Игорь Сотников.

Люди слова



скачать книгу бесплатно

– Полковник Заноса! – несколько фамильярно, что в этих демократических стенах допустимо, обратился к диктатору постоянно поправляющий на носу очки и во рту сигарету, какой-то хлипкий тип. И, наверное, диктатор не счёл бы нужным заметить этого, по его мнению, слизняка, если бы у того не висел пейджик со словом «пресса» и если бы сенатор Маккейн своим кашлем не дал ему условный знак.

– Да, я вас внимательно слушаю. – Расплывшись в очаровательной улыбке, из-за которой множество леди, не задумываясь, отправилось бы за ним на край света (как раз туда, где диктаторствовал полковник Заноса), ответил этому слизняку из какого-то там поста Заноса.

– Когда вы станете генералом? – не успел этот, как оказывается ходячая язва, журналист задать этот однозначно провокационный вопрос с подтекстом, как окружающих сенатора и диктатора людей накрыло общее веселье. И надо отдать должное полковнику Заносе, он не стал доставать свой наградной золотой пистолет и всаживать серебряные пули в этого журналюгу (все знают, что этих оборотней можно убить только серебряными пулями) – у Заносы он сегодня заряжен золотыми; а их на такого жалко – а вместе с сенатором Маккейном рассмеялся в ответ. Отсмеявшись же, Заноса, дабы показать какой он необидчивый полковник, сам ответно шутит:

– Пока никто не назначает. – И пожалуй эта недальновидная шутка Заносы заслуживает не меньшего, и ему в ответ даже послышалось сдержанное хихиканье, но этот, что за язва журналист по имени Кондор, не только громче всех смеется, но и своим новым вопросом к сенатору Маккейну, срезает весь только образовавшийся смех.

– Сенатор. Отчего такая несправедливость. Неужели полковник Заноса не заслужил? – задаётся вопросом мистер Кондор и, в один момент срезав улыбки с лиц дипломатов и всех других здесь стоящих людей, погружает всё собрание в мрачную немоту. Ну а выход из такого неловкого молчаливого положения всегда необычайно труден и, пожалуй, возможен только в результате внешнего вмешательства, либо же никем неожидаемому поступку, кого-то из здесь стоящих. И кто знает, чтобы все они делали, не окажись в их рядах случайно затесавшегося сюда Барбориса.

Ну а у Барбориса по большому счёту нет ни перед кем обязательств, и свои поступки он мотивирует пока что только самим собой, и своим знанием этого для него нового света – в общем, он независим от внешнего влияния, с этим его, так всех страшащим вопросом – а что потом о тебе скажут или того больше, подумают? И он смело смотрит на всех открытым взглядом и, выйдя вперёд, громко заявляет: I'm sorry!

И как только прозвучали эти слова в устах этого, для всех стоящих здесь с сигарами и сигаретами людей незнакомца (он был новичок и поэтому его никто не знал, и заодно не знал, что от него можно ожидать, а это всегда пугает), как лица дипломатов, советников и даже конгрессменов, одновременно побледнели и замерли в ожидании, что же за этим его заявлением последует. «А это ещё что за новость. Неужели полковник вызвал наёмных убийц? – начали переплетаться мысли со страхом у этих дипломатических лиц. – А у меня последняя! Кто его сюда пустил? Я уже сегодня дал на бедность в переходе.

Чёрт, дёрнуло же меня курить сигары. Сошлюсь на то, что не понимаю не дипломатического языка», – уже ближе к своей животной теме заволновались про себя дипломаты, не сводя своего взгляда с этого, уже ненавистного ими незнакомца (как быстро все забыли, что именно он, вывел их всех из создавшегося неловкого положения).

Между тем Барборис не спешит озвучивать свою просьбу и внимательно разглядывает помертвевшие лица дипломатов. И выбрав для себя самое высокомерное и недовольное лицо (понятно кого), обратился прямо к нему.

– Господа, я извиняюсь, что отрываю вас от ваших дум и сигарок, но я хотел бы присоединиться к вам, но как прямо сейчас выяснилось, я забыл спички. Не поделитесь огоньком, мистер. – Барборис обратился к мистеру с недовольным лицом, кем само собой и оказался большой либерал сенатор Маккейн (за свои либеральные идеи, иногда всё-таки приходится, вот так прямо в лицо отвечать). Ну а это прямое обращение к сенатору, заставляет облегчённо вздохнувших дипломатов, уже не облегчённо посмотреть на посеревшего лицом сенатора Маккейна, который как все знали был очень грозным сенатором и через раз грозил кому-нибудь дать прикурить.

«Что ж, вот и пришло время продемонстрировать на деле насколько ты крут. – Читалось в глазах смотревших на сенатора дипломатов».

Но Маккейн оказался крепким орешком и он, стиснув зубы, достаёт зажигалку и протягивает её этому, непонятно что за проходимцу и определённо засланному врагом, провокатору. Барборис тем временем берёт зажигалку, внимательно смотрит на неё и вдруг спрашивает Маккейна:

– Смотрю китайская. Что, трофейная или подарили?

А вот это вопрос, прямо под дых Маккейну вопрос, отчего он даже на одно мгновение задохнулся от такого не мысленного оскорбления себе, от этого, теперь уже понятно, что засланного шпиона. «На что он намекает? – взволновались головы вокруг стоящих дипломатов и даже стоящего рядом с Маккейном диктатора Заносы. – То, что ему её скорей всего подарили, а не как он всем говорил, что добыл в бою. И значит…– потрясла догадка дипломатов, теперь-то понявших, на чьей на самом деле стороне находится сенатор.

Барборис тем временем разжигает огонь и прикуривает свою, как сразу же по искривившимся лицам дипломатов выяснилось, невозможно дышать, что за вонючую сигарету, затем возвращает зажигалку и ждёт когда же оборванный им разговор вернётся в своё прежнее русло. Что, наверное, после его появления и заявлений уже невозможно, хотя для сенатора Маккейна, несмотря на неприятность концовки разговора, это просто необходимо – надо сбить всех с мысли о его зажигалке.

И сенатор, обратившись к рядом с ним стоящему советнику, сам начинает разговор. – Как думаете, советник, стоит ли нам за счёт новых членов расширять нашу организацию? – И хотя сенатор не уточнил о какой организации идёт речь, советник на то и советник, что должен по тембру голоса или по каким другим отличительным признакам суметь понять, о чём ведётся речь и дать толковый ответ на заданный вопрос.

– Сенатор. – Хотел было ответить советник, как вдруг этот ненавистный им проходимец Барборис, не даёт ему это сделать и обрушивается на сенатора со своим новым провокационным заявлением:

– Так это вы тот самый сенатор!

Что и говорить, а это полное загадок, неожиданное заявление однозначно сочувствующего вражьим силам господина проходимца, выбивает из вздрогнувшего сенатора остатки его невозмутимости и заодно сбивает пепел с его сигареты, которая теперь дрожит в руках Маккейна. И хотя, возможно в заявлении Барбориса было больше восторженности (он в первый раз увидал в живую сенатора) чем какого-то смысла, всё же дипломаты такой народ, что привыкли видеть чуть дальше, чем даже сам заявитель. И, конечно, в этом его заявлении «тот самый сенатор», всем сразу же увиделась многозначность трактовок.

И на этот раз сенатор Маккейн не выдерживает, растерянно смотрит на непроницаемые лица советников и другого рода дипломатов и, не найдя в них для себя поддержки, вдруг обращается к более живому лицу диктатора Заносы – что есть штамп либеральной, вечно недовольной прессы, когда как Заноса был всего лишь слегка авторитарный, пользующийся среди своих выборщиков уважением лидер, хоть и банановой (у каждого свои достатки), но всё же республики, а не как можно подумать, тьфу, алмазной монархии.

– Да кто это такой, в конце концов? – возмущается Маккейн, глядя на Заносу. – Ты его знаешь? – Теперь уже Заноса поставлен в тупик этим вопросом сенатора.

«Он что, считает, что я должен всех проходимцев знать! – про себя возмутился Заноса. – Ну тогда если так, то если сенатор мне знаком, то и он тоже проходимец». И хотя авторитарный лидер Заноса всегда так яростно и решительно изобличает своих врагов с экрана телевизора, где он через день грозит их всех стереть в порошок, всё же дипломатическая игра на публику, это одно, а вот жизнь в кулуарах, это совсем другое. И никогда лезущий в карман за словом авторитарный лидер Заноса, на этот раз берёт и сразу обеими руками лезет себе в карман за словом, которых как вскоре выясняется, и там нет.

И сенатор в очередной раз убедившись в том, что ему как всегда придётся полагаться только на самого себя, насупившись и сгустив грозно свои брови, где с левого борта на этого господина проходимца смотрит второй флот, а с правого – четвёртый, начинает напряжённо давить на Барбориса. Но этот Барборис в своей наивности уверившись, что мир добродушен, даже не замечает этих грозных взглядов сенатора Маккейна, который всё же от своего чрезмерного перенапряжения и натуги на свой живот, не выдержал этого его ответного дыма в лицо и, покраснев от уже другого желания, резко разворачивается и бегом отправляется в туалет.

Куда вслед за ним, уже для конфиденциального разговора вскоре направляется авторитарный лидер Заноса, ну и чуть позже, совсем уж не неожиданно, Барборис. И не успел сенатор присев у себя в кабинке, облегчённо вздохнуть, как в боковую дверку до него доносится тихий троекратный стук. И, пожалуй, можно было предположить, что сенатор Маккейн вновь встревожится и разволнуется за такое вмешательство в его личную жизнь, но нет, ничего такого не произошло и, сенатор прижавшись ухом к стенке кабинки, также тихо трёхкратно стучит в ответ. После чего снизу от него, в пространство между полом и стенкой кабинки просовывается конверт и сенатор как ни в чём ни бывало берёт этот конверт и, не интересуясь его содержимым, убирает его во внутренний карман пиджака.

И на этом можно было бы и расходиться (что и сделал тот, кто передал сенатору конверт), как вдруг, к полной неожиданности, до забывшего все тревоги успокоившегося сенатора, уже с другой стороны кабинки доносится точно такой же трёхкратный стук. А вот на этот-то раз, это всё случившееся, было для него так неожиданно, что от испуга резко дёрнувшийся побледневший сенатор, что есть силы схватился за стенки кабинки руками, чтобы окончательно не упасть. Что ему всё же не помогло слегка замочить репутацию, и он соскользнув с крышки унитаза, своим задом частично окунулся в его воду.

Ну и первое, что пришло в голову сенатора, даже непонятно почему, было желание избавиться от тяжёлым грузом давившего на него конверта. «Ведь, пожалуй, мне никто не поверит, да и объяснять некогда, что мои намерения благи. И я всего лишь хочу вернуть с чужбины обратно на родину, напечатанные именно на нашем отечественном принтере, наше самое главное богатство – доллары. А ради возвращения наших богатств, я на всё готов. И я ради этого не боюсь замараться встречами с диктаторами, у которых не понятно мне почему, всегда карманы полны нашими долларами. А это наводит на размышления – каким образом они вновь оказываются в руках диктаторов?», – и только эта глубокая мысль, где сенатор увидел измену в собственных сенаторских рядах, не дала сенатору совершить невозможное – порвать сам конверт и его содержимое; да и руки были заняты.

Ну а пришедшая мысль, хоть и глубока, и занимает много места в голове сенатора, тем не менее это не отменяет того факта, что кто-то стучал в стенку кабинки, и нужно как-то реагировать на это. И взмокший от этого нового напряжения сенатор Маккейн, решает пока не торопиться и, продолжая руками держаться за стенки кабинки, смотрит в ту сторону кабинки, откуда до него донёсся этот стук, и ждёт того, чтобы этот стук не повторился и ему всё это показалось.

Но так разве бывает. И стоило только сенатору изо всех сил захотеть это, как в тот же момент стук повторился и сенатор уже окончательно потерявшись, не понимая, что он делает, вглядываясь в глубину открытого пространства между стенкой кабинки и полом, где видна только тень находящегося за той стороны стенки кабинки человека, тихо спрашивает:

– Кто там?

– Сенатор, это я. – Тут же следует весёлый ответ того самого, так ненавистного для сенатора проходимца и точно шпиона, известного нам под именем Барбориса.

– Кто я? – трудно сказать, зачем это спросил сенатор Маккейн, может он хотел оттянуть время, для того чтобы сообразить, что дальше делать, а может действительно хотел знать имя этого Барбориса, но это уже не важно, а важно то, что он своим вопросом очень удивил Барбориса. Правда, здесь нужно учесть фактор того, что сенатор не слишком выразительно задался своим вопросом, что наложившись на не слишком большое знание языка самим Барборисом, тем самым затруднило понимание Барборисом того, что хотел узнать сенатор, таким образом спрашивая его.

Ну а раз сам сенатор затрудняется в своей самоиндефикации, то кто такой Барборис, чтобы за это браться и, дабы сенатор или кто он там уже для себя – может сенатор в таких местах обретает сознание будды, а это требует терпения и уважения – не слишком на него злился, Барборис решает обойти этот возникший в виде препятствия острый угол, с помощью философии Дао.

– Всё зависит от того, кем ты хочешь быть и как ты сам оцениваешь себя. – Как можно спокойно и ровно произносит свой ответ Барборис. Но спокойный тон обращающегося к вам при таких неспокойных обстоятельствах, с не ясной просьбой человека, только ещё больше расстраивает и заставляет нервничать оппонента, непонимающего, что от него хотят, но согласно своему мировоззрению догадывающегося, что его обязательно будут принуждать к чему-то. И сенатор, будучи не исключением из этих, почти что общих правил, само собой ещё больше напрягся и задёргался.

«Вот оно что. – Заскрипел от злости Маккейн. – Да он просто моих денег хочет. Да я лучше утоплюсь, чем отдам». – Сенатор явно не осознавая что делает, вытаскивает полученный конверт и, что есть силы сжимает его в своей трясущейся руке. После чего бросает свой взгляд в то свободное пространство между полом и стенкой кабинки и, наблюдая за отраженной полом тенью, начинает ждать, что же эта тень дальше предпримет. И сенатору не пришлось долго ждать, и буквально сразу же до него донёсся тихий троекратный стук в дверку кабинки, который раскатом грома и отзвонил в голове сенатора тем самым колоколом, который всегда набатом звонит в сердцах сенаторов и конгрессменов.

И сенатор Маккейн, чьи затёкшие потом глаза уже ничего не видят, ещё раз бросает свой затуманенный взор на находящийся в своих руках конверт, выдыхает и, рявкнув: «Да на ты, подавись», – с остервенением кидает его в пустое пространство под стенкой кабинки. После чего сенатор, уже без сил, с трудом поднимается на ноги и, не желая больше терпеть такого унижения, покидает вначале кабинку, а затем и сам туалет.

Что же касается самого Барбориса, то он определённо был удивлён, когда из нижней щели стенки двери в его сторону полетел конверт. И только отличная реакция Барбориса и его спортивная подготовка в деле ловли пухлых конвертов – без чего на его должности делать нечего – не позволило конверту миновать его руки и залететь дальше в следующую кабинку – а там может быть, в данный момент находился не столь нуждающийся в пухлых конвертах человек, и тогда получается, что сенатор зря разбрасывался конвертами. Нет, так не пойдёт и хорошо, что Барборис столь ловок. Впрочем, Барборис не только в этом отличительно ловок и он, не смотря на то, что при этом своём обращении к сенатору не имел в виду никакого пухлого от денег конверта – он хотел всего лишь, как повод заговорить (Барборис надеялся при таком один на один конфиденциальном разговоре с сенатором, узнать свои шансы стать для него полезным, то есть диктатором), попросить туалетной бумаги – не стал отказываться от такого лестного предложения сенатора и без всякой задней мысли взял этот конверт себе.

– Вот же удивительные люди. Я хотел всего лишь туалетной бумаги попросить, а он мне денег дал, чтобы я её купил. – Спустя скорое время направляясь к столу, где расположилась их делегация, размышлял про себя довольный Барборис. – А здесь, судя по конверту, на всю страну хватит! – как громом поражённый остановился Барборис. – А это значит, что я всю страну обеспечил поставками дешёвой туалетной бумаги и тем самым, смогу заручиться поддержкой самых видных засранцев. – Только сейчас понял Барборис, что такое стратегическое планирование, и что сенатор Маккейн, до чего же дальновидный сукин сын.

Что и говорить, а встречи в кулуарах этого столь представительного здания, зачастую куда конструктивней проходят и больше пользы несут участникам этих встреч, нежели если бы они совершались в общем зале, на виду множества глаз. Оттого, наверное, все важнейшие договорённости и сделки совершаются именно в этих, подальше от общественных глаз местах.

Ну а такое обстоятельство совершенно нельзя игнорировать, и не было проигнорировано этими двумя между собою знакомыми, известными во многих околовластных кругах, конечно, более тёмными, чем светлыми личностями. И где-то там, в одном из неприметных мест здания ассамблеи, так за между прочим, встретились, так на публике благодушно друг к другу относящиеся, а внутри себя, бурно, с выплеском не терпящие опять же друг друга, договорившиеся об этой встрече, представители двух противоположных векторов политики, пан Паника и сэр Рейнджер.

– Что, пришёл покаяться или признать поражение? – усмехнулся, глядя на подошедшего пана Паника, развалившийся на мягком диване сэр Рейнджер, чьё присутствие на одном из боковых, выходящих в зал ассамблеи балконов, было прикрыто задвинутой на окна занавеской. И конечно пан Паника, который и так терпеть не мог этого своего извечного конкурента, тем более не смог стерпеть этой его язвительности в свой адрес и даже дёрнулся в ответ. «А ещё говорят, что сэр Рейнджер благодушный человек. Что-то при мне он таким никогда не бывает. – Перебирая взглядом складки на лице сэра Рейнджера, нервно дёргая рукой, размышлял пан Паника. – Так он меня терпеть не может, как и я его! – вдруг озарила догадка пана Паника, удивлённого таким положением вещей».

– Чего задёргался. – Сэр Рейнджер продолжает язвить, глядя на пана Паника. – Политическому тяжеловесу это не по статусу. – Но пан Паника игнорирует это выпад сэра Рейнджера и, заняв приготовленный для него стул, спешит уразумить этого, много о себе и не всегда о других верно думающего, пока что сэра Рейнджера.

– Я всю свою жизнь, даже несмотря на политическую целесообразность, всегда был последователен, как в любви, так и в ненависти, и не собираюсь отказываться от своих принципов. – Отбил зубами слова пан Паника.

– Да ты принципиальный. – Улыбается себе в нос, не верящий ни одному его слову сэр Рейнджер.

– И я как считал, что внешняя политика определяет внутреннюю, так и продолжаю считать. – Не слушая сэра Рейнджера, продолжил выдавливать слова пан Паника.

– Да ты со своей перефразировкой фразы «бытие определяет сознание», этим своим идеологическим инструментом, всё так и носишься, пытаясь под это подстроить мир. Ха-ха. Да, я должен признать – ты действительно не меняешься. – Рассмеялся сэр Рейнджер. – Нет на тебя своего Маккартера, марксист чёртов.

– Что-что? – спросил пан Паника, не сразу сообразив, что имел в виду сэр Рейнджер.

– А то! – изменившись в лице, резко и как-то даже зло проговорил сэр Рейнджер, повернувшись к пану Панике. – Что, внутренняя повестка на этот раз окончательно победила, ограничив внешнюю. Ведь теперь уже все пришли к общему мнению, что внешняя политика, есть приложение внутренней и значит, вторична. Не так ли? – хитро посмотрев исподтишка, задался своим риторическим вопросом сэр Рейнджер. И не дожидаясь ответной реакции пана Паника («Что-то здесь не так. Он меня специально путает», – забегал мыслями пан Паника), продолжил. – И об этом, если хочешь знать, не нынешний президент провозгласил – он всего лишь только и может делать, как только по инерции двигаться туда, куда его тащит накопленные за все прежние годы проблемы. И я боюсь, что мы уже прошли точку невозврата. – Как-то даже безнадёжно вздохнул столь переменчивый сэр Рейнджер. Потом видимо наполнившись горечью и даже какой-то новой злобой к пану Паника, жёстко заявляет ему. – Да и ты разве сам не слышал, что с этой трибуны ассамблеи заявлял ваш выдвиженец. Наша внутренняя предвзятость к себе, определяет не только наше я, но и всё человеческое я.

– Я понял, к чему ты ведёшь этот разговор. – Вдруг усмехнулся пан Паника, чем ни мало удивил, пока ещё самого не определившегося сэра Рейнджера. – «Серая зона» нашего конституционного права – военные полномочия, где президент и конгресс не могут их поделить их между собой, вот что тебя волнует. Но это твои проблемы. Ну а я, как всегда утверждал, так и продолжаю утверждать. Президент как главнокомандующий, имеет полное право, без одобрения конгресса объявлять войну. – Грозно заявил пан Паника.

– Так ты опять за своё – за войну. – Вздохнул сэр Рейнджер. – А знаешь, я ничего не буду спрашивать, но только ответь мне на один только вопрос. Для чего тебе всё это? – с дальним прицелом спросил сэр Рейнджер. «Ничего не буду спрашивать. А сам тем временем спросил», – прежде чем ответить, покоробил себя причитанием недовольный пан Паника.

– Нам сейчас, как никогда необходимо сплотить общество. – С долей патетики, заявил пан Паника.

– Что, угроза общего врага уже не помогает? – с издёвкой спросил сэр Рейнджер.

– Пожалуй, да. – Вынужден согласиться пан Паника. – И поэтому нам сейчас крайне нужна одна, даже самая маленькая, но такая, чтобы ни у кого не возникло сомнений в нашей силе, победа. А любая, несмотря на её размеры победа или её ожидание, как никогда сплачивает наше общество.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное