Игорь Христофоров.

Император Всероссийский Александр II Николаевич



скачать книгу бесплатно

Поиски поначалу не удавались. Основная кандидатка, баденская принцесса Александра, цесаревичу решительно не понравилась: «Она среднего роста, с довольно большим носом и дурно одета, и неловка». Он очень расстроен тем, что обманул ожидания родителей, но тверд: условие его согласия на брак – «истинная любовь». Но вот через несколько дней – о, чудо! – заехав (не по плану) в Дармштадт, он познакомился с местной принцессой, 14-летней Марией. «Она мне чрезвычайно понравилась с первого взгляда, – торопится обрадовать он отца. – Для своих лет она очень велика ростом, лицо весьма приятное, даже очень хороша, она стройна, ловка и мила, словом сказать, из всех молодых принцесс я лучшей не видел». Два года можно пождать, а потом… свадьба! «Я не могу выразить тебе, сколько эта мысль меня делает счастливым… Отец ее, почтенный старик, вероятно, на все охотно согласится, и она, я надеюсь, тоже…» В этом поспешном решении несложно увидеть желание поскорее покончить с неопределенностью и успокоить родителей. Александр безоговорочно доверяет и движениям своего сердца, и мнению отца – воплощенного чувства долга. Когда то и другое совпадает, он счастлив. Но что делать, когда в наличии лишь один из ингредиентов?


Цесаревич в собственном кабинете Зимнего дворца. Собственноручная акварель цесаревича с рисунка Г. Г. Чернецова. 1837 г.


В мае 1839 года наследник отправился в Англию. Самым любопытным было для него познакомиться с британским парламентом – пока еще редким в тогдашней Европе органом политического представительства, ограничивавшим власть монарха. По случаю он появился в парламенте как раз в тот день, когда правительство лорда Мельбурна подало в отставку. Конечно, познакомился он и с королевой Викторией – почти ровесницей Александра. В письме отцу он тут же отметил, что «она очень мала… но талия не хороша, и не могу сказать, чтобы она была ловка». В общем, полная противоположность так понравившейся ему Марии Гессен-Дармштадтской. Но уже через несколько дней совместных развлечений молодые люди не на шутку увлеклись друг другом. «Цесаревич признался мне, что влюблен в королеву», – записал его адъютант С. А. Юрьевич. Чувства Виктории передает ее собственный дневник. При прощании, пишет она, «великий князь взял меня за руку и тепло пожал ее. Он был бледен, и голос его дрогнул, когда он начал говорить: “Мне не хватает слов выразить все, что я чувствую…” (общались на французском, хотя цесаревич хорошо знал английский. – И. Х.). Он сказал, как благодарен за доброту, с какой его приняли, как он надеется вернуться и рассчитывает, что все это только укрепит узы дружбы между Россией и Англией (особенно трогательная деталь! – И. Х.)… Потом он поцеловал мою руку, а я поцеловала его в щеку, после чего он очень пылко поцеловал мою (щеку)… Я как будто расставалась с очень близким человеком… Он так искренен, так молод и весел, у него такое открытое приятное лицо и такая прекрасная мужественная внешность».

Когда через месяц лорд Мельбурн, стремясь развеять наваждение, сообщил королеве о грядущей помолвке Александра с Марией, она не поверила.

Разумеется, о романе с Викторией не могло бы быть и речи: ни цесаревичу, ни королеве не понадобилось бы напоминать о такой очевидной вещи. Характерно, однако, что вскоре после возвращения в Россию Александр вновь вспомнил о своей любви к Ольге Калиновской, которой в итоге пришлось покинуть Петербург. Конечно, легко все списать на юношеский темперамент. Однако, как мы увидим далее, пылкость чувств не оставила Александра Николаевича и в зрелом возрасте.


Дармштадт. Гуашь Э. А. Шнитспана. 1820-е гг.


Тем не менее через два года, 16 апреля 1841 года, как и было запланировано, состоялось бракосочетание с принцессой Марией, принявшей православие и ставшей цесаревной Марией Александровной. С 1842 по 1860 год в семье родилось восемь детей: Александра, Николай, Александр (будущий император Александр III), Владимир, Алексей, Мария, Сергей и Павел. Старшая дочь Александра в шестилетнем возрасте умерла от менингита, а старший сын и наследник Николай в 1865 году, в возрасте 21 года, скончался от туберкулеза позвоночника. Остальные дети надолго пережили обоих родителей. Восемь родов за 18 лет очень сильно подорвали и без того не очень крепкое здоровье Марии Александровны. В начале 1860-х годов она заболела туберкулезом – болезнью в то время неизлечимой. Недуг протекал довольно вяло: императрица постепенно слабела и утрачивала вкус к жизни. Очень сильно надломила ее смерть старшего сына Николая.


В. А. Жуковский. Акварель Е. Р. Рейтерна. 1830 г.


Отзывы людей, знавших Марию Александровну, довольно противоречивы. Одни подчеркивали ее неброское обаяние, ум, кротость и умение выслушать собеседника, другие, наоборот, признавая искренность ее намерений, считали ее ограниченной и неспособной к исполнению роли императрицы. Так, по словам фрейлины Анны Тютчевой, у Марии Александровны «нет инициативы, она, быть может, будет святой, но никогда не будет великой государыней. Ее сфера – моральный мир, а не развращенный мир земной действительности».

С одной стороны, эти качества императрицы прекрасно вписывались в традиционные представления о социальной роли царицы. Сферой интересов жен монархов традиционно считались в России вера и благотворительность, и Мария Александровна занималась помощью нуждающимся много и искренне. Но еще более важной была светская роль: как хозяйка Большого двора императрица должна была выполнять множество формальных и неформальных представительских обязанностей. В этом качестве она была как бы посредницей между монархом, его семьей и аристократией, причем от ее воли и такта во многом зависело, насколько теплыми и безоблачными будут их отношения. Учитывая изощренность высшего общества, это требовало недюжинного обаяния и мастерства, искренности здесь было мало. Эта роль давалась Марии Александровне не столь успешно: сказывался явный недостаток харизмы и уверенности в себе.

Напротив, попытки государынь участвовать в решении государственных дел обычно не приветствовались – прежде всего самими монархами. Ни одна из супруг русских императоров начиная с Павла и до Александра III не играла заметной роли в правительственной политике (по крайней мере при жизни своих мужей). Что касается Марии Александровны, то существует немало данных о том, что в период от восшествия Александра II на престол в 1855 году и примерно до середины следующего десятилетия она серьезно интересовалась и внутренней, и международной политикой и достаточно активно пыталась влиять на принятие решений. У нее, конечно, не было никакой своей «линии» или «программы», отличной от тех, что проводились ее мужем, но отдельные нюансы имелись.


Цесаревна Мария Александровна. Графюра Риаля. 1841 г.


Скажем, Мария Александровна в гораздо большей степени, чем ее супруг, оказалась подвержена влиянию славянофильских и панславистских идей. Возможно, она пыталась так компенсировать свое иностранное происхождение. Так или иначе, вокруг императрицы постепенно сложился очень колоритный «патриотический» кружок, ядро которого составляли некрасивые, но необычайно благочестивые (как говорили злые языки) фрейлины: Антонина Блудова, уже упомянутая Анна Тютчева, а также ее сестры Дарья и Екатерина (дочери поэта). Позже, в середине 1870-х годов, этому кружку суждено было сыграть роковую роль в развязывании Второй Восточной войны, положившей конец эпохе Великих реформ. В начале же царствования влияние императрицы было менее ощутимым. Поскольку оно в основном сводилось к разговорам: с мужем, родственниками, министрами, дипломатами и военными, то далеко не всегда можно оценить, в какой мере Мария Александровна действительно воздействовала на те или иные решения. Зато мы знаем, что с середины 1860-х годов в течение примерно десяти лет это влияние было минимальным – в основном из-за отчуждения супругов и падения роли «национальной партии», которую она поддерживала (подробнее об этом – позже).

Перемены? А зачем?!

Пока же вернемся в 1840-е. Сразу по возвращении из заграничного путешествия, в самом конце 1839 года, Александр Николаевич был назначен членом Государственного совета и Комитета министров (в первые два года – без права голоса). Это вроде бы означало, что теперь он будет участвовать в политике всерьез. Правда, применять слово «политика» к России 1840-х годов, возможно, не стоит. Дело в том, что в это время власть как никогда раньше замкнулась в себе и отказалась от каких-либо серьезных перемен. Через тайную политическую полицию (знаменитое III отделение императорской канцелярии) «верхи» вроде бы получали информацию о слухах и толках в кружках и салонах, о настроениях в самых разных сегментах общества, включая крепостных крестьян. Однако на действия самой власти все это влияло очень слабо. Остались позади времена, когда Николай I, потрясенный восстанием декабристов, был всерьез озабочен разнообразными «усовершенствованиями» существующих порядков (пусть и косметическими). Конечно, правительство по-прежнему обсуждало различные меры, например, как бы получше устроить отношения крестьян с помещиками и с казной, или как организовать муниципальное хозяйство, или как поднять образовательный уровень чиновников. Но называть все это реформами или даже попытками реформ не стоит: никакой общей программы преобразований не было и быть не могло. Ведь, по хорошо известным словам главы III отделения А. Х. Бенкендорфа, «прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». А если так, то зачем что-то серьезно менять?

В 1846 году наследник был назначен председателем очередного Секретного комитета по крестьянскому вопросу. Именно так, кулуарно, в узком кругу приближенных сановников, Николай I пытался что-то сделать с крепостным правом. Точнее, уже не пытался. Комитет был создан для обсуждения записки министра внутренних дел графа Перовского, в которой говорилось не об отмене крепостничества, нет, а лишь о постепенном приготовлении к началу этого процесса. Но всерьез даже этот робкий документ никто и не собирался обсуждать. Быстро решено было ничего не делать. Удивительна мотивировка этого решения, выработанная под начальством цесаревича, который спустя всего полтора десятка лет своей волей и властью отменит крепостное право: «Доколе Россия по непредвиденным судьбам не утратит своего единства и могущества, дотоле другие державы не могут служить ей примером. Колосс сей требует иного основания и иных понятий о свободе не только крестьян, но и всех состояний. Основанием России было и должно быть самодержавие, без него она не может существовать в настоящем своем величии. Свобода в ней должна состоять… в повиновении всех законам, исходящим от одного высшего источника».

Так и выяснилось, что составляет «основу неподражаемости России»: всеобщее повиновение самодержцу, который и есть закон. Именно это повиновение, оказывается, и является свободой. Какие уж тут реформы…

А спустя пару лет та же риторика зазвучала уже на весь мир. В феврале 1848 года в Европе поднялась революционная буря. Началась она во Франции, затем перекинулась в западногерманские княжества, потом – в Италию, Пруссию, Венгрию – казалось, границ для революции не существует. Встревоженный Николай I уже в марте откликнулся на эти события торжественным манифестом. «После благословений долголетнего мира запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей… – говорилось в нем. – По заветному примеру православных наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они ни предстали… и тогда, в чувствах благоговейной признательности… мы все вместе воскликнем: с нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!» Демарш был неожиданным и странноватым, ведь ни европейские революционеры, ни их противники, занятые своими делами, и не думали нападать на Россию, а никакие внутренние смуты ей не грозили. Но манифест не имел конкретного адресата и, в сущности, не был ни дипломатическим, ни вообще политическим документом. Это был торжествующий вопль человека, абсолютно уверенного в собственной правоте и способности противостоять всему миру. По метким словам А. Ф. Тютчевой, «повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей рождался новый мир, но этот мир… представлялся ему лишь преступной и чудовищной ересью, которую он призван был побороть и преследовал ее».

Что же смогло сдвинуть эту скалу, разрушить эту вроде бы непоколебимую уверенность? Все очень просто: подняв ставки до небес, Николай I отрезал себе пути к отступлению. Любая серьезная неудача автоматически приобретала вселенский характер и означала приговор всей его системе. Но этот приговор будет вынесен через несколько лет… Пока же правительство в состоянии близком к истерике пытается преградить дорогу невидимому революционному вирусу. Это было начало так называемого «мрачного семилетия», отмеченного распространением в правительственной среде разнообразных страхов, фантастических предположений и быстрой утратой «верхами» чувства реальности.


Королева Виктория. С портрета Ф. К. Винтергальтера. Начало 1840-х гг.


Вместе с отцом и большинством сановников переживал и Александр. У нас, к сожалению, очень мало данных, которые позволили бы понять, что он думал и чувствовал в годы «мрачного семилетия». Нет никаких оснований считать, что он расходился с отцом и его сановным окружением в оценках происходящего. Вот характерный эпизод, который подтверждает этот вывод. Одним из символов правительственной реакции был очередной Секретный комитет. На этот раз он занимался не «улучшением», а «обузданием». Главным врагом режима за неимением в стране революционеров стала, как это часто бывает, литература и пресса. В России и без того существовала очень жесткая цензура. А теперь по инициативе шефа жандармов А. Ф. Орлова был создан орган, который должен был надзирать уже за цензорами и исправлять их ошибки. Стремясь искоренить крамолу, глава комитета граф Бутурлин дошел до того, что предложил, например, вырезать несколько революционных, как ему показалось, стихов из Акафиста Покрову Пресвятой Богородицы, где говорилось: «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных… Советы неправедных князей разори, зачинающих рати погуби». А что же наследник? Вот как он формулировал задачи бутурлинского комитета, упрекая одного из сановников, барона М. А. Корфа, в пассивности: «Речь идет о том, чтобы завязать ожесточенный бой, а Вы внезапно ретируетесь с поля сражения!» Но как воевать с мыслями? И кто будет исправлять ошибки исправляющих? – мог бы спросить в ответ собеседник (но, конечно, не спросил).

Милитаристская риторика очень характерна и для того времени, и лично для Александра Николаевича. Именно поэтому вплоть до восшествия его на престол мы мало что можем сказать о его политических убеждениях. Ведь военному человеку иметь таковые просто не положено. Лишь встав во главе государства, Александр II должен был делать выбор и осознавать, с кем он и за что. Это не значит, что до того у него не было убеждений. И, конечно, он знал, что не все проблемы на свете решаются командой, штыком и шашкой. Но вот шансов раскрыться у иной, «гражданской», стороны его взглядов до поры до времени было совсем немного. Не стоит поэтому придавать слишком большое значение «политическим» высказываниям цесаревича: он делал их как первый из верноподданных своего отца и как хороший командир перед лицом главнокомандующего. Сменилась роль – изменился и смысл высказываний.

Пока же он с неподдельной радостью читал адресованный ему в 1851 году отцовский рескрипт: «Вообще родительскому моему сердцу отрадно видеть, до какой степени Вы постигли звание военного начальника, и я за Ваши неусыпные заботы о войске, столь искренне мною любимом, благодарю Вас от всей души». Что тут добавить? Написано действительно с душой. Кому-то может показаться странной такая форма общения отца с сыном, но только не военному человеку Николаевской эпохи.

Между тем гроза надвигалась. Здесь не место описывать сложные дипломатические перипетии и геополитические конфликты, которые привели к началу в 1853 году Восточной войны (позже она была названа Крымской). Важно отметить, что решения российского правительства (то есть в реальности одного человека – Николая I) основывались на целом ряде глубоко ошибочных установок. Главными из них было обманчивое ощущение собственного могущества и неспособность увидеть, насколько со времен Наполеоновских войн изменились и окружающий мир, и место в нем России. Николай I мог бы с полным основанием сказать: «Но ведь я не требую и не делаю больше того, что делал и требовал всегда! Разве еще недавно не трепетала перед волей русского царя Европа?» Возможно, и так, но оказалось, что это было вчера.

Война, которую Россия рассчитывала вести против ослабевшей Османской империи при благожелательном нейтралитете своих давних союзников – Австрии и Пруссии и при враждебном нейтралитете противников – Франции и Англии, вылилась в войну чуть ли не со всей Европой. Франция и Англия неожиданно для Николая объединились и вступили в боевые действия на стороне турок, Австрия если и не присоединилась к ним, то беспрерывно угрожала это сделать, и даже близкий родственник – прусский король в итоге так и не дал обещания соблюдать нейтралитет, зато тоже периодически грозил русскому правительству войной!

В таких неблагоприятных условиях Россия должна была готовиться к обороне западных границ империи на всем их протяжении (и это не считая кавказского фронта). Это потребовало колоссальных ресурсов и не позволило сосредоточить серьезные силы в Крыму, который после высадки там англо-французского десанта неожиданно стал основным театром боевых действий. Под Севастополем воевали лишь сравнительно небольшой (60–70 тысяч человек) экспедиционный корпус союзников и лишь маленькая часть полуторамиллионной российской армии (примерно столько же, что и у союзников, но не сосредоточенные в один кулак). Цесаревич по званию главнокомандующего войсками гвардии в 1853–1854 годах находился в Петербурге. Его задачей была подготовка к обороне города и прилегающего побережья Балтики от возможной экспедиции союзного флота и высадки десанта. С этой задачей он, насколько можно судить (ведь десанта так и не произошло), справился хорошо. Однако судьба войны решалась именно в Крыму – к осени 1854 года это было очевидно уже всем.

Несмотря на героическую оборону Севастополя, русским частям в Крыму ни разу не удалось взять верх над противником в сражениях «лоб в лоб». Сказывалась отсталость в вооружении и тактике. Нарезное оружие союзников было несравнимо по точности и дальности боя с гладкоствольными ружьями русских. Французы, составлявшие наиболее боеспособную часть экспедиционного корпуса, воевали рассыпными цепями, а русские – по-старому, колоннами, которые выкашивались смертоносным огнем вражеских винтовок. В итоге корпус князя А. С. Меншикова не смог ни защитить Севастополь от осады, ни разблокировать его потом. Тихоходный парусный Черноморский флот оказался неконкурентоспособным по сравнению с союзным и в основном был затоплен русским командованием у входа в Севастопольскую бухту.

Надежды на победу на поле боя постепенно таяли. К концу 1854 года в России рассчитывали скорее на неприступность Севастополя и истощение противника. На исходе года в Вене начались предварительные переговоры послов России, Англии и Франции о возможных условиях мира. Чтобы усилить на них позиции России, нужен был хотя бы локальный успех в Крыму. Однако и на этот раз не вышло: атака русских частей на турок под Евпаторией провалилась. Эта неудача окончательно подкосила Николая I, который и без того уже много месяцев пребывал в самом мрачном и болезненном состоянии. 18 февраля (по европейскому календарю – 1 марта) 1855 года после недельной болезни (вероятно, пневмонии) император скончался. Незадолго перед смертью, пишет фрейлина Анна Тютчева со слов цесаревны (нет, теперь уже императрицы) Марии Александровны, «к императору вернулась речь, которая, казалось, совершенно покинула его, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: “Держи все, держи все!” Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко». В этом был весь Николай I! Как мы увидим, своеобразного завещания отца сын – к счастью для страны – не выполнил.

Почему же Крымская война (кстати, в начале 1855 года еще далекая от завершения) стала столь глубокой травмой и для Николая I, и для всего русского общества? Ответить на этот вопрос, анализируя лишь сражения и перемещения войск, конечно, невозможно. В самом деле, достаточно сравнить 1855 год с 1812-м. И тогда Россия воевала практически без союзников, но занятие французами Москвы не только не сломило русских, а лишь сплотило их, не поколебав уверенности в успешном исходе всей кампании. А ведь успехи противника в Крыму не шли ни в какое сравнение с колоссальными успехами Наполеона I!

Между тем, читая разнообразные дневники, заметки и письма 1854–1855 годов, несложно почувствовать атмосферу какой-то надломленности и безысходности, которая воцарилась и в армии, и в обществе. Патриотический порыв постепенно сменился общей апатией и самыми мрачными предчувствиями. Больше всего критиковали бездарность генералов, воровство чиновников и неповоротливость огромной бюрократической машины. Славянофил и пламенный патриот Иван Аксаков, с восторгом встретивший известие о начале войны, через два года, пройдя с ополчением из центра страны до Новороссии, уже не скрывал своего глубокого разочарования: «Как невыносимо тяжело порою жить в России, в этой вонючей среде грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотреблений, добрых малых-мерзавцев, хлебосолов-взяточников, гостеприимных плутов!»

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное