Игорь Андреев.

Золотые тротуары (сборник)



скачать книгу бесплатно

© Андреев И.Е., 2017

© Рыбаков А.И., дизайн макета, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

«Игорь Андреев, также как и я, когда-то, живет в Париже. В молодости, в те часы, когда Андреев не красил маслом его безумные портреты, он либо заседал в парижских кафе за чашкой чая (этот человек совсем не пьет, а еще русский художник, называется!), болтая с дамочками, либо посещал квартиры-музеи постаревших красавиц и красавцев, и находил в этом большое удовольствие. Я полагаю, это было удовольствие классового свойства. Бывший ленинградский фарцовый парень, а затем матрос с траулера, удовлетворял, таким образом, свой комплекс классовой неполноценности. В результате, десятилетия спустя, мы имеем что-то вроде группового портрета экзотического племени, населявшего в 80-е и 90-е годы глубины Сен-Жермен. Андреев пишет о той среде, которой я сторонился, живя в Париже, о светских негодяях, извращенцах и красавицах. О старых руках, в дорогих, потемневших от времени кольцах, потрескавшихся шеях и пожелтевших жемчужинах бус. Он пишет о богатых, порочных, и светских людях. Очень хорошо написано. Сочно. Ярко. Читайте».

Эдуард Лимонов, май 2015

Желтое и голубое
Рассказ о встречах с Рудольфом Нуриевым

Золотые рождественские шары гроздьями висели под стеклянным куполом «Самаритена»[1]1
  «Самаритен» – центральный большой универмаг Парижа.


[Закрыть]
, праздники прошли, а их будто забыли. Редкие посетители вяло блуждали между стендами, оберегая деньги, эстрадная музыка плавно лилась из репродукторов, вызывая ностальгию…

Пройдя зигзагом зал, я поднялся по эскалатору, успев рассмотреть широкую задницу стоящей впереди дамы. Особенно тот разрез юбки, из которого выглядывал кусочек ноги в черном чулке. Ощутил тонкий запах духов и по пышным формам догадался: ее зовут мадам Ирма, и она любовница моего друга Боба по кличке Курчавый – парикмахера, который работает на пятом этаже в салоне красоты. Большая стрелка магазинных часов сдвинулась к цифре 15, на выходе нас поджидал в белом фартуке Боб.

– Какая пунктуальность, друзья! Это так редко. Надеюсь, вы уже успели познакомиться?

Она смущенно назвала свое имя, и мы поцеловались в щеку по-парижски два раза. Так получилось, у меня тоже было свидание с ним. Я давно обещал подарить Курчавому матрешку, разбавить его африканскую коллекцию статуэток русским фольклором, и та была со мной, закутанная тряпкой.

– Месье художник, можно тебя на секунду? – Мы отошли, держа меня за пиджак, он заговорчески зашептал: – Извини, mon chere amie, ситуация поменялась. Даме нужна срочно художественная завивка, что объяснять – подруга сердца, как отказать ей? А ты пойди, пожалуйста, в кафе «Ambassador» на улице l’Arbre-Sec, попей лимонаду, а я, как освобожусь, забегу туда.

Выйдя из магазина, я пересек пару улиц и сел за столик рядом с довольно простеньким угловым кафе с важной вывеской «Ambassador».

Клиентура тут обычная: рабочие или же хулиганского вида парни. Подошел гарсон за заказом с большой серьгой в ухе, смахнул мокрой тряпкой крошки. Я поставил на колени матрешку, ее мордочка улыбнулась овальному январскому солнцу, ложившемуся на крышу.

– Разрешите присоединиться к вам? – услышал я скрипучий голос, принадлежащий стоящему старичку в пенсне, и, не дожидаясь ответа, тот пододвинул к себе стул и сделался моим соседом. На нем были надеты черный плащ, старомодная бабочка, лакированные ботинки, которые говорили мне об особенностях персонажа, и сразу стало понятно, что он из тех, кто любит поговорить. Но вместо этого старикан начал кидать горстями хлеб багета на панель, прилетели воробьи, а потом голуби.

Клювами отбивая добычу, они вертелись между ног прохожих, осторожно приближаясь к нам и хватая последние комки. – Красивое зрелище! Посмотрите, как они танцуют, это грандиозно, гениально и так все просто, молодой человек! – обратился ко мне старик, пристально смотря на матрешку. Затем продолжил: – Вы, наверное, русский? Вчера умер выдающийся артист двадцатого века Рудольф Нуриев.

Мы разговорились, и, узнав, что перед ним русский художник, он представился месье Валентином с длинной фамилией. То, что я с покойным дружил, взволновало его, и, взяв мою руку, он стал энергично ее трясти.

И то, что рассказал старикан, также было своеобразным – сам родом из Ниццы, когда мать, красавица-куртизанка, вышла замуж за крупного текстильного магната, тот решил избавиться от подростковых проблем и отослал юнца куда подальше, а именно учиться на доктора в столицу. Окончив университет, месье Валентин открыл свою медицинскую практику, занимался профессурой, стал академиком, но всю свою страсть вложил в балет, дававший ему смысл жизни. Наверное, это была страсть по Дягилеву, которого тот так обожал.

– Месье Игорь, разве можно сравнить с чем-то огни рампы, аромат кожаных кресел и магию сцены? То, что создал человек, это наиболее совершенное искусство, а сегодня у меня траур – мой кумир ушел, занавесь закрылась, потому я и здесь. – Он замолчал, размышляя и теребя носовой платок, затем продолжил: – В первый раз я пришел сюда после смерти Анны Павловой где-то в пятидесятых, а последний в 86-м, когда умер Серж Лифарь, тоже гигант, мы были с ним почти ровесники. И как-то встретился с ним на Елисейских Полях, осмелился попросить у него автограф, храню святыню до сих пор. Да, конечно, если вы спросите, почему я посещаю именно L’halle? Район, вообще-то, шпаны и провинциальных хулиганов. – Он был прав, среда тут была довольно хипповатая. Старик повернулся ко мне лицом и продолжил монолог: – Ну, вот вам малоизвестный факт, за углом на улице Baiolle, номер 10 в восемнадцатом веке снимал апартаменты месье Beaumarchais, придворный его величества короля Людовика XVI, авантюрист с амбициями. Как-то утром, когда он наблюдал за оригинальными движениями голубей на подоконнике, их пластичной грацией и воздушной легкостью, его осенила гениальная идея создать танец по их подобию и назвать его балетом. Вельможе эта новинка понравилась, почти голые создания перед носом, да и чуть-чуть эротики. «Хорошая мысль, доложу его сиятельству». Так был основан Театр хореографии. Потомки создателя забыли, памятник ему и голубям так и не поставили, а я прихожу сюда, отдавая честь уличным пташкам, только когда покидают нас артисты мирового класса. – После паузы старик закончил: – Молодой человек, мне надо торопиться, успеть к Гранд опера Гарнье, кладбище Сен-Женевьев будет последним этапом.

Мне запомнилась его пружинистая походка – летящая, он растворился в воздухе, будто фантом за парчовыми занавесами.

Это был один из последних дней теплой осени. У моих друзей Сычевых намечалось очередное воскресное чаепитие. Аида, жена хозяина (фотографа), меся тесто на кухне, попросила меня сходить за тортом. Дав указания, уточнила – главное, чтобы торт был большой, с фруктами, предупреждая, что появятся важные особы из C. Dior. К ним часто приходили интересные люди, и все приемы были направлены на пользу семейного дела. Обещая скоро вернуться, я пошел выполнять ответственное поручение. Квартал Инвалидов считался среди парижан буржуазным оплотом, так, найти открытую булочную в выходные относилось к разряду приключений. Только в начале улицы Бурбон я наконец-то учуял манящий запах хлеба, он шел из кондитерской, у ее витрины разговаривали по-русски две девушки, громко обсуждали широкий ассортимент плюшек и сладостей. Подойдя, я, шутя, с прибаутками, вмешался в их гастрономическую дискуссию. Они сначала опешили, но, видя смышленого парня, заинтересовались моей болтовней. Советские провинциалки из Сибири были потрясены роскошью Парижа, сравнивая его с баснословным Вавилоном. Мы бы стояли дольше, расхваливая город, но у меня было задание, и, купив торт, я уговорил обеих пойти в гости на чай к Сычевым, они чуть поломались, но согласились.

Когда мы вошли в квартиру, пир был горой, мужской голос фальшивил под гитару, звенели стаканы, ложки стучали по тарелкам, Аида, беря осторожно коробку, заметила ехидно:

– Послали за дьяволом, а вернулся с бабами.

Позже, как выяснилось, одна из них была племянницей Рудольфа Нуриева, и она мигом попала под опекунство дома на рю Университет. Звали мою новую знакомую Гуля (Гузель), личная жизнь которой летела кувырком, оставляя шишки. Черная серия. Любовь появлялась и исчезала, вновь оставляя горький привкус. Ей, бывшей балерине, мечталось, по ее словам, найти своего хотя бы и плюшевого принца. В женских проблемах Аида разбиралась, особенно, если это касалось таких, как разбитое сердце. Коварная интриганка, как фокусник, вытащила за уши из котелка довольно красивого и симпатичного мальчишку Франсуа, сына подруги. Организовала для обоих стыковку под предлогом безобидного five o’clock. Парнишка вел себя джентльменом, удивил хозяйку букетом сорванной черемухи из ближайшего сквера, после чего закипели страсти, весь космос стал слишком тесен. Они исчезли в нем, постепенно перестав появляться за широким столом у Сычевых. Мне иногда удавалось с ними общаться то на вернисажах, то случайно на улице. Говорили обо всем, но мои вопросы о женитьбе они старательно избегали, наверное, стесняясь темы. Аида говорила, что это был подлинный роман со слезами…

В 88-м году я переехал в студию под крышей на рю де Бонне. Из окна ванной комнаты виднелась Эйфелева башня, а из кухонного – панорамный вид Монмартра, зеленые крыши Лувра над Сеной. Были у нее и другие достоинства – ровные, хорошо освещенные гладкие стены. Закрепив на них холсты гвоздями, я принялся писать картины. Отмахавшись кисточкой и надышавшись скипидара, спускался, прогуливался по галереям, рассматривал ближайшие антикварные магазины, заставленные всяким безделушками, иногда заходил и знакомился с их хозяевами, так что меня, измазанного краской, вскоре знала каждая собака. Между собой они дали мне лестную для меня кличку Ван Гог. Было и излюбленное ими, потертое годами кафе, которое существовало еще с периода Второй Империи. Усатый патрон охотно делился историей своего заведения – когда-то тут была другая вывеска «Черная кошка», под которой собирались художники-импрессионисты, добавляя страшные подробности из их биографий: как выбили зуб кулаком в драке Гогену или как молодой Моне разрисовывал бутылочные этикетки, возможно, очень преувеличивая легенды. Между прочим, там над баром почетно висела реликвией фотография – президент Миттеран с бокалом пива, а на заднем плане лицо усатого патрона. Тут царила атмосфера уличного базара. Его жена Жанна, губастая тетка, кокетничала с клиентами, давая целовать свою пухлую руку, избранным могла предоставить кредит, записывая сумму в голубую тетрадку, напоминала им, что рано или поздно надо чем-то расплачиваться. Каждый понимал это по-своему.

Итак, то, что случилось однажды, отлично помню. Я пил кофе после обеда за стойкой, прислушиваясь к озорным байкам патрона, анекдоты – часть развлекательной программы. Его жена, поддерживая разошедшегося смехом мужа, подливала бойко красное вино завсегдатаям. Через минуту, обтерев руки фартуком, она встала напротив меня, оперевшись на буфет. Бедная пуговица еле держалась от выпирающей из белой рубашки груди, и, заметив мой пристальный взгляд, Жанна притворно смутилась:

– Ищите музу, месье художник? Будет желание, могу вам попозировать. – Тут она сменила тон и, почти шепча, сказала: – Посмотри, кто идет по улице, балерун, вот это настоящий мужик, мне бы такого… наш сосед.

Я резко повернулся и увидел сквозь запыленное стекло окна медленно идущего Нуриева, она еще фантазировала вслух, но, понимая важность события, боясь потерять момент, я положил кучу монет на блюдце и поспешил догнать артиста.

Само знакомство произошло экспромтом. Плавно обойдя стороной, я представился. Сначала он метнулся к обочине, видимо, опасался сумасшедших фанатов, но, услышав русский язык и имя своей племянницы, прислушался, и мы разговорились.

Мое краткое жизненное повествование его сразу развеселило: «Моряк, прыгнул в море с корабля? Здорово!» – у нас было что-то общее, подойдя к голубым воротам его дома на набережной Вольтера, я задал последний вопрос, как сейчас поживает беспокойная родственница. Он, стесняясь, помялся:

– Дура она! Одни причуды, занимается ерундой, как-то устроила попойку со своим возлюбленным поздно ночью, да к тому же устроили скандал над моей головой, мне пришлось подняться к ней. Позвонил в дверь, надеясь усмирить их, она приоткрылась, выглянул прыщавый пацан и послал куда-то меня матом. Я остолбенел враз от наглеца. – Нашу беседу оборвал порывистый мартовский ветер. Нуриев, надвинув картузик на лоб, укрылся под сводами парадной. Прощаясь, подвел разговору черту: – Поскорее бы вышла замуж.

Чаще всего это были случайные встречи, а иногда, вычислив распорядок дня, я поджидал у дома, когда он выйдет, как правило, в 21 час. Схема наших прогулок зависела обычно от погоды, как правило, маршрут начинался от набережной, потом, завернув за угол, мы шли до улицы Universitet и, перейдя Сен-Жермен, поворачивали налево. Короче, получался своеобразный квадрат. Этот год был особенным: смена идеологии, падением режимов. Мы говорили обо всем, даже о современной советской политике, хотя это было так, второстепенным. Бывало, косясь на мой экстравагантный образ, желтый пиджак и брюки в полоску, он делал замечание: «Ну, подлинный попугай, сам по себе произведение». Как-то я упомянул имя моего друга писателя Лимонова, о нем он уже где-то читал.

– Скандальный персонаж, Игорь! Утверждаешь, новая волна в литературе, сильнее, чем Набоков? – Расспросил кратко о Лимонове и пообещал, что сходит наверняка в русский книжный магазин Globus за книгой.

Многочисленная семья Сычевых (трое детей с собакой) переехала за периферик[2]2
  Периферик – это окружная магистраль Парижа.


[Закрыть]
, в довольно просторную квартиру, и по этому поводу устроили вечеринку. Черный рояль посередине салона, громадная кастрюля с горячим ароматным борщом. С досок развешанных икон святые блаженные лики смотрели на представителей вымирающей русской эмиграции, лысых диссидентов, те скопились группой, карали огнем и мечом Советскую власть. Скандальная богема занимала почетное место. Аида, душа общества, наряженная в красочный вышитый кренделями сарафан, металась между кухней и гостями. Я делал удар на очередную порцию пельменей с рядом сидящим писателем Лимоновым. Он пришел без Наташи Медведевой. Отпив глоток коньяка, объяснил причину – снова поругались и подрались:

– Все стараюсь перевоспитать ее. Мартышкин труд. Напьется, теряет контроль над собой, ломает мебель. Не понимаю, как из розы выросла крапива, просто чудеса!

– Эдик, брось переживать по пустякам. Хочешь, познакомлю тебя с Нуриевым, знаменитым танцором? Классный человек, погуляем вместе!

– Рыжий, ты что, спятил? Какие гулянки? Мне роман писать надо! – так мне ответил раздраженный литератор.

Когда вечеринка подходила к концу и я уже стоял на пороге, появился со съемок фотограф Володя, положив сумки, вздохнул. Жаловался, что приехал Барышников со своей труппой, и завтра будет грандиозная гала в Мулен Руж, и что ему заказали фото для журнала Paris Match. Идея посмотреть шоу заезжего балеруна меня завела, и то, что после по программе будет коктейль, удвоила желание. После переговоров мы решили пойти вмести.

– Будешь моим ассистентом, потащишь аппаратуру, o’key, старик?


Выйдя из метро «Rue de Bac», услышал, как кто-то зовет меня, развернулся, заметил в лунном сиянии около журнального киоска Жанну с пуделем на поводке.

– Месье Винсент, откуда так поздно, свидание с ночными музами? Знаете, я ревнивая особа? – сказала она и, изменив тон, взяла меня деликатно под мышку. – Люди знают, что вы подружились с танцором! Замечательно, но могли бы сделать мне одолжение и зайти к нам в кафе разочек? Чикнуть несколько клише с ним, а я за это вознагражу, буду угощать вас настоящим колумбийским кофе целый год, постарайтесь, пожалуйста, mon cher. Это такой пустяк!

Ей очень хотелось повесить еще один портрет над баром. Кроме нее были и другие деловые предложения от антикварщиков в жажде крупных сделок. Был и один, который завел меня в свою лавку каминных часов, поставил на бюро фужеры и, наливая шампанское, клялся дать мне десять процентов с продажи: «У тебя клиент, а у меня товар», – я слушал обещания, ярко начищенная бронза играла бликами по комнате. Провожая, намекнув, что обожает Большую Оперу, и вытащив из кошелька сто франков, дал мне наперед задаток.

Я терпеливо ждал Володю напротив парадной Мулен Руж, сидя на кромке замусоренного фонтана, смотрел на баннер, висящий на фасаде кабаре. Юные создания кружатся в вихре канкана, внизу четко подписано: «Барышников – сказочное шоу». Над зданием молотила облака бутафорская мельница, сама же крошечная площадь Blanche была забита автобусами с туристами, продавцами хот-догов. По периметру расположились злачные заведения, многочисленные секс-шопы, траходромы с развязными зазывалами. Из темных баров выглядывали поношенные проститутки в трусиках. Нормальная сумасшедшая атмосфера Нижнего Монмартра. Подошел Володя, пыхтя и неся чемодан, забитый аппаратурой, объявил мне, что мы сильно опаздываем, и мы бегом, сквозь поток транспорта, пересекли дорогу, поднялись верх по улице Lepic к входу Entree des artistes. Там толпились журналисты с пригласительными билетами. Войти внутрь было довольно сложно из-за лишнего гама, но наша наглость победила. «А этот рыжий мальчик со мной», – бросил Володя ошеломленному вышибале и, толкая меня вперед, растолкал народ, пролезая в холл, где нас ожидала взбалмошная пресс-атташе, которая ругалась с рабочими. Мы направились к гримеркам, расположенным на втором этаже, путаясь в лабиринте коридоров, нашли просторный салон, успокоились, отдышались, нашли нужную дверь. Под ней стоял скучающий охранник. Кроме нас тут собралась богемного толка молодежь. Из глубины бодро заиграла музыка Оффенбаха. Спектакль начался, помещение постепенно опустело.

Дав мне указание сторожить материал, Володя помчался к сцене. Я вздохнул глубоко, расслабил руки от ноши и стал рассматривать яркие афиши полуголых красавиц в провокационных позах вдоль бордовой стены, потом разлегся на диване, засыпая под убаюкивание оркестра. Перерывами доносились бурные аплодисменты публики со свистом, и после затишья – снова шум, на этот раз бегущих галопом танцовщиц по раздевалкам. Пришел Володя, обтирая потный лоб, жалуясь, что прожектор чуть не расплавил его, так же, торопясь, позвал меня с собой в гримерку, где уже сидел окруженный журналистами Михаил Барышников. Тот, любуясь собой в зеркале, вел себя, как кокетливая дама перед женихами. Куря сигару, он пускал ртом колечки дыма и, вытянув ноги, высокомерно рассуждал о своей мировой культурной значимости. Корифей читал лекцию для лохов, расхваливал свою свободную демократическую Америку. В нем просматривался истинный демагог. Время на интервью быстро истекло, потом зашла та самая пресс-атташе и выставила нас всех за дверь.

Жизнь текла своим чередом, возле входа в метро наркодилеры устроили между собой жаркую разборку, прячась за машинами, стреляли из газовых пистолетов, прохожие метались панически между ними. После была зима, период горячего шоколада. Я встретил идущего по бульвару Нуриева, он был задумчивый. Увидев меня, улыбнулся. Поздоровались тут же. Рассказал ему про мой поход в Мулен Руж с фотографом, это вызвало у него полное равнодушие, скорее даже брезгливость.

– Там Барышникову и место, в кабаке, а балет требует жертв. Предатель! – произнес он почти шепотом. Можно добавить, что их отношение друг к другу было однозначно щепетильным.

Мы зашли в сквер, на клумбах еще цвели пышно-желтые розы.

– Какая красота! – сказал я.

В ответ услышал:

– Как-то моя давнишняя поклонница подарила мне букет таких же цветов, пришлось выкинуть на помойку, желтое пахнет изменой, – произнес он с грустью. Ему было, о чем горевать, умерла мама, и похороны были испытанием для него. В СССР вернулся без лишней помпезности, съездил на ее могилу, официальных приемов и прессы избегал, хотя писали много, посетил свою школу, пообщался с учительницей, вспомнил босое детство. Хотел бы он возвратиться на Родину? Думаю, что нет. К этому моменту у него был грязный процесс с дирекцией Гранд опера. Те обвиняли его в искажении классического балета, да и в других смертных грехах, добавляло дегтя и министерство культуры.

Обойдя детскую песочницу, мы почти молча направились к набережной, проходя мимо кафе, заметили у барной стойки мечущуюся Жанну в окружении завсегдатаев. Рудольф странно усмехнулся, отвернув голову, прибавил шаг. Его реакция для меня была сюрпризом, и я без подвоха спросил причину. Ответ был сначала отрицателен: зачем, мол, тебе, знать, художники, мол, болтуны. Но под натиском моих искренних обещаний, все-таки согласился изложить коротко странный случай. Дело было пустяковое, позвонил давнишний приятель, просил совета, отказать было неудобно, каких-то полчаса вместе – одно удовольствие. Выбрали нейтральную площадку для свидания, ею оказалось это кафе, главным достоинством которого было то, что оно близко находилось от квартиры. Расположились в глубине зала, где потише. Друг сел спиной к стене, а Рудольф снял свой картузик (какие носят усатые боцманы в фильмах) и повесил на спинку стула. Заказали напитки, народу было мало, напротив пожилая парочка читала газеты. Обслуживала их сама хозяйка, сверля глазами танцора, такой чести удостаивались только крутые пацаны. Надо сказать, что район антикваров был и так звездным полем – оплотом знаменитостей. Когда они собрались уходить, то обнаружили, что исчез головной убор – тот будто испарился. Поискали под столом. Жанна стала отпираться, мол, честно ни при чем, и сама встала на четвереньки, шаря по полу, а тут еще патрон с фотоаппаратом лезет: «Дай автограф, месье». Хорошо, что у него в запасе было еще таких штук десять, но конфуз все-таки был. Закончил Нуриев с юмором: «Вот такие там гарсоны-фетишисты». Он застегнул пиджачок и сделал многоточечную паузу. Поднял голову, зажмурив глаза. На бледно-голубом небе серебряной ниткой тянулся за обрывистый горизонт шлейф пролетевшего самолета.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное