размытые пятна, капли, круги, пирамиды – ни дать ни взять Чюрлёнис. На нескольких картинках небо плакало кровавыми слезами. Некоторые творения были наивны, как и наше тогдашнее желание изменить мир. Некоторые удались. Акварель тем оригинальна, что после первого мазка кисти ничего нельзя исправить. Как получилось, так получилось. Отряскин рисовал и рисовал – и губу прикусывал от усердия. Он трудился и днем и ночью. Какое-то время он казался одержимым. Все остальное забросил. Даже гитару. Мне подарил несколько картинок.

А потом как отрезало.

Отряскин и стихи

Стихи Отряскин любил (надеюсь, и сейчас любит).

Гарсию Лорку он читал с упоением.

Помню в его руках еще какие-то сборнички. К тому же иногда мой друг и сам уходил в «те горы и долины» – совсем недавно в ящике своего стола я разыскал целую стопку его виршей.

Я не отношу себя к ценителям поэзии. Но, по-моему, у друга выходило очень даже неплохо.

Главное, искренне.

Отряскин и столярное ремесло

Что-что, а руки у него всегда были на месте. Состояние дел с музыкальной техникой вызывало отчаяние. Отечественная делалась на оборонных заводах как побочное производство и представляла собой само воплощение халтуры: в ней постоянно что-то трещало, фонило, горело и лопалось. Иностранная баснословно, запредельно, заоблачно дорого стоила. Выхода не оставалось. У какой-то команды Отряскин приобрел самопальный усилитель. Затем, не раздумывая, взялся за молоток и дрель. Вся комната покрылась стружками. В перерывах между беготней в институт, маханием метлой и репетициями он строгал, сколачивал, обтягивал, мазал эпоксидной смолой – и сделал-таки отличные колонки. Правда, до ужаса тяжеленные – как их потом спускали по лестнице, не представляю.

Отряскин и Брежнев

Из-за всех этих передряг с дефицитом техники и инструментов Отряскин более чем критически относился к действительности. Меня все устраивало, а он время от времени поругивал совдепию почем зря. Строгает, бывало, рубанком очередную колонку и ругает.

Как-то он взялся пародировать генсека. Надо сказать, здорово получалось. Однажды пародист позвонил Мурашову и подобным образом что-то прошамкал.

Леха не одобрил такую лихость и сказал:

– Когда-нибудь попадешься.

Но Отряскин не попался.

А Брежнев умер.

«Джунгли»

К магниту липнут металлические опилки. В данном случае опилками явились Игорь Тихомиров и Андрей Мягкоступов. Игорь с Андреем были славными малыми. Как они нашли Отряскина, имею самое смутное представление; кажется, Игорь учился в школе вместе с Мурашовым. А работал он тогда в Учебном театре на Моховой. И Мягкоступов там подвизался монтировщиком сцены. Позднее к нашей компании присоединился барабанщик Назаренко – тоже тамошний обитатель. Ударник все время ходил с одной заботой – отсрочкой от армии. Даже в Москву поехал с челобитной. И оставил нам записку:

 
Я уезжаю,
Всем привет!
До скорой встречи.
Назарет.
 

Надо отдать РККА должное: военкомат тогда (как и сейчас) умел добавлять в жизнь огонька.

После того как были сколочены колонки, мы переехали в подвал Учебного театра. С названием группы проблем не возникло – Отряскин недолго чесал в затылке и выдал: «Джунгли». Никто против такого экзотического названия и не возражал.

Первые репетиции

Благодаря тихомировской протекции в распоряжении «Джунглей» оказалась комната, обитая дерматином. Откуда-то появилось электропианино, с грехом пополам мы настроили микрофоны.

Первой песней была «Святой устал». Стихи создал Дима Генералов. Творение впечатляло – нечто вроде блюза с довольно большим гитарным проигрышем.

 
Святой устал на паперти пророчествовать
И с птицами делить последний ужин.
Святой устал. Устал от одиночества
И от того, что никому не нужен.
 

Пел Мягкоступов. Надо сказать, и Отряскин в то время уже пробовал голос. Его фальцет мне нравился. Несмотря на то что, вообще-то, мы готовились к танцам, поэтому и набрали всяких тогдашних хитов вроде «Ветерка» (бессмертный шедевр группы «Воскресение»), он взялся за сочинение собственного репертуара. Я, честно говоря, тоже сочинял, но своими легкими песенками, скорее, мог заинтересовать соседей-«секретчиков». Что касается музыки серьезной, на которую не жалко положить будущую жизнь, концепция новоиспеченных «Джунглей» определилась сразу – арт-рок с элементами джаза и классики. Пение допускалось. Не все мне тогда нравилось в этом арт-роке, но ребята были симпатичны, а Отряскин все-таки друг. Конечно, по логике развития стало ясно, что долго я со своими тремя аккордами здесь не задержусь, но об этом как-то не думалось. Тем более в подвальчике мы не скучали. Подруга Игоря, Машка, темпераментная, взрывная девчонка, вносила определенный колорит в нашу новую жизнь. Тихомиров был спокоен, как танк, а она дергала за чеку по каждому поводу – слушать их семейную ругань было одно удовольствие.

Кроме того, заглядывало в театр много всяческого рок-народу. Некоторые потом стали отечественными знаменитостями. Приходил со свежими анекдотами Мурашов – его уже тогда забрали к себе Фоменко и Леонидов.

Соседи

«Секретчики» квартировали через дорогу – в здании Театрального института, – этакие развеселые балбесы. Мне импонировал Фома (Коля классно раскатывал на папиной машине – сразу было видно, что будущий гонщик).

Всякий раз после посещения их репетиций Отряскин страдал почти физически:

– Ну кто же так играет! Они одновременно все вместе берут один и тот же аккорд!

«Секретчики» уверенно рвались к признанию, куда-то там бегали, что-то устраивали – энергии всем им было не занимать.

Наше же будущее выглядело весьма неопределенным: вот-вот в армию загремит барабанщик. Танцев не предвиделось. И вообще казалось, все не так уж и радостно складывается.

Первые выступления

Здесь, как нельзя кстати, студенческая поросль Учебного театра разродилась спектаклем «Ах, эти звезды!». В основе лежала пародия на тогдашних (многие из них и сегодня никуда не делись!) эстрадных певцов. В ходу были Челентано, Леонтьев и Алла Борисовна. В итоге получился разухабистый фривольный капустник, который тогдашняя власть – все эти комитеты по культуре и прочее – как-то рассеянно пропустила. «Джунгли» – по крайней мере, часть состава в лице Тихомирова и, кажется, ударника – выпустили на сцену. Игорь, в строгом костюме и бабочке, весьма смотрелся в обнимку с пузатым старомодным контрабасом. Во время одного из номеров актер-студент, переодетый Утесовым, подходил к нашему басисту-контрабасисту этакой расслабленной походочкой и совершенно по-утесовски капризно требовал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3