Игорь Сотников.

Его величество и верность до притворства



скачать книгу бесплатно

© Игорь Сотников, 2017


ISBN 978-5-4485-9170-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дисклеймер

Все упомянутые здесь неточности, оговорки, а также лица, имеют своё право на существование, хотя бы по причине существования воображения автора. Ну а что касается их явного исторического сходства, то это ни к чему хорошему не приведёт тех умников, решивших сделать для себя умозрительные заключения, и всё по причине того, что они, относясь ко всему слишком серьёзно, забыли о том, что для мира фантазии они просто не нужны. Ну а натуры вспыльчивые и особо невоздержанные, которые так и спешат из всего сделать выводы, поспешу предостеречь от преждевременной эякуляции, и предложу для начала глубоко вздохнуть, успокоиться и уж затем не спеша ознакомившись, делать выводы.

Глава 1
И представить себе невозможно, до чего представительная и величественная.

Ничего и никогда не проходит мимо, до всего и вся приметливого и дотошного, привередливого взгляда его величества, короля Луи-ипохондрика, прозванного так, за свою принципиальную близость к своему мнению и многих, по большей части великих дум о нём. В чём, в принципе, нет ничего особенного и сверхъестественного, и каждый король, в виду своей божьей помазанности и близости к самым верхам, таким мнительным и должен быть. Ну а если эта самомнительность, у кого-то больше, а у кого-то меньше, то все вопросы к характерному благоразумию того или иного королевского лица, которые между прочим и тем, с бородавкой на носу, тоже на счёт себя иногда сомневаются.

А ведь при тех устоявшихся при дворе нравах и альковах, в каждом уважающем себя дворце поводов для незаконнорождённости было настолько много, что уже никуда не деться и приходилось жить в постоянном бастардном сомнении насчёт некоторых влияющих на твоё рождение связей, своих, и не только ближайших, но и даже кровных родственников.

Ну а пока у вас плюс ко всему вышесказанному и к королевской частности – Луи, не возникло дополнительных вопросов, а повод к ним уже точно возник, то поспешим предварить их развёрнутым ответом. Да-да, это был тот самый Луи, который не слишком полагался на свой идентификационный порядковый номер, который по некоторым домысливаемым причинам, совсем не подходил к его верному и благочестивому католическому лицу. О чём (о причинах), так и подрывается всё внутри прямо сейчас рассказать, но королевские особы, это вам не какие-нибудь бескровные особы, о которых можно сходу пыль с языка вытирать, и они в виду своей единичности, по праву этой единоличности, чтобы раньше времени не рассыпаться, всегда требуют к себе бережного и что главное, королевского обхождения. Так что, лишь только после предварительных, с учётом этикета представлений, мы и перейдём на личности, а пока же, спрячем в будуар наше любопытство и, включив воображение, стоя, сядем и будем лишь внимательно домысливать (при королевских особах, право сидеть имеют только они сами).

Так что, давайте, наконец-то, вернёмся к этому пышущему молодостью и злобою в глазах королю Луи, который выглядывая из окна своих покоев, и на этот раз, всё-всё, да и приметил.

Где главное из всего этого – то самое безнравственное самодовольство, стоящее в глазах кавалера де Брийона, вышедшего из покоев королевы, что не могло не навести Луи на определённые этим довольством выводы.

– А ну, живо ко мне этого кавалера! – вскипел Луи, пинком ноги отправляя выполнять своё получение подручного Тужура, который давно уже и забыл, когда был последний раз подручным (скорее подзадным), когда как такие памятливые подачи под его зад, стали, чуть ли не ежедневным ритуалом вечно недовольного короля.

– Не понимаю я всех этих королей. – Частенько делился своим исследовательскими мыслями, в кругу таких же, как и он подручных, этот носитель королевских поручений, дворцовый слуга Тужур. – Кажется, всё у них есть и стоит им только чихнуть, и уже платок подан к носу его величества. Ан нет, они всё недовольны и всё рожи кривят, и непонятно чего из себя строят. Тьфу. Век не видал бы. – Своими крамольными, на грани заговора мыслями, Тужур заставляет своих подвыпивших собутыльников, сильнее опускать лица в свои кружки, дабы не выдать своего внешнего согласия с этой кощунственной мыслью Тужура. А что поделать, и им тлям, и пыли в ногах величественных господ, всегда нужно учитывать, как желания своего брюха (Тужур угощает), так и не помешает подстраховаться, в случае, если их спросят, а что они делали, когда этот Тужур, так громогласно обличал королевские особы.

– Что-что, а я их дворцовую кухню очень хорошо знаю. – Многозначительно заявляет Тужур, заставляя его собутыльников, с завистью сглотнув слюну, ревностно посмотреть на него. «У, сволочь, зажрался на королевских харчах, а теперь ещё морду воротит от королевского зада. Да дай мне только возможность, так я бы, за самую малость с королевского стола, зацеловал бы этот зад», – как бы, не были не трезвы собутыльники Тужура, но когда дело касается возможности приобщения к чужому, а в особенности королевскому столу, то их здравости мысли можно только позавидовать.

«Но, постой. А что мне мешает», – прихлебнув из кружки, на полпути остановились головы собутыльников Тужура, натолкнувшиеся на то, что нужно. А нужно-то, всего лишь пойти в тайную канцелярию и настучать на Тужура, и заодно на окружающих стол конкурентов. После чего, каждый из замысливших такое небольшое отступление от правил товарищества (а эта, почти что, заговорщицкая мысль, посетила одновременно всех, в том числе и Тужура, решившего первым пойти в канцелярию и записаться в тайные осведомители), дабы их ни в чём подобном не заподозрили, требует полного наполнения уже порожней посуды.

Ну а как только кружки наполнены, то они все, с заверениями вечной преданности и дружбы, начинают чокаться, целоваться, обниматься и пить до тех пор, пока, опять же все вместе, не оказываются в полном забытьи под столом, а кто под лавкой. Ну а утром, каждый из проснувшихся, начинает понимать, что сегодня, не всё так однозначно и ясно выглядит, как это было вчера, и каждый из верных товарищей, решает, что пока что не стоит так спешить и уж в следующий раз, он более точно запомнит то, что говорил Тужур о королевских особах. После чего, все, в том числе и Тужур расходятся по своим делам и занятиям.

И хотя Тужур высказывает такое своё несогласие, как с политикой, так и образом жизни королей, он, тем не менее, как истинно верноподданный, глубоко склоняется перед носком ботинка короля и, получив этот нагоняй, устремляется выполнять приказание. Которое, в общем-то, не слишком трудно выполнить, и вот спустя некоторое время, кавалер де Брийон уже склонен к тому, чтобы предстать перед очами, хоть и не довольного, но блистательного короля Людовика-благородного (это его официальное именование, и говорят, что оно льстивое и не отражает истинное лицо Луи. Тогда как, его за глаза фамильярное именование – Луи-ипохондрик, как раз в точку. Но эти крамольные слова, себе позволяют говорить лишь только враги Людовика-справедливого, а также завистливые родственники Луи-ипохондрика, которых пруд пруди и головы руби, руки устанут). И хотя Луи зовётся справедливым и по большей части он так и выглядит, всё же его мысли при взгляде на этого кавалера, очень уж далеки от этого значения и больше отдают мстительностью и связанными с нею зубодробительными последствиями.

И, несмотря на то, что король прямо сейчас, готов схватить подсвечник и обрушить его на голову этого негодяя, посмевшего перед его лицом довольствоваться собой, когда сам король испытывает недовольство, всё же король на то и король, что он в отличие от всякой, не королевской особы, умеет держать марку, а это значит, что он ни под каким соусом не должен выказывать свою невоздержанность, а лишь только скуку. Так что Луи, собравшись с самим с собой, разжимает пальцы своей руки, держащие подсвечник и, выдавив из себя улыбку, принимается скрупулёзно осматривать склонившегося в книксене кавалера. Ну а для этого, Луи делает пару кругов вокруг кавалера де Брийона. «Закружить хочет, и сбить меня с мысли», – делает вывод кавалер. После чего король останавливается напротив него и, располагая своими преимуществами и замеченностями за кавалером, бьёт по самому больному месту – несоответствию сего придворного лица к нынешним тенденциям моды.

– Эти колготы, вам не к лицу. – Заметив потёртости на коленях колгот кавалера де Брийона, король полный ярости не может не заметить такое его пренебрежение этикетом, в результате чего и обрушивает на кавалера своё неприкрытое презрение.

«Подлецу, всё к лицу», – слишком дерзновенен ответный взгляд кавалера, на котором читается это его кредо по придворной жизни. При этом кавалер, не только хамоват и дерзок, но он к тому же ещё и далеко не глуп и поэтому он, одно держит на уме, а говорит лишь то, что требует от него этикет. «Вот если бы я, был не при дворе, то я был бы определённо далеко глуп». – Помахивая тростью у носов своих не придворных, а значит, не влиятельных и бедных родственников, кавалер де Брийон своим заявлением, не слишком разумел их, так и не понявших той глубинной разницы между этим далеко и не далеко. «Глупцы одно слово. Чем ближе к королевским залам, тем дальше ты от глупости, а чем дальше от них, то тем самым, ты становишься ближе к этой стадии умственного развития», – кавалер де Брийон удивлялся такой недалёкости своих родственников.

– Степень моего преклонения перед вашим величеством столь высока, что она не может не материализоваться и тем самым отпечататься в таком броском виде. – Слишком нахален кавалер в этом своём ответном лицемерном лизоблюдстве. Что, конечно, не может пройти незамеченным мимо короля Луи-приметливого.

Но Луи не так прост, чтобы открыто дать понять придворному, что он думает на счёт него. И хотя Луи, как и всякий король, любит, когда ему отдают должное, он при этом терпеть не может, когда ему льстят, что в современных условиях, когда правят манеры, очень сложно определить. Правда, это не относится к Луи, который поднаторел, не только в изобличении льстецов, но и в том, что он умеет строить логические цепочки, одна из которых, в данном случае ведёт в покои королевы.

«А ведь там засел этот подлец и негодяй Кончини. И они определённо плетут против меня заговор», – Луи, от всех этих представлений – где его кровный враг и шарлатан, а может и того больше – родственник, Кончино Кончини, под присмотром, заворожённой его надменным взглядом королевы матери, своим нашёптыванием, склоняет на свою сторону кавалера де Брийона, даже ещё больше побледнел, чем это предусматривает придворный этикет.

«И ведь до чего же, подлюка, тщеславный, – лицо Луи даже покорёжило от воспоминания этой ненавистной рожи – фаворита его матери Кончино Кончини, – и одним именем не ограничился и продублировал себя. Явно хочет переплюнуть короля в своём тщеславии и тем самым показать, что его претензии на королевскую власть более чем обоснованы», – Луи теперь уже вспотел, при виде этих, вполне себе резонных притязаний на трон, этого ловкого мошенника Кончини. Что заставляет Луи достать кружевной платок и как только он мог делать, отлаженными грациозными действиями, приложить ко лбу. А уж такая грациозность короля, уже не может не вызвать восхищение у кавалера де Брийона, чья сравнительная молодость, частенько вставляла палки в колёса его пронырливой сущности карьериста.

Между тем король Луи вновь делает вид, а может и на самом деле замечает кавалера де Брийона, что для него полная неожиданность, и Луи при виде кавалера, вдруг вздрагивает и роняет свой великолепный, с королевскими вензелями платок. Ну а этот платок само совершенство и лёгкость, и он, слетев с королевской руки, начинает плавно парить в воздухе до тех пор, пока не падает практически строго посередине между королём Луи и кавалером де Брийоном. Где оба из них, направив свой взгляд на платок, не забывая краем глаза посматривать на своего визави, теперь застыв в напряжении, ожидали дальнейшего, может даже и своего хода.

И если при взгляде на ещё даже падающий платок, первым рефлекторным желанием кавалера де Брийона, чего даже выказали его подогнувшиеся колени, было желание выказать свои верноподданнические чувства королю, то сам король, глядя больше на стёртые колготы кавалера, чем на платок, как раз ожидал проявления этих верных, только ему чувств. Но к своему удивлению, король не видит, чтобы кавалер, отбросив все свои сомнения, бросился к нему в ноги, чтобы поднять этот великолепный платок (а может и того больше – поцеловать носки туфлей), который, между прочим, чем больше лежит, тем больше впитывает в себя пыль и значит пачкается. Ну и эта дерзкая сдержанность в чувствах кавалера, что и говорить, а даже на мгновение пошатнула незыблемость веры короля Луи в ту же незыблемость, своей и в общем, королевской власти. Отчего он, даже внутри себя пошатнулся и чтобы не упасть, положив руку на край камина, придержался за него.

А ведь это всего лишь отмеченный им и орденом духа кавалер, чьё нахальство и откровенная сдержанность верноподданнических чувств, уже смахивает на измену, не в пример принцам крови, чьё носозадирательство всем известно, беспрецедентно и говорит о многом. А говорит о том, что компрометирующее его единоличную королевскую власть, пагубное, почти регентское влияние этого фаворита королевы, уже ставшего маршалом д’Анкра – Кончини, слишком уж, аж, смотреть невыносимо королю, далеко зашло. И раз уже всякая мелкая придворная дрянь, начинает своей сдержанностью дерзить ему прямо в лицо, а не как подобает быть королевскому верноподданному – склонившись в наклоне, в завязанные бантами королевские колени, проявлять себя, то дело плохо и нужно срочно предпринимать контрмеры.

– Нет, этого больше терпеть нельзя, да и просто невыносимо! – уже который раз за сегодня, чего уж говорить о вчера и всех прошлых днях, внутренне закипел Луи, глядя куда-то сквозь кавалера де Брийона. – Он меня так в могилу сведёт от злости. – Луи даже передёрнулся, вспомнив, как этот Кончини, демонстративно пренебрёг дворцовым этикетом и, проигнорировав его, с выражением презрения, не поздоровавшись и не сняв шляпу, прошёл мимо. – А это явный намёк на то, что он не желает мне здоровья и что он в случае моей смерти, готов занять мой трон, который в единственном лице, позволяющий своему обладателю не снимать шляпу. Да не бывать этому! – Луи от своего нетерпения и желания жить, до боли в перстнях, сжал пальцы своих рук.

– Нет, это я его, скорее в могилу сведу. – Остановившись на альтернативном варианте, полный решимости и волнения, Луи вновь мысленно вернулся к тому обнаруженному им вчера вечером, перед сном в опочивальне письму, которое неведомым способом оказалось у него в камзоле. Да и вообще, вчерашний день, как подследственный день, полный послесловий и пересудов насчёт уже предваряющего его дня, был полон на различного рода событий. Где в основном лишь два события полностью занимали все думы короля.

Так первым, скорее, будучи подследственным событием, которое до степени приснилось, взволновало короля, была та, в некотором роде неприличная бесцеремонность, проявленная по отношению к нему той изящной дамой, во время представления балета «Любовь Рено и Армиды»; само собой поставленного под его личным руководством и даже участии. И хотя неприличность поведения у дам, в некотором роде всегда приветствуется и даже мотивируется королевского и другого титульного рода особами, всё же, когда это демонстрирует особа привлекательного вида, это не может не взволновать, хоть и привычного ко многому короля.

А ведь жизнь короля, не в пример другим некоролевским лицам, к которым относились практически все, кроме него, очень сильно отличалась от них. Где главное отличие его жизни от всех остальных жизней – была абсолютная публичность его любого времяпровождения. Так все его приёмы, выходы и входы, находились под неусыпным наблюдением и контролем, если и не дворцовой знати, то её ставленников, готовых ради приобретения новых, на счёт короля знаний, залезть к нему, не только под ночную рубаху, подряжаясь в постельные, но и куда более, потаённые королевские места.

Ну а такая жизнь на виду и под прицелом бесчисленного количества глаз, обожающей, правда кого, сложно сразу понять, придворной аристократии и иногда по праздникам и простого люда, налагает свою печать зависимости на короля. Чья жизнь или более точнее сказать, игра одного актёра на публику, со временем уже становиться его первым я, где уже само его представление, начинает в большей степени зависеть от приверженности короля к тому или иному театральному жанру постановки.

И если, к примеру, королю с молодости отличавшемуся живостью характера, чему также способствовали интриги и борьба за власть, был более близок жанр трагедии, которая разверзлась в виде топора над головами его менее удачливых соперников за трон, то, пожалуй, он, поднаторев в трагедии, и дальше время от времени, будет ставить пафосные эпосы с рублей голов. Что в век интриг и постоянных заговоров, всегда востребовано королями и претендентами на трон.

Другие же, в том числе и король Луи, насмотревшись с детства на такого рода страсти, всё-таки, не отходя от основных требований времени, тем не менее, решив придать серости бытия внешнему лоску, облачает свою и жизнь придворных, в характерную для их времени изящную галантность. Правда, отход в сторону от правил этикета и приличия, карался не менее жестоко, нежели во времена власти грубости и невежества. Ну а так как лицом государства был его король, то Луи посчитал, что никто кроме него, не имеет права формировать взгляды на искусство, которое и отвечает за нравственное здоровье нации.

И король Луи, для того чтобы облагородить искусство театрального танца, из которого состоял в то время балет – важнейшее театрализованное представление тех дней, и не допустить, чтобы всё свелось к очередному проявлению всеобщего распутства, единолично взялся за постановку всех этих балетных представлений. Ну а всё к чему имеет отношение король, всегда вызывает повышенный интерес у его придворных, которых хлебом не корми, в чём они, в общем, уже поднаторели, перебиваясь с пирожного на пирожное, а дай возможность, проявить себя в глазах короля.

К тому же, как вскоре выяснилось, король не жалеет никаких сил и средств на постановки своих балетов, что не может возбудить аппетит у жаждущих хлеба и для его посева дополнительных земель (здесь уже проявляется их предпринимательская жилка; убрать посредника между ними и хлебом – короля и спокойно кормиться. Но это уже называется по другому, и даже смахивает на измену), герцогов и всяких других маркизов. И, конечно, вскоре до ушей короля доносится слух, что как оказывается, во многих его придворных, пропадает непризнанный актёр или актриса.

– Кто-кто? – не сдержавшись, вслух задаётся вопросом, удивлённый Луи, когда ему по секрету, так мимоходом, когда зашнуровывали его обувь (а все значимые и секретные сведения, только так и передаются), ответили на его же скучающий вопрос: «А что там у меня в королевстве нового?». На что тут же, от обер-камергера герцога Шабера, по утрам всегда отодвигающего в сторону простых хранителей опочивальни и отвечающего за свои слова и вкладывающего их в уши короля при утреннем новостном докладе, и последовал, скорей всего, щедро проплаченный (или в карты проигрался, что более вероятно, зная расположенность маркиза к шулерству), анонс поведения маркиза де Шубуршена, который, как оказывается, не только распутник, пройдоха и авантюрист, но к тому же, тот ещё артист.

А маркизы, да что там и виконты, это такого рода титульные особы, которые, так сказать, находятся на перепутье своих жизненных устремлений, где они с одной стороны, ещё не совсем оторвались от своей приземлённости, которая даёт совсем чуть-чуть дохода, а с другой, им не то, что герцогам, ещё довольно далеко до небес. Ну а такое неустойчивое положение, приводит к разброду мыслей и шатаниям, с которым они в поиске себя и перемещаются по жизни и всё больше, из одного трактира к другому.

– Давеча, маркиз де Шубуршен, вновь отличился. – Сдавив шнурком ногу королю, герцог Шабер заставил обратить на себя и на свои слова внимание короля. Который недовольно поморщился и, сдув из своих надутых щёк воздух, уже более внимательно посмотрел на своего обер-камергинера, чья административная близость к его рубахам, уже изрядно чешет его тело.

«От одного вида его парика, меня уже охватывает омерзение. – Бросив тошнотный взгляд на парик герцога, принялся размышлять король. – Наверняка, у себя дома спит на атласе, а мне на кровать распоряжается постелить за собой обноски. Тьфу. – От всех этих представлений, теперь уже заёрзал внутри своей одежды Луи. – А он, поди что, спит не один, а со своей жирной, как свинья, герцогиней». – У Луи, вспомнившего это лоснящееся от жира лицо герцогини Шабер, даже стало темно в глазах, а когда он припомнил её неповоротливый зад, то даже на месте покачнулся. Что герцог принял на свой счёт и поторопился с рассказом.

– Позволю, Ваше величество, напомнить вам на счёт этого малодостойного упоминания маркиза де Шубуршена, о котором, в виду его ничтожности перед вами и знать не стоит. Но ради того, чтобы отогнать от вас зевоту, как средство для настроения, всё же упомяну. Так все, за исключением лишь вас, Ваше величество, – герцог Шабер отдал поклон, чего ему не жалко (у него этих поклонов бесчисленное количество и при должном оплачивании, хватит на всех), – знают, на что способен этот маркиз де Шубуршен, и поэтому, только в самом крайнем случае, или пав жертвой обстоятельств («Дёрнул же меня чёрт, в пьяном состоянии сесть за карты с этим мошенником», – про себя поморщившись и возмутившись, должно обосновал герцог свои обстоятельства, приведшие его, в алчные до его денег сети маркиза), соглашаются иметь с ним дело. Ну а если дело касается дамского или того более, нежного пола, то тут все без исключения папаши, стараются закрыть двери перед носом маркиза, которому в результате без альтернативности выбора и приходиться довольствоваться кухарками с постоялых дворов. – Герцог, видимо, так увлёкся своим рассказом, что при слове кухарка, не удержался и сладко причмокнул, чем вызвал новую взволнованность у короля, теперь заподозрившего герцога в измене, не только своей титульной супруге, но и самому ему. Где он король, хоть и не напрямую, а косвенным, через третьи руки и ноги, а также через потливое тело герцога путём, возможно, был, как никогда близок к одной из кухарок.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13