Игорь Олен.

Познавание ведьм. Москва-1984



скачать книгу бесплатно

© Игорь Олен, 2017


ISBN 978-5-4483-7393-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I. Некогда

В путь

Вика, участвовавшая в жизни школы и победившая в смотре-конкурсе «Ставрополье мой край родной», получила в году 198-каком-то путёвку в Артек. Девятнадцатого сентября она села в поезд и покатила. «Ишь, едет – а прочие учатся, учатся, учатся…» – выстукивали колёса. Вика тогда, приколов на грудь комсомольский значок, подходила к окну, чтоб с улицы её видели школьники и завидовали. Ей это было приятно. Весь вагон ехал весёлый и говорил про таинственные Геленджик, Ялту, Мисхор, Анапу, где пляжи песчаные и каменистые, про медуз и про чудо-плоды фейхоа с сладким запахом.

Делалось всё теплей и теплей, больше старушек бегало по перрону с корзинами слив, винограда, яблок. За Мелитополем далеко заблестели морские дали.


Вдруг ночью поезд остановился.

Сперва все спали, потом стали спрашивать, где стоим.

Вспыхнул свет, поднялись гвалт и гомон. Проводники твердили, что впереди, мол, поезд, перед которым ещё один поезд. Смелые пассажиры с Викой, спрыгнув на насыпь, отправились разузнать, что как. Предводительствовал моряк с Дудинки.

Ночь была душная. За передними поездами толпа подпрыгивала, чтоб что-нибудь углядеть. Бегали возбуждённые машинисты и милицейский сержант.

– Дать фарватер спецу! – гаркнул моряк с Дудинки, двинувшись сквозь толпу тараном. Вика, влезши на крышу вагона (смелая!), рассмотрела вдали ещё поезд, как бы скативший в яму. Луна серебрила окрестности небывало волшебным светом.

– Что? – бросились все к возвратившемуся моряку с Дудинки.

– Вертаемся все домой.

– Поезд, что ль, опрокинулся?

Моряк с Дудинки ответил не прежде, чем раздавил на шее своей комара. – Нет теперь Чёрного моря и полуострова Крым. Вакуум вместо них.

– Заливает-то!

– Северный флот байки не травит, – моряк осклабился. – У него в Севастополе мать-старушка.

Вика, разволновавшись, сказала: – Азовское море есть, Чёрного с Крымом нету?

– Лишь Арабатская стрелка от Крыма осталась. Прикинь, сестрёнка.

– Как же Атрек? – в волнении переставила буквы Вика, чуть не заплакав.

– Я врать не буду. Сходим? – Моряк из Дудинки сходил с ней вперёд, где было Азовское море, плескавшее в Арабатскую стрелку, – и никакой воды более.

Постояв, посердившись, народ сел в вагоны – и поезда дали задний ход, кроме первого, провалившегося в низину. Многие в Мелитополе вышли, чтобы отправиться на Азов. Вика ехала восвояси и не вставала от огорчения с верхней полки. «Делу время – час потехе, час потехе, час потехе…» – ёрничали колёса.


Вика вернулась в своё Ставрополье и пошла в школу. Учиться ей расхотелось; зато она слушала радио, нашлось ли Чёрное море. Дикторы говорили: как воды сгинули с курортами да побережьем, так до сих пор их нет. Вика, вздыхая, усаживалась на крыльцо грустить.

Кругом были степь, отары овец, стылое солнце.

Ветры в ту осень сгинули; перекати поле (они ж кермеки, качимы прочая) застревали кто где.

Один из них, – с Вику ростом, – уткнувшись в крыльцо, мешал. Чтобы не наколоться, Вика надела перчатки и потащила его к помойке. Как удалились от дома и их никто не мог слышать, перекати-поле вдруг заорал:

– Что я тебе сделал, что ты меня тянешь в дурное место?!

Вика, его отпустив, кошкою отскочила, в ужасе крикнув:

– Ты… в общем, лежал и мешал, кермек! бесполезный кермек! Поэтому!

– Я?! Кермек?! Бесполезный?! Злая девчонка! Подымется ветер, я укачусь к чертям с удовольствием!

– Ветра не будет. – Вика, вздохнув, принялась ковырять носком землю. – Чёрное море пропало, и, по физической географии, ветер не подымается.

– Да-а… – сник, сплюснувшись, горлопан. – Тогда оттащи меня к стогу сена на солнышко, чтоб я умер как благородная флора. Ибо, сама суди, хорошо ль лежать среди мусора, дожидаясь конца? Когда нет ветров, мы, катящиеся шары, гибнем. – И он всплакнул.

– Тебя спрятать в сарай? – предложила смышлёная Вика.

– В сарай? Не желаю! – взвился кермек. – Сама живи в тёмном сарае… А ведь могла б помочь вправду. Как? Так. Покатала б меня вместо ветра, девочка. С виду ты, вон, здоровая.

– Тогда я б была не человек, а двигатель, – возразила, обидевшись, Вика и повернулась уйти, но обидчик, вцепившись в неё, тащился с отчаянным воплем.

– Постой! Придумал! Иди искать Чёрное море, а я с тобой. Тебя – я следил за тобой! – грозил он ей острой колючкой, – приняли в сентябре в комсомолки. Где твои комсомольский задор, активность? Инициатива, в конце концов, комсомольская где? Не совестно?

Вика и возразить не могла, лишь свесила голову. Потому что огромный колючий кермек сказал безобманную правду.


Утром она притворилась, что идёт в школу, а за овчарней вдруг повернула и побежала, таясь, к Перекати-Поле.

Поздоровались.

– Я согласна.

– Давай тогда… Живо! Чтобы твои не заметили, что пинают меня каждый день.

Вика, надев перчатки, помчалась, толкая товарища, по просёлку в холмы, но на первой вершине упала без сил под солнцем.

– Ранец скинь! Ранец! – советовал Перекати-Поле. – Отец твой сядет на мотик да и догонит нас, коль ползаешь черепахой!

– Нет, – задыхалась Вика. – В ранце нужные для дороги вещи… И комсомольские книжки, чтобы читать-воспитываться.

Перекати-Поле раздумывал травяным мозгом миг. – Влезай в меня и, коль катимся в гору, беги во мне, как белочка в колесе, коль п?д гору – садись на свой ранец, который повесь на палку, которую пропусти сквозь центр моей шаровидности.

Вика сделала, как решили. С холма она ехала, сидя на ранце, разве что было тряско, так как она геометрию знала плохо и центр рассчитала криво.

Вечером проезжали отару наглых баранов. Старый вожак изрёк:

– Бе-е-е! Травяные шары недвижны без ветра, этот подвижный. Надобно съесть его, вкусный, коне-е-е-чно! Бе-е, я уверен! – И он решительно подступил.

Вика, раздвинув колючки трясшегося спутника, выглянула из него:

– Дорогу! Разве не видите, я человек!

Кто б удивился сим говорящим жвачным, только не Вика, видевшая несравненные чудеса: хоть вакуум вместо Чёрного моря.

– Ты человек? Бе-е-е! – смеялся Вожак. – Врёшь! Человек – это тот, кто стрижёт нас ножницами. Верно я говорю?

– Ох, ве-ерно! – забормотали бараны. – Это не человек без ножниц.

Подъехал пастух, сидевший у лошади на боку.

– Не спорь с ними, девочка, – буркнул он. – Что взбредёт глупым в головы, то и делают. Выдумали, что пастух – это кто на лошадном боку. Я вынужден этак ездить, чтоб они слушались. Я измучился от такой езды и, верно, уйду на пенсию.

– Славный ты! – рассудили бараны. – Давайте же кушать штуку, которая прикатилась.

– Стойте! – молвила Вика, вынув из ранца маленькие маникюрные ножницы, ведь ей было четырнадцать и она была девушка.

Испугавшись, бараны выстроились блея:

– Се челове-е-ек!

Она, пройдя к Вожаку, остригла его, оставив лишь небольшие подштанники, и велела: – Пастух – это кто у коня в седле на спине.

Бараны вмиг повторили.

Обрадованный пастух сместил седло вверх.

– Ты помогла мне. Я тебе благодарен, – вёл он. – Скажи, в чём нужда.

– Мы ищем Чёрное море с Крымом, но куда ехать – не знаем, – открылась Вика.

Пастух, осмотревшись, склонился к ней.

– Слушай тайну, которую никому не скажу, чтоб не прослыть лгуном. Тебе ж всё открою, Вика. Я пас отару близ Каспия и услышал, как Каспий, захохотав, изрёк, что он теперь самый модный в Союзе. Кати-ка ты к Каспию и спроси. Он что-то знает.


Уже в холода примчав к побережью, они обнаружили там льды.

– Поздно! – орал Перекати-Поле. – Мы опоздали, так как ты каждый день отдыхаешь и перечитываешь книжки, чтобы воспитываться. Следовало спешить!

– Море не замерзает к югу Махачкалы, – смеялась Вика, – и от нас не уйдёт… – после чего, вынув из ранца книжку, стала читать, да, кажется, увлеклась геройской фабулой в такой степени, что, вскочив, погрозила невидимому врагу кулаком.

В Махачкале рыбаки переучивались на лётчиков и сказали, что Каспий покрылся льдом до Баку.

Из Баку пришлось мчаться до Ленкорани, где слышались страшный треск и ворчание: Каспий натягивал на себя ледяную попону с вмёрзшими кораблями. Только у Астары, на иранской границе, Вика увидела зыбкие его волосы и глаза под бровями из пены и закричала:

– Где Чёрное море?

Каспий, метнув в неё вал, взревел:

– Голову я упру в Бендер-Шах, ступни – в Астрахань. Усну до июля, и мы посмотрим, как вы попрыгаете без меня!

Тужась, он вновь повлёк на себя льдины.

Травяной шар уколол его злой колючкой требуя:

– Ты украл Чёрное море и по законам физической географии погубил ветра?! Мои братья-кермеки не могут кататься!

Каспий, валом достав путешественников, швырнул их в небо.

– Делаю, что хочу, допросчиков мне не надо! Любили вы Чёрное море с гаграми и магаграми, днесь уважьте меня и зовите меня по-старинному: Понт Гирканский. Не то пролежу во льдах тыщу лет, так что негде будет курортничать, разве что за границей, куда вас не выпустят… А-ха-ха!!! Поэтому я велю: со всех сторон окружите меня курортами в два ряда. Не то… Я волшбе учился у древних халдеев. Я вам не только… Я вас вообще!!

Размахнувшись, он их швырнул под самый экватор.

Кунцевский Прохиндей дома и на работе

Прохиндей встал в три ночи, вынул из холодильника ящик-посылку и, пройдя в спальню, сел под лампой. Слышался шум прибоя. Он, приложив рот к фанере, спел: «Утомлённое со-олнце! тихо с морем прощя-алось! в этот час ты призналась! чъто нет любви!» Отстранившись, он прочёл адрес: МОСКВА СИТИ КУНЦЕВО ПРОХИНДЕЮ ОТ Е. И. В. ПОНТА ГИРКАНСКОГО, – после чего убрал крышку и, вдохнув запах магнолий да пальм, поднёс ящик к свету. Блеснуло раскинувшееся в своих, так сказать, брегах Чёрное море.

«Мисхор… – бормотнул он, вглядываясь в юг Крыма. – Здесь я бывал ещё мальчиком… Мы много пили и ели, папа учил меня жить… Пицунда! Здесь я бывал с друзьями. Мы много пили, ели и спорили, кто из нас станет большим человеком… Одесса! Мы пили и ели с любимой на Дерибасовской, но не так много, как тип за соседним столом… Любимая с ним ушла… Глупая, неверная Соня!» – Он прослезился.

Дверь отворилась, явив девочку пухлую и в халатике.

Прохиндей убрал ящик з? спину. Шум прибоя, однако, слышался.

– Что у тебя там, папуль? – Девочка медленно подошла.

– Эллочка! У папули того, что тебе нужно, нет, – отнекивался Прохиндей, пятясь с ящиком. – Спи иди. Папик тоже вот-вот пойдёт спать…

– Атас, стрёмно! – Девочка стала щипать отца, чтоб развернулся. – Что прячешь? Если не скажешь, будет истерика. Брякнусь, стану визжать, кусаться, дрыгаться.

– Ты в восьмом классе, совестно!

Эллочка, отскочив, взвизгнула на весь дом. Прохиндей дёрнулся, и она, увидав, прыгнула к ящику.

– Рульно! Пахнет, как море!

– Дай! – шипел отец морщась. – Узнают – конец мне…

– Ты супер-пупер! Это ты мне купил? – Эллочка отошла к лампе с ящиком. – Клёво… Вроде как Карадаг? Море… Чёрное?! Которое, блин, исчезло? Классно как! Больше Аське не хвастаться новой шубой, Греку – своим «харлеем», какой ему предки сбацали. Я им счас позвоню, пусть знают…

– Ни! – молил Прохиндей. – Ты что?! Стыдно слушать! Как можно сравнивать… Потому что не копия в этом ящике, Эллочка. Настоящее море-то! Усекла? Миллион, миллиард этих шуб твоих, да и всяких там «харлеев», «мерседесов» – вот что здесь!

– Круто!! – взвизгнула Эллочка, озирая ящик.

– Да, миллиард. Потому что… традиции, наконец… – Подыскивая слова, Прохиндей сделал паузу. Кончил он институт, но давно отвык мыслить и формулировать мысли, ибо работал официантом. – Славная, да, у водоёма история, – продолжал он. – В Ялте, знаешь ли, Чехов жил. Грин там жил, скифы… И Айвазовский, естественно… Лермонтов про Тамань писал, изучать должны в школе. Также татары крымские, хан Гирей… Ушаков разбил турок… В годы Великой Отечественной там советские воины проявили невиданный героизм, – отчего оно, море, в твоих ручках, Эллочка, а не где-то там зарубежное. Символ русского духа, так сказать.

Эллочка, опустив концы пухлых пальчиков в воду, побрызгалась каплями и сказала:

– Про Чехова меня выучат, а вот ящик пусть на трюмо, блин, вместо духов. Не то завизжу.

– Окстись! – замахал рукой Прохиндей.

Как дочь уснула, он перенёс ящик, крадучись, в холодильник, бурча:

– Духи купим – французские. А водичка нам для других планов надобна. Твой папуля так сделает, что окажется страх большим человеком. Таким большим, как… – Закрыв холодильник, он выскочил из квартиры на лестничную площадку крикнуть в мусоропровод: – О, как Рокфеллер и Крёз, будет этот пронырливый человек Виктор Викторыч Прохиндей, кто умён и которого бросила Соня, которая пожалеет и, блин, вернётся к которому!

Он в трубу вопил часто в экстазе.


Утром он выехал на работу, машину бросил у МИДа, точно он дипломат, и отправился по Арбату серьёзный и деловитый; только вошёл в ресторан с названием «Прага», как раздалось:

– Интуристы! Ну, парни, мухами!

Он влез во фрак и, тряся фалдами, помчал обслуживать. Выдался интурист! На двух стульях сидел, пожирал блюда и на груди нёс карточку Vorotila Finansovich Trump, businessmen from US (Воротила Финансович Трамп, бизнесмен из Америки). Прохиндей, трепеща от волнения, подал десерт, шепнув:

– Вери гуд, сё. Есть большой бизнес. Очень большой.

Тот вскинулся. – Я из Штатов не шутки шутить, но содействоват демократия! Сколько бизнес – сто рублей, тысяча? Я смешно!!

Прохиндей, заставляя поднос, выдавил: – Миллиарды! – и убежал.

Ибо на них косились.

Лучше иметь вещь, чем не иметь. Всюду были коварные кагэбэшники.

Жуткие, в общем, шли времена: за связь с иностранцами получали вышку.

В полночь он покидал ресторан волнуясь и, проходя мимо «линкольна», услыхал:

– Сделка-бизнес?

Его манил интурист.

Лишь сунулся Прохиндей к дверце, как засвистели. Отпрянув, он пошёл тротуаром сквозь снег и ветер. «Линкольн» поехал следом, а Воротила Финансович, высунувшись, кричал:

– Обманщик! Жалуйся в МИД! Ты меня обманул, сказъать!

Прохожий остановился, патруль зашагал на крики.

– Здесь не могу… Ведь тайна! – хрипел Прохиндей, ускорив шаг.

– Так… – Воротила Финансович Трамп думал быстро. – Я по проспект Калинин бежать разгоняйсь превращаться в птица ворона. Вы разгоняйсь за мной тоже так превращайсь. Я эти все магнифиции просто. Мы летим тихий мест беседовайт бизнес. – И он умчал.

На Калининском было светлее и оживлённее, хоть стояла осенняя с дождём ночь. Блестел, отражая машины и фонари, асфальт. Напуганный Прохиндей, услыхав зов, на правой, другой стороне за проезжей частью различил Воротилу Финансовича, кой, махнув ему, побежал от белого «линкольна», путаясь в полах чёрной шикарнейшей мерцающей шубы. У ювелирного магазина, плеснув руками, он полетел и – ворона вороной – начал кружить над проспектом, каркая.

Прохиндей, оглядевшись, снял с себя шапку и припустил прочь, но шлёпнулся, извозив плащ и брюки. Походя рассмеялись фланирующие юнцы:

– В винный хреначишь?

Тогда Прохиндей затрусил медленно и прилично, думая, что, вот, в сорок лет с психом спутался и решил бегать, чтоб превратиться в ворону… и чтоб попасть в результате в психдиспансер! Пару раз подскочив с поднятыми руками, он застыдился и повернул в проулок, изображая, что не его преследует злая ворона, какую стали ловить меж тем забулдыги. Во тьме меж домами ворона напала, ругаясь так грубо, что Прохиндей, заткнув уши, пустился в бег… но ударился о метлу, на коей неслась по своим делам ведьма, звать Алгаритма, так что другой конец навернул Воротилу Финансовича. Ведьма…

Впрочем, чудес было вдосталь в то время.

Троица, грохнувшись об асфальт, ползла кто куда под внезапно пошедшим снегом.

Прохожие забулдыги схватили ворону и, только хотели идти, заметили остальных.

– Прикольная шобла! Пьяные да бабец плюс голый! Ату, мля! Лови её!

Первой вскинулась и помчалась, кутаясь в простыню, Алгаритма, вдруг растерявшись; следом мчал Прохиндей. На Арбате сквозь суматошный заснеженный свет разглядев форточку, пропихнулись в неё и стихли. Вне забулдыги переговаривались сквернословя: «Где они? Где-то здесь… Баба голая в простыне сиськи свесила… Другой, вроде бы, иностранец…»

– Ноу! Иностраньец я! – высунулась из сумки, куда её сунули, злая ворона. – Жаловайт МИД! Дрянной русский бизнес! Я забывайт от нервов слова превращать обратно. Нужно нести меня на Калинин в «линкольн», где мой там собственность!

Ухахатываясь, дразня Воротилу Финансовича, забулдыги ушли, помышляя притом, что в каком-нибудь цирке за говорящую птицу дадут рублей сто или двести: хватит на выпивку.

Прохиндей, застонав, рухнул в кресло, что было в комнате. – Боже! Скандал! Международный! Я влип… Матушки-светы!

– Молчите, – вставила ведьма, пришедшая в колдовское своё состояние (Прохиндей узрел белый ком в прядях чёрных волос). – Продадут вашу птицу, как и сказали, в цирк, ничего с ней не сделают.

– Знаю о вас… – Прохиндей, выдав это, вспрыгнул на подоконник, влез в форточку первой рамы, чтоб звать милицию. Алгаритма немедленно отвела створку внутрь, захлопнув внешнюю форточку, чрез которую оба влезли минут пять назад легко. Прохиндей, осознав, что тщится напрасно, смолк и вспотел, как рыба.

– Правильно, – молвила Алгаритма. – Что горло драть? Я вылезу, да хоть в щель, и всё, мне просто. А вас застанут – инкриминируют ограбление. Восемь лет по статье сто какой-то там.

– Боже мой!.. У меня планы! Вытащите меня! Пожалуйста! – ныл, дёргаясь, Прохиндей.

– Однако… Засели крепко… – дёрнула его ведьма. – Без колдовства не вытащу, ногти сломаю. – Она показала их, длинные (Прохиндей содрогнулся). – Лучше висите там. Завтра хозяева вам помогут.

– Где мы? – залопотал Прохиндей, подрыгав ногами в чёрных ботинках.

– Мы? Нет – вы. Я здесь временно. Но, возможно, останусь, раз опоздала на шабаш… Мы в альманахе «Ква-ква», конкретно в отделе поэзии.

– Угодил-то! – вскричал Прохиндей, биясь всем телом. Потом он обмяк заплакав. – В мои сорок лет здесь… в форточке, как затычка! И дожидаться, когда придут писаки и пропечатают!

– Не пропечатает вас никто… – Алгаритма, пройдя, вытащила из шкафа папку-вторую, кинула их на стол, цитируя: – Ишь, берёзонька в полеГуденье завода с душой в унисонПомнится время суровой годины

Папки плюхались и выплёскивали в Прохиндея бесполый, действенный оптимизм, порой рыцарски уступавший место восторгам, печалям, также волнениям ищущих настоящей любви зрелых дам и терзаниям юных талантливых заместителей косных начальников. Грохотали заводы, пахались поля, метро уносили людей на труд, отмеченный борьбой мнений, конфликтами и страстями на почве отстаиванья идей марксизма-и-ленинизма… А чтоб торчал кто в форточке иль какой-нибудь там нач. пом. потерял нос – сего не было.

– Это ведь не реальность – значит, не позитивно, значит, не нужно, – кончила Алгаритма с папками.

– Хватит в меня с них брызгать! – нёс Прохиндей. – Я с той вороной и вами ужас пережил, а оказывается, это всё не реальность?! Тогда почему торчу здесь, в форточке, а вы брызгаете в меня чем-то с папок, не знаю как звать вас, кстати уж?

– Ивановна. Алгаритма Ивановна.

– По мне, – настаивал Прохиндей, – лучше жить в их реальности без ужаснейших ужасов, чем страдать в нереальности, о какой, ко всему, не пишут. Я, скромный официант, и…

– А!!! – прервала ведьма, складывая папки в шкаф. – Мы, значит, до Бога уж добрались, да, скромный официант? Мнишь, тебя не понять? Напрасно! Вижу, что ты не скромный официант, а гнусный, неосвежёванный хряк. Я тебя подпалю на вертеле.

Прохиндей, ощутив дурноту, двинул ботинками. – Алгаритма Ивановна, да вы что?! У меня есть паспорт…

– Брюхом живёт, а туда ж, на Бога замахивается! – Ведьма рухнула в простыне своей, раздражённая, в кресло и закурила. – Ну, скромник, хрюкни.

– Запросто, вот: хрю! – изрёк Прохиндей. – Хрю, добрая Алгаритма Ивановна. Люди разные. Вы летаете на метле, кто-то там на заводе, я ж по способностям официант, хрю… – Трещал он ещё полчаса, считая, что доводы выставляет в защиту свою бесспорные.

Вдруг она, вытянувшись, как дым, отвела створку рамы. Он, ткнувшись в стекло внешней форточки, замолчал.


Ведьма заснула; утром, серым, туманным, зябким, с первым щёлком замка пробудившись, молча рассматривала вошедшего. Подвижный, плотный, он, верно, держал свою руку на пульсе времени и, по всему, мог читать популярнейшую поэму «Гул времени» наизусть в обратном порядке, выбрасывая в ударных словах кулак вверх, оттого, видно, был на виду начальства и вид имел бодрый, уверенный. И ещё: он всех видел насквозь.

– Пам-пара… – спел он, сняв пальто. – Поэтесса?

– Вау! – дурой выставилась Алгаритма.

– Ваш почитатель? – кивнул человек к окну, начиная копаться в наваленных на столе бумагах.

– Хрю, – сказал Прохиндей. – Хрю-хрю!

– Он будит там знаете сколько? – вставила ведьма. – Пока меня не напичатаите.

– Простыню нацепили, чтоб выделяться? – спросил человек, роясь теперь в шкафу. – И, ясно, пишете про любовь?

– Любовных много стихов! – пищала она, предъявляя большую папку. – Есть про природу и производственная тиматика. Без меня не поймёте, так как моя стиливая манера своиобычна, Фёдор Иванович.

– На-Гор? Александр Матвеевич, – он поправил не оборачиваясь. – Оставьте адрес, я позвоню… Велите ему вылезать к чертям.

– Хрю! – встрял Прохиндей поёрзав.

– Только звоните ночью, – жеманничала Алгаритма. – Днём я творю, вникаете? Живу я здесь рядом, в проулке. В Среднениколопесковском поблизости. Маленькая манса-ардочка в стиле ретро… Ах! Сядем под абажуром, будим беседовать о по-эзии и искус-стве. Московские дворики снегом покрыты… Свежесть и сила, свежесть и сила! Хоть до утра. Вникаете?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное