Игорь Сотников.

Причины и следствия моего Я



скачать книгу бесплатно

– Я… Это, самое… – Вы делаете попытку вставить свое паразитирующее слово, но тут же получаете ответное словозатыкательное.

– Рот закрой и иди лучше спать! – Критик, видя сомнение в вашей душе, находит нужное посылочное слово. – Или так уж и быть, можешь еще выпить.

И вы, сбитый и подавленный своей же мыслью, машете на всё рукой (плевать у себя дома, вы даже себе не позволяете) и огорчительно возвращаетесь на кухню (как один из близких автору примеров), где, проявляя свою независимость от чужого мнения, на зло этой падле, наливаете себе не одну, а целых две с горочкой рюмки. И они-то спустя своё нахлобучивающее вас время и отправляют вас в иные, более глубокие миры, под стол, где вас уже не сможет потревожить никакой критик, и где из-под вашего пера только за одну ночь выйдет масса небывалых и много очень незабываемых (если ты не помнишь, то, значит, и забыть их не можешь, так что все логично) как для самого творца, так и для имевших свое место в этой квартире домочадцев, творений. Так, в жанре ужасов, время от времени с придыханием им был представлен роман со звучным названием «Жуткий крик из-под стола или преисподней». В жанре триллера им были представлены и продемонстрированы его бесконечные метания по полу, вылившиеся в новую интерпретацию книги «Хождения по мукам». Что касается мелодрамы, то она, как и следовало, оформилась в свои слюнявые отношения этого засони и его пса, который всю ночь согревал своего хозяина. Ну и для любителей всего таинственного была заявлена очень впечатляющая умы храповая повесть.

А ведь между тем, на этом первом нахрапистом этапе, этот критик, в тех или иных вариациях, сразу же старается бить по вашим рукам. И если вы не столь стойки и, не дай Бог, у вас не найдётся ручки под рукой или же вдруг, неожиданно ноутбук, загруженный обещаниями этого подлеца критика, ни с того ни с сего перестал загружаться, то скорее всего, что вы завтра по утру (а такие писательские порывы настигают вас почему-то в минуты вашей очень вечерней неустойчивости) сочтете всю эту вашу вчерашнюю попытку чепухой, не стоящей никакого внимания.

Ну а если всё же, это решение идет из вашего очень глубокого изнутри, которое так просто не сломить техническими препятствиями, и вы, если что, даже готовы на экстремальные методы выражения своего слова – писать на песке, на воде, на заборе, выражать свою мысль ударом в зубы и в другие демонстративные места, что, надо заметить, всегда ведет к взаимопониманию, – то в этом случае этот однозначно хитроумный критик, когда вы, заняв письменный стол, вот уже готовы озарить мир новым словом, делает еще одну дерзновенную попытку:

– Значит, ты всё-таки решил не внимать голосу благоразумия и пойти по этому, – запомни, – самому неизведанному пути?! – Критик пугающе завывает в ухе.

– Да, решил. – Голос нового автора тверд и крепок как никогда.

– Так, может, ты особого о себе мнения, где все эти классики от литературы лучше бы пошли поиграть в классики, чем оспаривали твое право на свое именное слово или вообще на свой авторский стиль?! Ну а сам Достоевский против тебя – всего лишь тварь дрожащая?! А думы Толстого со своим многотомием – слишком легкомысленны и вызывают лишь усмешку в тебе?! – Этот критик – тот еще гад и демагог, раз использует этот доказательный демагогический прием – отсыл к авторитетам.

Но автора этим ловким ходом не проймешь, и он только укрепляется в своей решимости действовать, как того сам хочет.

– А я таким и должен быть! – Полный ярости, бросит в лицо свое «я» автор. – Я, я, я, и только я! Только этим должен руководствоваться всякий встающий на свой путь будущий творец. И уже позже возможны отступы для таланта, но не для гения, где ваше «я» будет стоять рядом или же… Нет, только рядом с тем же Моцартом. Вот, блин, оговорился. Но, в общем, ты понял. – Сверкнет глазами автор и набьет или напишет предварительно-окончательный заголовок.

– Ну, ну. – Только и прошипит заткнутый на время критик.

– Что ну-ну? – Автор, как и любой другой, находящийся в процессе, конечно же, не любит, когда ему говорят под руку, и он, дабы окончательно заткнуть рот этой сующей свой длинный нос туда, куда его не просят, субстанции, обрушивает на него свое окончательное итоговое слово. – Знай же, что я у Джека Лондона сожру тот не хвативший ему кусок мяса, запью его стаканом воды Эжена Скриба и, сняв со стены гостиной Чехова ружье, не побоюсь его разрядить во всякую, жаждущую получения своего сногсшибательного энергетического разряда, сующуюся сюда и куда ни попади твою читательскую башку!

После чего этот критик, пойманный на своем, замолкает в своем замысле (ведь можно после получения в морду и потеряться, и не только на время), правда опять же только на определенное его хитрым планом время, в течении которого приободряет вас, причем в любых случаях он внимательно следит за всеми вашими, как вам кажется, успехами и ходом вашей мысли. И вот здесь-то этот критик уже действует не напролом, а окружным путем, где он, шепча на ухо писателю комплименты, старается его ввести в собственное воодушевленное собой заблуждение. Которое этот подлый критик, однозначно нахватавшись у политологов и других проглотов, навыков заговаривать словами зубы, начал умело использовать в качестве так называемых двойных стандартов, где всякая неумелость автора, начала называться им своим характерным авторским видением (своего рода писательский кубизм или тот же маньеризм).

И если автор и на этом этапе, справился со своим неусыпным критиком, то по мере приближения окончания авторского труда, тот становится всё более смелым и дерзновенно наглым, заявляя, что тема книги, изложенная автором, скорее всего уже устарела и не слишком интересна для современной, всё больше скукоживающейся читательской аудитории, которой лишь одного подавай, а именно – потакай ее спецэффектным вкусам.

– А ты же сам знаешь, что читатель нынче уже не тот. И он не только развращен бесконечными предложениями на этом рынке услуг, но, скорее всего, туп и глуп, и, значит, совершенно не поймет всего того глубокого смысла, который ты вложил в свой высокоинтеллектуальный роман. – Критик не мытьем, так катаньем, так и пытается, если не предотвратить, то хотя бы максимально отсрочить выход в свет твоего авторского слова. – Ну и какова же твоя читательская аудитория? И на какой читательский сегмент рассчитана твоя выданная на-гора литературная солянка? Ведь сегодня, как ты сам знаешь, прежде чем начать писать, нужно знать своего потенциального читателя: что он хочет видеть и слышать от тебя, писателя! – Критик, почувствовав уверенность в себе, уже чуть ли не орёт на автора, которому очень даже трудно ему что-либо возразить.

– И сегодня, когда конкуренция как никогда высока, где наряду с читательским спросом рулит очень таинственная, никем неизведанная социализированная в сети конъюнктура спроса, наверное, становится более важным не то, что ты написал, а кто это написал, и уж для этого, несомненно, нужно не твое спонтанное решение сесть за стол и оформить мысль в слово. А тебе, возможно, для начала надо совершить свой геростратов подвиг, после которого о тебе заговорят, и уже на этом фоне даже самой последней, паскудной славы, ты наконец-то, сможешь с большим шансом на успех приняться за свое писательское дело (и последние станут первыми). Ведь посмотри вокруг на этих звезд экрана и звезд по жизни, так все они, только лишь после того, как оформившись в самого известнейшего всем себя (как – не важно), о котором все говорят, а еще будет лучше, если матерятся из каждой подворотни, то лишь тогда берутся или вернее сказать, дают своё согласие поучаствовать в такого рода творчестве и выдать в свет, уже всё свое изнаночное «я».

– Так что, прежде чем сесть за письменный стол, мне нужно совершить поступок, о котором заговорят? – Автор, прищурившись, спросил этого знатока маркетинга, критика прикладных наук.

– Именно! – Самодовольно глядя сверху, отвечает ему критик.

– И как я понимаю, знак этой славы не имеет никакого значения? – Автор продолжает изучающее смотреть, на этого семь пядей во лбу критика.

– Тебя должен волновать не предваряющий поступок знак, а то, что будет стоять в конце твоего славного поступка, где знак восклицания, его много-громкость и будет самым главным для тебя знаком!

– Да пошёл ты на хер!!! Ну и как тебе такой знак восклицания? – Алекс, устав от умничанья этого матерого интеллектуала, решил своим пока что только матерым словом указать ему его место.

– Ну ладно, раз тебе этих аргументов недостаточно, то тогда что ты скажешь насчет того, что любое дело, а это твое творческое – тем более, требует от творца очень обстоятельного и рассудительного подхода? – Критик, прикусив кончик языка, решил зайти с другой стороны. – Вот ты же сам знакомился со статистикой интереса читательской аудитории, где с большим отрывом лидирует жанр фантастики. Так почему же ты не внял голосу статистики и обратился к этому, как его, ну, в общем, чёрт знает к какому жанру литературы ли?

– Для фантастики у меня не хватает воображения. – Скрепя сердце выдавил из себя признание автор.

– Ну, а как насчёт детективного триллера? – Все наседает критик.

– Я не слишком стрессоустойчив. – Откровения из автора так и прут.

– Значит, и о любовном романе с тобой говорить бесполезно. – Критик, чьи поступки говорят об обратном, явно с сожалением высказал это предположение.

– О чём хочу, о том и пишу! – Не вытерпел и выкрикнул ему автор, который уже начал понемногу заводиться на этого выводителя из себя.

– Ну, тогда и твой читатель будет организовываться по тому же независимому принципу, где мост между писателем и читателем строится только по взаимовыгодному интересу, который образуется из внутреннего вашего хвалебного дружеского кружка петухов и кукушек. – Все не унимается явно считающий себя соловьем этот напыщенный критик. После чего происходит небольшая производственная пауза, связанная с посещением автором туалета, по возвращении из которого на него вновь наваливается этот критик-соловей.

– Ну ладно, – как всегда примиримо издалека, начинает этот критик. – Раз решился, так уж я, хоть и с грустью в глазах, а все же уже ничего не могу поделать. Но вот скажи мне одну вещь. А под каким именем ты собираешься публиковаться? И только не говори мне, что ты сейчас не готов об этом со мной говорить. – Критик лицемерно хватается за сердце.

– А разве это имеет большое значение? – Ответ автора до глубины души потрясает критика, который настолько поражен услышанным, что даже не верит (в чем он, на этот раз интуитивно, очень достоверно догадлив) в такую филантропию автора.

– Ну, ты только мне-то об этом не говори. – Собравшись с силами, критик деланно усмехнулся в ответ на эту наглость автора, видимо позабывшего с кем он имеет дело (критик находится в родственных связях с совестью и поэтому очень хорошо осведомлен о всех даже маломальских движениях души автора).

– Ладно, ты меня подловил. – Автор, конечно же, время от времени не может быть нечестен с самим с собой.

– А ведь выбрать себе это псевдоименнное имя – дело весьма немаловажное, и от этого выбора, как говорил капитан Врунгель, и будет зависеть, как в дальнейшем твой корабль поплывет. – Критик, заметив к себе повышенное внимание автора, принялся за свое изложение видения подхода к выбору псевдонима. – А ведь не только я придаю такое большое значение этому именному действу. Так, у некоторых писателей само их имя уже предваряет занимательность стоящего за этим именем романа. А для этого, я скажу, тоже нужно свое осмысленное время, ведь не всем так везет, как тому Максу, который с таким быстрым успехом нашел для себя свою Фрау.

– Так ты что, в соавторы, что ли набиваешься? – Автор, имевший родственные связи со своим тщеславием, умел высоко заглядывать и видеть себе подобных, благодаря чему он, наконец-то, узрел, к чему ведет весь разговор этот критик, который, как и любой другой, имеет только одну запись в своем резюме: «прикладное умение только приложно мыслить». После чего автор и обрушил на того эту свою откровенность, чем привел в замешательство критика, проморгавшего такое быстрое свое разоблачение.

– Больно надо. – Критик неубедительно попытался отговориться, но разве ему кто-то поверит.

– Надо. – Неумолим взгляд автора.

– С халтурщиком-то. – Критик, явно поверженный на лопатки, начинает прибегать к оскорблениям.

– Значит, халтурщик и тот, кто дает мне мое вдохновение. – Автор переводит разговор в высокие сферы.

– Я понял, на кого ты намекаешь. На что скажу, что в плане твоего создания, он, скорее всего, делал тебя на скорую руку. —Оборзевший критик, видимо, решил напоследок крепким словом оставить о себе след.

– Ах, так! – Вскипел автор и, закричал. – А я, не смотря на все тобою сказанное, возьму и со всей своей дурости напишу то, о чём думаю! А затем, не взирая, на не подготовленность читателя, обрушу на его голову, все то моё домыслие, до которого… – Автор, взбесившись, не смог договорить, эмоционально прихлопнул крышкой ноутбука эту ухмыляющуюся ему в монитор, так похожую на него очень наглую рожу. Рожа эта, к удивлению автора, неожиданно растворилась в воздухе, после чего веки автора налились какой-то тяжестью, с которой у него, уже вовсю зевающего, не было никаких сил справиться. В результате все закончилось его падением на крышку ноутбука, где, наверное, автор, так и почил бы в бозе, если бы не верный его кот, который звучно мяукнув, разрушил все эти магические чары, однозначно наложенные на автора этим критиком потусторонних наук.

У каждого автора, для того чтобы с точностью или хотя бы со своей верностью определить реальность мира, должен был под рукой находиться свой определяющий эту реальность, тотем. И надо заметить, что в данном случае с авторским уходом в воображаемые им миры требуется не просто бездушный предмет, которым пользовался Ди Каприо в начальном фильме. Нет, здесь дело куда более сложное, и ради собственной безопасности автору, которому каждую его вдохновляющую минуту грозит застрять в иных мирах, просто жизненно-необходим свой живой тотем, который в минуты долгой забывчивости автора, сможет вернуть его в эти, а не выдуманные им реалии жизни.

– Что это было? – Первое, что выговорил Алекс, как только приподнял свою голову с ноутбука, крышка которого была прижата к клавиатуре его головой, после чего с некоторой осторожностью повернулся назад посмотреть на диван, где к его облегчению на Алекса смотрел проснувшийся кот.

– Мне это приснилось или как? – Алекс, внимательно посмотрев себе в глубину сердца, а также на кота, задался этим вопросом по большей части к себе, но между тем при этом был бы не прочь, если бы и Мурзик принял хоть какое-то участие в ответе на него.

– Приснилось. – Не услышав никакого внятного ответа от Мурзика, Алекс облегченно вздохнул и, повернувшись обратно к столу, открыл крышку ноутбука для того, чтобы закончить то, им начатое до этого сна дело. Но то, что увидел Алекс, на открытой им странице ноутбука, вызвало в нем совершенно иные, уже не облегченные вздохом мысли.

«У каждого за спиной всегда стоит свой автор». Светом огня монитора и какого-то странного предчувствия отражались эти слова в сердце Алекса.

Гл. 2
Жертва или всё-таки фаталист обстоятельств.

Она, не придумывая ничего нового и не влезая в дебри психоанализа, следующим образом объясняет наш с ней разрыв, что мол, так получилось, или же, если хочешь более детально, то скорей всего, таковы стечения жизненных обстоятельств.

– Каких таких, на хрен, обстоятельств? – Воспоминание об этой её искривленной улыбке, с которой она проговаривала эту свою отговорку, в одно мгновение заставило вскипеть Алекса. И он, стоя на кухне с чашкой кофе, не выдержав этой ее наглости, с которой она сейчас ему в памятливом воспоминании, не стесняясь, врет прямо в глаза, сгоряча взял и облился дымящимся напитком из чашки. После чего не стал вести себя благоразумно и, крепко выразившись, выместил свое зло на этой, некогда ею купленной и им любимой чашке, которую он вместе с остатками кофе закинул в мусорное ведро. Правда, эта его хреновая матерная, со зла оговорка, наводила на определенные мысли и, в принципе, всё расставляла на свои места.

– Что, получила?! – Представив её искривленное гримасой отчаяния лицо, узнай она, как он поступил с этим ее подарком, злорадно рассмеялся Алекс.

– Ну а всё-таки, что это такое, и вообще, что сами по себе значат все эти стечения обстоятельств, которые, как мне что-то подсказывает, есть всего лишь желание или попытка… переложить вину на кого-то другого?! – В ход размышлений Алекса вновь вмешивается его эмоциональность, не давая ему спокойно разобраться уже в этих обстоятельствах дела.

Ну а когда эмоциональность, эта нетерпимость чувств, или будет вернее сказать, этот скоростной режим, в который переключаются все твои взволнованные чувства, вмешивается в дело, то тут, конечно, не до рассудительности, и пока не остудишь себя, то нет смысла говорить о какой-то объективности. Ведь когда окружающий мир за окном (твоих глаз), летящего в неизвестность на предельной скорости автомобиля (тебя), только успевает мелькать, и тебе видится лишь отрывочными фрагментами… Ну а твои клапана, своей запредельной нагрузкой на двигатель внутреннего сгорания (сердце), заставляют его работать на пределе своих сил… То и говорить не надо, что только природные инстинкты, стоящие на службе сохранности этого природного объекта, вцепившись в руль и нажав (только плавно) на тормоза, позволяют создать хотя бы условия для сохранения организма, которому лишь после остановки в каком-нибудь парковочном месте (лучше дома), предоставляется возможность, как следует пораздумать.

И хотя Алекс уже давно припарковался, все же эмоциональность брала своё, и он в моменты ослабления контроля над собой время от времени нажимал на педаль акселератора и, выпуская пар, поддавал газу. После чего стакан выпитой натощак холодной воды делал своё остужающее дело, и Алекс, напоенный и накормленный этим своим сегодняшним ужином-полночником-завтраком, вновь окунался в свой разговор с самим с собой, теперь уже ставший для него привычным и даже в некотором роде обычным внутренним времяпровождением.

Вот так, в беседах с собой, как все знают, очень комфортно проводить своё свободное время, и очень поучительно получать советы во время деловых или других рабочих моментов. А это тот случай, когда на основании одной частности – использования подобным образом собственного ресурса, внутреннего голоса – можно аксимонально, сделать обобщение, и с должной уверенностью заподозрить каждого в наличии в соответственном пользовании уже своего такого же внутреннего средства коммуникации.

А ведь наличие этого внутреннего собеседника, можно сказать, жизненно необходимо. И все те обвинения, когда говорят, что ты сказал, не подумавши, под собой скрывают как раз то, что ты, прежде чем выразить свою мысль, самонадеянно повёл себя. И не посоветовавшись со своим внутренним собеседником, который мог бы указать на твои недомыслия, и сразу же, без этой критической обкатки, выдал на гора, теперь уже всеми признанную, если не глупость, то сырую, не как следует обдуманную мысль.

И хотя каждый из нас, не ставя в известность свой внутренний голос, таким образом, частенько грешит (в оправдание хочу заметить, что лишь наша спешка и торопливость есть истинные причины такой забывчивости, ну и плюс в экстремальных случаях, когда для того, чтобы перебраться по навесному мосту через пропасть на другую сторону, требуется идти быстро и не раздумывая), всё же он не столь злопамятлив, и стоит вам его только окликнуть, то он не станет притворяться глухим, требуя от вас дополнительных и лучше всего упросительных позывов, а понимающе, что с вас возьмёшь, вы же такой же человек, выслушает, и после того как слегка напомнит: «Я же тебе всегда говорил, а ты, как всегда, не прислушавшись ко мне, поступил, как тебе заблагорассудится», – должно советующе что-нибудь ответит.

– Ты же знаешь мою натуру, – виновато ответишь ты. После этого шмыгнешь носом и, почувствовав внутреннее, истощающее тепло своего внутреннего друга, который тебе успокаивающе скажет: «Ладно, чего уж там, с кем не бывает», – всё-таки ещё не много, поартачишься. – Но не так же.

– Это в тебе говорит твоя рубашка ближе к телу, а если научно, то твоя субъективность, – внутренний голос умеет указать на прорехи в твоих утверждениях.

– А разве именно для меня не важна эта самая субъективность? —Всё-таки когда твоё «Я» цепляют за его доминанту, субъективность, то оно («Я») не может должным защитным образом не с реагировать на это замечание.

– Как же меня удивляет вся эта ваша объект-, субъект– и всякая другая «ивность», где, по моему внутреннему убеждению, основой является всего лишь данная вам первостепень бытия, наивность. Отталкиваясь от этого, вы в зависимости от данного вам, опять же природой, воображения, переосмысливая свое место в природе, поставив ее в рамки объекта, начинаете домысливать эту свою субъективность по отношению к природе… – Как всегда в таких пост-экстремальных случаях, принялся грузить внутренний голос.

– Так, у меня от твоих заумничаний, голова начинает раскалываться! – Как обычно схватится за голову это с большой буквы «Я».

– Всё пройдет. И это тоже. – Всё-таки за внутренним голосом всегда остается его и Соломоново последнее слово.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное