Игорь Прекуп.

О сквернословии в привычном и «достойном»



скачать книгу бесплатно

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р17-702-0040


© Издательский дом «Никея», ООО «Никея», 2017

Введение

Само по себе слово «сквернословие» отдает каким-то смешанным ароматом ладана и церковных книг, ему словно сопутствуют скрип половиц и позвякивание кадила.

В обыденной речи мы это слово не используем. Многие из нас его и не знали, не слышали даже, пока не начали ходить в храм или читать «православный ликбез», изобилующий нынче, например, в уличных и других киосках.

Так-то мы знали «ругань», «брань», «мат», «нецензурные (нелитературные) слова». А вот «сквернословие» входит в наше словоупотребление в процессе воцерковления одновременно со «спаси Господи» и «благословите», заменяющими собой привычные «спасибо» и «здравствуйте».

Эта замена происходит зачастую достаточно формально. Начинает человек идентифицировать себя с православием и как бы переходит на своего рода корпоративный сленг. Ничего более глубокого, чем замена одного слова или словосочетания другим, как бы опознавательным знаком принадлежности к сообществу, не происходит. Ну, может, чуть лучше осознается смысл, а то как-то подзабыли мы, что «спасибо» – это «спаси Бог». Поэтому забавно бывает слышать, как некоторые говорят: «Спасибо Тебе, Господи», словно Господь нуждается в спасении. Тут уж уместнее слово «благодарю», а лучше – «слава Богу», «слава Тебе, Господи», но никак не «спасибо». Однако, при всем новом понимании, и эти слова становятся привычными, формальными элементами этикета.

То же происходит и со «сквернословием», «памятозлобием», «любостяжанием», «чревоугодием» и пр., заменяющими привычные «ругань», «злопамятство», «стяжательство», «обжорство» и др. Обратим внимание на ту поспешную поверхностность, с которой мы просто заменяем одни термины другими. Может, это свидетельствует о поверхностности нашей веры? Не той, конечно, веры, которую мы исповедуем, а о поверхностности нашего исповедания веры Христовой?

От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься (Мф. 12: 37). Наше отношение к словам, которые мы произносим, к смыслам, в них содержимым, к их духовному и просто эмоциональному заряду – это нередко свидетельство нашей внутренней жизни, исповедуемой нами системы ценностей.

Когда мы просто заменяем словом «сквернословие» соответствующие слова из обыденной речи, кажущиеся нам синонимами, это не способствует нашему погружению в культуру, которой принадлежит произносимое слово. Мы продолжаем говорить на своем прежнем языке, всего лишь вставляя в него «винтажные» выражения, как если бы стилизация под старину сама по себе приобщала к духовной мудрости и вводила в пространство Святой Руси. Ан нет! Есть ряженье в одеждах и аксессуарах, а есть ряженье в словах и манерах. Суть та же.

Мало просто включить в словоупотребление церковнославянскую терминологию. Надо еще и осмыслить ее.

Понять. А понимание не ограничивается знанием о том, что тем или иным словом обозначается. Понимание приходит постепенно, по мере погружения в культурный контекст каждого слова, причем погружения деятельного, т. е. по мере того, как человек, читая Новый Завет и Отцов, привыкает мыслить, чувствовать и, что крайне важно, говорить и действовать в христианской системе ценностных и этических ориентиров.

Чтобы осмыслить явление, именуемое архаичным словом «сквернословие», надо иметь представление не только о слове и о скверне, но и обо всей системе пороков, как проявляющихся в сквернословии, так и составляющих для него своего рода питательную среду.

Сквернословие следует рассматривать в двух значениях: в широком (полном) и узком (частном, обыденном и общепринятом) смысле этого слова. Сквернословием в широком смысле и в новозаветном контексте мы называем любую речь от междометий до шедевров риторики, если она является способом выражения греховной скверны, вне зависимости от содержания и/или формы произносимого и того, как сквернословящий оценивает греховность своего состояния, отдает ли он себе отчет в движущих им мотивах и осознает ли преследуемые цели. Сквернословие в узком (общепринятом) смысле – всего лишь та его часть, которая опознается обществом как непристойная лексика.

К слову сказать, ее происхождение совершенно напрасно усматривают в татаро-монгольском иге. Это не более чем широко распространенный миф. Между прочим, то же самое, но с точностью до наоборот утверждают монголы о своей непристойной лексике: что она заимствована от русских. И, как отмечает исследователь сквернословия В. И. Жельвис, в пользу этой версии говорит тот факт, что монголам, живущим за пределами современной Монголии, чьи контакты с русскими были крайне ограничены, незнакомы ругательства, питающие «татарскую» версию происхождения русского мата.

«Мнение о якобы имевшем место заимствовании русского мата, – пишет В. И. Жельвис, – основано на неверном понимании древнего значения таких определений, как „еллинский“, „татарский“ и проч.».[1]1
  Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира / 2-е изд., перераб. и доп. М.: Ладомир, 2001. С. 317. Я буду в дальнейшем неоднократно ссылаться на это «первое в России научное исследование, посвященное проблемам сквернословия», в котором рассмотрены особенности брани «нескольких десятков языков мира, привлечен богатейший материал современных исследований в области социологии, психологии, этнографии, физиологии, этологии и других наук».
  Тем не менее считаю необходимым отметить, что не могу во всем согласиться с автором, в частности, с его позицией по вменяемости богохульства, о чем подробнее см. далее в главе «Падение в многообразии».


[Закрыть]
Вероятно, возникновение этой версии связано с тем, что издревле русские люди рассматривали мат как явление языческое, антихристианское по своему происхождению и духу. А поскольку в массовом русском сознании татары олицетворяли собой язычество, то и к тому, что ассоциировалось с язычеством, приклеился ярлык «татарского».

Все обиходные слова, которыми мы привычно обозначаем сквернословие: «грубость», «ненормативная лексика», «матерщина», «ругань», – располагаются как бы в одной плоскости. Вообще их отличие состоит именно в том, что они – на плоскости. «Грубость» относительна: что одному грубо, другому – в самый раз. «Матерщина»? Так не всякое сквернословие – мат. А про «ругань» я вообще молчу: кому ругань, а кому… язык общения, ну, или неотъемлемая часть языка: на нем разговаривают, а не ругаются. А насчет «ненорматива»… О каких нормах речь? О социальных. А социум – он живой, меняется. Сегодня нормы одни, завтра – другие, и то, что сегодня является ненормативной лексикой, завтра станет признаком хорошего тона, и наоборот: звучащее сегодня совершенно нейтрально станет грязной, оскорбительной руганью. От приведения в пример целого ряда славянских слов, считающихся ныне грубыми, оскорбительными, а то и вовсе нецензурными, я, конечно же, воздержусь.

Так вот, если вышеперечисленные понятия располагаются на плоскости, где и в самом деле «все течет, все меняется», то сквернословие находится в ином, я бы сказал, метафизическом измерении, поскольку определяется в основном критериями духовного порядка. Причем духовного именно в адекватном смысле этого слова, а не в тех многообразных общепринятых смыслах, которыми его сегодня подменяют.

Как пишет митрополит Антоний Сурожский: «Духовность – присутствие и действие Святого Духа в нас, через нас и посредством нас и в мире».[2]2
  Антоний (Блум), митр. Сурожский. Труды. М.: Практика, 2002. С. 356.


[Закрыть]
А потому, говоря о духе человеческом, следует понимать, что это «высшая сторона человеческой жизни, сила, влекущая его от видимого к невидимому, от временного к вечному, от твари к Творцу, характеризующая человека и отличающая его от всех других живых тварей наземных»,[3]3
  Свт. Феофан Затворник. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? Л.: Санкт-Петербург, 1991. С. 36.


[Закрыть]
которая «как сила, от Бога исшедшая, ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой».[4]4
  Там же. С. 32.


[Закрыть]

Все, что приближает нас к Богу или отдаляет от Него, приобретает духовное измерение. Другое дело, что одно и то же явление существует в разных измерениях и рассматривается в разных аспектах. Или один и тот же предмет, в зависимости от его применения, может либо находиться вне духовного измерения, либо оказываться в нем. К примеру, вериги кого-нибудь из древних святых подвижников – это, попросту говоря, цепи и другие изделия из металла, если рассматривать их с утилитарной или ремесленной точек зрения. Однако если смотреть на них как на образец материальной культуры некоего исторического периода – это археологический артефакт. И это именно «вериги», если рассматривать их в духовном аспекте как инструмент аскезы. «Вериги» – понятие, имеющее духовное измерение, поскольку этим словом именуется предмет, используемый для упражнения в добродетели.

Аналогично, только с точностью до наоборот, происходит с любым предметом, который из мирного и нейтрального в духовном плане становится оружием в руках злодея. Вспомним топор преподобного Серафима Саровского.[5]5
  На прп. Серафима Саровского, когда он рубил в лесу дрова, напали разбойничавшие крестьяне. Преподобный был мужчиной крепким, к тому же в руках у него был топор. Мелькнувшую мысль оказать сопротивление он отогнал, вспомнив слова Спасителя о том, что «все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26: 52), и положил топор на землю. Обухом этого топора его и ударили, а затем избили до полусмерти.


[Закрыть]

История знает, правда, и другой случай. Когда одно из многих орудий казни, скверное изначально по самому факту своего предназначения, становится Жертвенником, на котором Сын Человеческий «вземлет грех мира». И именно этот, один из многих сколоченных для мучительного убийства преступников крестов отныне есть первый по значимости из всех предметов, имеющих духовное измерение. Как носитель «благодати, попирающей силу вражию», как символ нашего спасения и попрания всякой скверны.

Слово

Дано иль не дано?.

Слова, слова… У поклонников французской эстрады, особенно у старшего поколения, на слуху дуэт Далиды и Делона: «Paroles, Paroles…» («Слова, слова…»). Думаю, что даже при чтении этих строк у кого-то в памяти начинают звучать их голоса: проникновенно-трепетный Алена Делона и печальный, однако умело прикрытый насмешливо-ироничными интонациями голос Далиды. Мужчина признается, клянется в любви, а женщина не верит в его искренность, в то, что за словами что-то стоит. Уклоняется, ускользает, наученная, по-видимому, горьким опытом, все повторяя в припеве: «Слова, слова, слова…»

Кто владеет французским, хотя бы «со словарем», не может не обратить внимания, что в тексте звучат два слова, которые одинаково переводятся на русский как «слово»: это «mot» и «parole».

Так вот, первое – это слово как лексическая единица, как набор букв, которому соответствует определенный смысл в определенном языке, слово, которое пишется. Оно конкретно и сухо.

Второе – слово произносимое, изрекаемое, слово в широком смысле, в частности, которое дают, которым обязуются, свидетельствуют. Обязательство как таковое – это слово; свидетельство – слово, обещание. Все эти «слова» – «paroles». «Parole» – слово, которое выкрикивают и шепчут, которым зовут и которым стонут…

Не верит героиня Далиды обещаниям, заверениям, клятвам, признаниям, уговорам – его словам. Все это для нее не более чем одни лишь «paroles, paroles, paroles…». Она как бы говорит: «Признания, обещания, клятвы, дифирамбы, комплименты – это все пустое, не верю больше, все, устала…» Вот ведь как…

Именно слово, которое исходит из нас, будучи не просто «лексической и грамматической единицей языка», не просто мыслью, выражаемой этой единицей, но средоточием смыслов, которыми оно обогащается благодаря переживаемым чувствам, окраске голоса, интонации, – для нее это всего лишь слово. Ибо вся речь его – пустословие, потому что за его словами, какими бы искренними ни были вызвавшие их душевные импульсы, ничего не стоит. Нет за ними характера, который не допустил бы расхождения слова с делом.

Можно много и красиво переживать. Можно много и красиво говорить об этом. Но, если у слов нет последовательного продолжения в делах, они обесцениваются. «Опять слова, которые ты бросаешь на ветер», – поет Далида.

Вряд ли авторы песни были знакомы с поэзией Тютчева и его знаменитым высказыванием из стихотворения «Silentium!» «мысль изреченная есть ложь». Вот фрагмент оттуда:

 
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
 

Тут, правда, смысл совсем иной. Далида обличает легкомыслие, с которым порой мы разбрасываемся словами: красивыми и громкими, приятными как слушающему, так и произносящему или пишущему их. Певица обличает наше легкомыслие, из-за которого слова утрачивают свои значение и значимость, свои смысл и честь.

Тютчев же говорит о том, как трудно поделиться своими мыслями с другим человеком, если высказывается не голый рассудок, просто передающий информацию, а сердце. И правда: как понять нас тому, чей разум «настроен и отрегулирован» по другим схемам, чье сердце лишено наших способностей, но зато обладает своими, которых нет у нас?

А ведь человек, как правило, не представляет, что бывает мироощущение, отличное от его собственного. Как вообще нам понять друг друга, если опыт у каждого из нас свой? Наконец, как нам понять друг друга, если мы не умеем ни слушать, ни принимать «высказывания сердца» другого? Когда мы не умеем (или не хотим?) вникать в «то, чем он живет», меряя все по себе или по бытующим стереотипам и удовлетворяясь этой иллюзией собственного всепонимания и всезнания?

В итоге сказанное из глубины оказывается «бисером»,[6]6
  См. Мф. 7: 6.


[Закрыть]
который, понятное дело, растаптывается. Ведь ему не знают цены и не понимают его предназначения, отчего и воспринимается он как издевательство: шарики какие-то несъедобные

Да и могут ли слова передать мысль в полноте? Устная или письменная речь – это уже как бы перевод мысли с языка внутреннего на общедоступный. Ложь заключается в самой неполноте соответствия слова содержащейся в нем мысли. Почему мы иногда вместо того, чтобы высказываться своими словами, цитируем философов, поэтов? Потому что найденные ими формы наилучшим образом передают наши мысли и чувства, для которых мы не можем подобрать своих слов, не извратив сути.

Тютчев очень хорошо это чувствовал:

 
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, —
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…
 

Впрочем, поэт и тут несколько утрирует. Всего мы, безусловно, не знаем, но что-то обоснованно предположить можем. Разум, опирающийся как на личный опыт, так и на опыт других людей и принимающий во внимание культурный контекст собеседника или аудитории (а она может расширяться на весь мир, если, например, речь идет о литературном произведении, которое будет переведено на разные языки), всегда стремится «выбирать выражения» и делать необходимые оговорки, чтобы не оказаться превратно понятым. Это, конечно же, утомительно.

Проще махнуть рукой – дескать, нам все равно «не дано предугадать» – и дать волю чувствам, заботясь лишь о том, чтобы слова соответствовали мыслям в нашем собственном понимании. Да, так проще. Но тогда не надо удивляться, если из-за частичного несовпадения смыслов тех или иных словосочетаний, а также из-за свойственных людям реакций на определенные «сигнальные» слова сказанное нами окажется или непонятым, или же превратно понятым и истолкованным, ко всеобщему соблазну, любителями домысливать недоговоренное. В этом случае нет смысла обижаться, что наши слова кто-то переврал. Ведь мы сами дали для этого повод, не слишком заботясь о том, чтобы нас поняли правильно.

Неплохо было бы нам всем время от времени задаваться вопросом, ради чего мы высказываемся по тому или иному поводу и чего хотим в первую очередь. Хотим ли мы, чтобы наша мысль дошла до сознания аудитории, была ею понята и принята, или же нам просто требуется излить душу, облегчиться, чтобы не сказать жестче?..

Если последнее, то, конечно, можно импровизировать как угодно, лишь бы получать удовлетворение от переживания выразительности своей речи, от полноценного совпадения того, что просится наружу, тем формам выражения, которые рождаются по ходу.

О, какой тут простор для словотворчества, какая яркая палитра интонаций! Успех у определенной аудитории (возможно, даже многочисленной) будет нам гарантирован. А вот насколько состояние нашей души будет соответствовать истине, которую мы будто бы пытаемся донести, – вопрос отдельный. Насколько наша речь при всей ее выразительности будет во благо тем, кому она адресована, тоже неясно. Что уж говорить о тех, чей культурно-смысловой контекст отличается от нашего и кто может не только понять нас превратно, но и соблазниться… по нашей же вине! Ведь мы сами, увлекшись желанием самовыразиться, вызвать резонанс в аудитории, недостаточно позаботились о том, чтобы избежать этой ситуации.

Другое дело – если для нас важно первое, то есть мы хотим донести свою мысль по возможности до каждого человека. Тогда нам предстоит учиться сдерживать свое вдохновение и отсекать такие аргументы и формы их преподнесения, которые закономерно вызывают превратное понимание.

Нашей задачей станет подобрать аргументы и способы их подачи исходя из реальных условий. Это не значит, что нам придется помалкивать и держать свое мнение при себе в присутствии тех, кто живет совершенно другими интересами и ценностями и в чьей системе ценностей наши мысли не находят опоры.

Если бы Апостолы думали так, никакого распространения христианства от Иерусалима до Рима не произошло бы. Оно бы просуществовало какое-то время в качестве небольшой секты и естественным образом самоликвидировалось. Даже гонений никаких бы не потребовалось.

В том-то и дело, что первые христиане, распространяя Благую весть, хотя и старались говорить с миром на его языке, делали упор не на искусство убеждения, не на умение подбирать доходчивые аргументы. Все это было второстепенным. А главным было то, что существует в каждом из нас, но погребено под завалами всякого хлама: дух человека, который есть «сила, от Бога исшедшая, ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой».[7]7
  Свт. Феофан Затворник. Что есть духовная жизнь… С. 32


[Закрыть]

Вспомним, как апостол Павел, придя в Афины, возмутился духом при виде этого города, полного идолов (Деян. 17: 16). Но смотрим дальше и видим, что с проповедью к афинянам в Ареопаге[8]8
  Ареопаг – заседавший на холме бога войны Ареса верховный орган власти в Древних Афинах, состоявший из пожизненных членов – представителей родовой аристократии.


[Закрыть]
он обратился отнюдь не в негодовании: …по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано „неведомому Богу“. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам (Деян. 17: 22–23). В таком духе он и продолжил проповедь покаяния.

Да, большинство собравшихся не приняли его всерьез. Однако, благодаря своему умению говорить исходя из особенностей понимания собеседника, он никого не оскорбил, не дал повода к ложному пониманию (то, что многие насмехались, было уже не на его совести[9]9
  См. Деян. 17: 32.


[Закрыть]
), а создал атмосферу, в которой Дионисий Ареопагит и некоторые другие все же пришли к вере.

Подход, продемонстрированный Апостолом, не главная причина их обращения, однако вряд ли оно произошло бы, оставь он в пренебрежении свой принцип ведения беседы. Как говорит он в Первом послании к Коринфянам: …будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона – как чуждый закона, – не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, – чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых (1 Кор. 9: 19–22).

Заметьте: Апостол становится «как» тот или другой, а не тем или другим, т. е. не натягивает личину «своего человека», чтобы втереться в доверие к собеседнику, но искренне вникает в его миропонимание и принимает на себя бремя его личности вместе со всеми заблуждениями, не разделяя, однако, самих заблуждений.

Апостол ставит себя в пример не для того, чтобы похвастаться, но призывая подражать ему, как он Христу,[10]10
  См. 1 Кор. 4: 16.


[Закрыть]
делится своим положительным опытом в надежде, что нам удастся что-то у него перенять.

Ведь отчасти и мы можем представить, как мыслят те, с кем мы общаемся, и, даже свободно высказывая мысль, фильтровать свой лексикон и не увлекаться сочностью образов, если это происходит в ущерб правильному восприятию мысли, которую мы хотим донести до конкретной аудитории. Учитывая современные средства записи информации, когда сказанное на ухо, внутри дома, чуть ли не в тот же момент может быть провозглашено и даже показано на кровле Всемирной паутины в YouTube, приходится быть еще более аккуратными, чтобы никому не навредить.

Кроме того, если уж мы сказали нечто двусмысленное или чересчур образное, ироничное или саркастичное – все, что может быть истолковано превратно даже непреднамеренно (не говоря уже о том, чтобы не дать повода ищущим повода (2 Кор. 11: 12)), – было бы небесполезно сопроводить каждую фигуру речи хотя бы краткими пояснениями.

Таким образом, если мы и не исключим на сто процентов, то хотя бы сведем до минимума вероятность ситуации, когда только и остается что разводить руками да пожимать плечами, вздыхая: «Нам не дано предугадать…» Дано!

Родная речь

«Человек – существо словесное», – сказал как-то рижский психолог Александр Самойленко. Казалось бы, прописная истина. Тогда почему же люди так часто будто забывают об этом, проявляя небрежность к слову, к речи, в т. ч. письменной, не говоря уже об устной?

Как не хватает в современном обществе людей, которые дорожили бы родной речью как сокровищем, как своего рода эндокринной системой своей культуры. Да и сама культура зачастую осознается как нечто «абстрактное» в ложно истолкованном смысле этого слова, т. е. как нечто отвлеченное от реальности, пустое, к чему не стоит прилагать сердца.

Заботясь о своих детях, многие родители интересуются их языковой подготовкой чисто прагматически, исходя из того, какие возможности карьерного роста какой из них открывает.

Что ж, их можно понять. Все хотят для своего ребенка лучшего будущего, хотят, чтобы школа оснащала его всем необходимым в борьбе за место под солнцем. Но… когда ради успешной адаптации в неблагоприятных условиях люди готовы поступиться культурными и нравственными ценностями, пренебрегая культурой только потому, что она не приносит практической пользы, а к родной речи относятся лишь как к средству коммуникации, это уже не приспособление, а приспособленчество.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное