Игорь Ягупов.

Игра в античность



скачать книгу бесплатно

© Игорь Ягупов, 2017


ISBN 978-5-4485-7137-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1
Лекция заезжего профессора

– По улицам с неистовыми криками бежали радостные дети. Вслед за ними неслись ошалевшие от всеобщей суматохи взъерошенные собаки с безумно задранными хвостами. Испуганные женщины робко жались к стенам домов. А мужчины тем временем, побросав впопыхах свое оружие, через пролом в могучих крепостных стенах на веревках и катках втаскивали в город огромного деревянного коня. Так пала Троя… – стоявший за кафедрой высокий смуглый мужчина с жесткой щеткой густых темных волос поднял взгляд к окну и замолчал, точно погрузившись в раздумья, не имевшие никакого отношения к его лекции.

В институтской аудитории царил мягкий полумрак. Свет выключили, понадеявшись, очевидно, на серенький рассвет. И он действительно робко заглянул в лишенные штор окна, стараясь протиснуться сквозь них в узкую и длинную, как ученический пенал, комнату с расписанными философскими изречениями партами, криво висящей забеленной мелом доской и колченогой, похожей более на конторку деревянной кафедрой.

Но ветер пригнал с побережья желтоватые, как старое залежалое сало, тучи, из которых посыпал обильный снег, завиваемый все тем же ветром в неистовую метель. За окном тут же сгустились сумерки, затопив аудиторию тусклым призрачным светом, какой бывает в подвалах, когда от забитого наглухо цокольного окошка отдерут пару досок и сквозь запыленное и подслеповатое, как пивная бутылка, стекло прольются внутрь жалкие и испуганные лучики света, готовые при малейшей опасности выскользнуть наружу.

В аудитории потемнело. Но никто из студентов, кучками, как островки еще никем не открытого архипелага, рассевшихся там и сям за партами, так и не решился встать, пройти к выключателю у двери и зажечь свет. То ли они побаивались малознакомого преподавателя, то ли просто ленились.

– Нет, мне нисколько ее не жалко, – имея в виду Трою, поморщился мужчина за кафедрой, все еще не сводя взгляда с окна. – Она должна была пасть. Так решили боги…

– Так это и есть наш Данай? – пробормотал себе под нос приютившийся на задней парте толстый, со всклокоченными седыми кудрями пожилой господин в помятом костюме.

Данай Эвклидович приехал за полярный круг из Питера. Здешний пединститут по какому-то гранту заманил его на пару недель прочесть студентам курс древнегреческой литературы. По институту ползли слухи о таинственной античной пряжке, которая досталась ему от предков и которая якобы в незапамятные времена принадлежала древнегреческому богу красноречия Гермесу. И вроде Данай Эвклидович кому-то ее уже показывал. Может быть, даже и студентам на одной из лекций. Но и без всякой пряжки, как шептались на кафедре литературы, история семьи заезжего профессора была весьма запутана и терялась корнями в сумраке столетий. И теперь любопытствующая местная профессура ходила послушать лекции столичного коллеги.

На этот раз дошла очередь до профессора Кукушкина.

– В оранжевом хитоне, поверх которого накинута была лиловая хлена, бог красноречия Гермес стоял незримо рядом, – продолжил свой рассказ Данай Эвклидович. – И были с ним две самые могучие богини – рыжая и серебряная: величественная супруга владыки и бессмертных всех и смертных Зевса – Гера и воинственная и прекрасная пепельноволосая Афина…

– С таким-то жаром о временах столь древних и, мягко скажем, едва ль ему знакомых. Усилие похвально, но подпорчено праздной фантазией, – снова пробормотал Кукушкин.

На этот раз его бурчание не осталось незамеченным. Мужчина за кафедрой гневно приподнял одну бровь и метнул в коллегу-профессора острый, как стрела Артемиды, взгляд. Кукушкин испуганно съежился, всем своим видом показывая, что не позволит себе более ни единого замечания.

– В чреве деревянного коня было нестерпимо душно, – перешел от богов к затаившимся внутри хитроумного создания Афины греческим героям лектор. – Хитоны воинов промокли от пота. А кожаные ремни доспехов натерли тела, врезавшись в них, точно путы, которыми связывают пленников. Медь оружия бряцала всякий раз, когда конь вздрагивал, напрягаясь под напором веревок, на которых его втаскивали в город. Или когда он заваливался на бок, если служащее катком и подложенное под его основание неумелыми руками бревно вдруг выскальзывало. И этот медный звон грозил выдать героев. И кто бы, скажите, тогда помог им? Воины на греческих кораблях? Флот Эллады был далеко, за мысом. Так что в лучшем случае друзья смогли бы лишь отомстить за их гибель. Поэтому богов молили герои в тот миг о спасении и даровании победы. На богов надеялись они. Им одним вручали свои жизни и судьбы. Только на них уповали. И ничего другого им не оставалось. Они сжались в брюхе деревянного коня, вокруг них бесновалась враждебная толпа, на холме возвышался ненавидимый ими город, которым не могли овладеть они многие годы. И где-то в нем, наверху, во дворце Приама, в своей комнате тихо и безутешно плакала Кассандра…

Глава 2
Два филолога

Книги, книги, книги. В старых запыленных шкафах со стеклянными дверцами их было бесчисленно много. Шкафы эти окружали комнату с трех сторон, оставляя свободной лишь четвертую стену, где были окна, выходящие в узкий проулок – зажатый двумя рядами домов глубокий и вечно сырой колодец, да расступившись с противоположной стороны, чтобы освободить пространство для двери. Тяжелые, в потертых растрепанных переплетах, хранивших кое-где следы сусальной позолоты, книги башнями громоздились на расставленных в хаотическом беспорядке столах, затянутых коричневым дерматином, на котором тут и там виднелись чернильные пятна, оставшиеся с тех времен, когда шариковые ручки еще не были изобретены. Это книжное безумие напоминало водный поток, прорвавший своей мощью возведенную людьми плотину и заполнивший окрестные низменные земли. Неустойчивые пирамиды издательского буйства угрожающе раскачивались всякий раз, когда в коридоре или тем более в самой комнате раздавались чьи-нибудь шаги, отдававшиеся таинственным эхом под высокими, погруженными в вечный полумрак потолками.

Выше шкафов и в простенках между окнами виднелись выбеленные стены, похожие на меловые архаичные скалы, помнящие еще динозавров. Впрочем, слово «выбеленные» здесь означало лишь то, что когда-то их чуть ли не современники тех самых динозавров покрыли побелкой. Но за давностью лет она сменила свой белый цвет на желтый оттенок зубов заядлого курильщика.

Вокруг столов стояли стулья с высокими неудобными спинками и сиденьями все из того же неизбывного в казенных и бедных местах дерматина. Несколько пыльных шаров из матового стекла, свисающих с потолка на покрытых патиной медных стержнях, излучали тусклый, как лунное сияние, свет. Именно такой была кафедра литературы педагогического института одного из заполярных российских городов.

В тот вечер там находились двое. Один, тот, что моложе, был высоким и смуглым, его нос имел горбинку, а густые жесткие волосы были коротко острижены. Его античный профиль четко вырисовывался на фоне темного окна, за которым бесновалась отчаянная мартовская метель.

Второй мужчина был тучен, седые кудрявые волосы его были всклокочены, как будто за пару минут до этого он в раздумье запустил в них пятерню, а потом так и не пригладил. Помятый костюм в рисунке своих складок соотносился более с узором на спинке стула, нежели с изгибами тела, на которое был напялен, что выдавало в его владельце человека, привыкшего проводить дни за письменным столом. Вот и сейчас он склонился над кипой машинописных страниц, сидя в дальнем углу комнаты. Тишину, которая царила в помещении, можно было бы смело назвать гробовой, кабы не оглушительное тиканье настенных электрических часов, подвешенных над входной дверью.

Толстяк поднял голову, бросив быстрый взгляд на громогласный хронометр, а затем переведя его на своего более молодого товарища.

– Данай Эвклидович, что же вы домой не идете? – произнес он. – Скоро восемь уже.

– И что с того? – фыркнул заезжий лектор, уставившись на толстяка так, словно тот предлагал ему что-то абсолютно нелепое и даже неприличное для серьезного человека. – Куда мне идти? В съемную квартиру? Это мой дом на ближайшую неделю.

– Но здесь-то чего сидеть, в пыльном помещении? – пожал плечами толстяк.

– А вы… – заезжий лектор замялся, не зная, очевидно, имени своего собеседника.

– Кукушкин Павел Борисович, – с готовностью подсказал толстяк. – Я был у вас сегодня на лекции.

– Да, я помню, – хмыкнул заезжий лектор, вернувшись затем к своему так и не заданному вопросу: – А вы, Павел Борисович, чего сами-то припозднились?

– Я, Данай Эвклидович, студентку жду, – охотно сообщил Кукушкин. – Она мне зачет по античке придет сдавать.

– Понятно, – протянул его собеседник.

Он хотел еще что-то добавить, но его прервал робкий стук в дверь, напоминавший более поскребывание мелкой и не слишком избалованной своими хозяевами собаки.

– Наверное, ваша студентка, – предположил институтский гость. – Хорошо учится?

– Да ничего, старается, – понизив голос, чтобы его не было слышно за дверью, пробормотал Кукушкин и добавил уже громко, адресуясь к позднему посетителю: – Да-да, входите, пожалуйста.

– А можно, я вашу студентку поспрашиваю? – поспешно, заговорщически подмигнув при этом своему коллеге, предложил Данай Эвклидович.

– Пожалуйста, профессор, – торопливо, точно спохватившись, закивал Кукушкин, – буду только рад.

Тем временем дверь открылась, и в комнату, освещенную подслеповатым светом ламп-шаров, вошла худенькая девушка в джинсах и свитере. Под мышкой она с трудом удерживала несколько толстых книжек.

– Павел Борисович, можно? – осведомилась она.

– Давай, давай, Юля, проходи, – подозвал ее Кукушкин.

Девушка сгрузила книги на стол, за которым сидел пожилой профессор, присовокупив их к внушительной стопке уже лежавших там фолиантов, и, скрипнув старым рассохшимся стулом, присела напротив преподавателя, уставив на него опасливый взгляд серых глаз.

Сам же Кукушкин, взмахнув обеими руками, как будто хотел, чтобы гость разделил с ним трапезу, пригласил своего коллегу приступить к экзаменовке. Тот с готовностью подхватил ближайший стул и подсел к общему столу.

– Профессор Астахов, Юленька, вас поспрашивает, – пояснил Кукушкин девушке, которая от этого, как казалось, испугалась еще больше.

Поиграв немного желваками, словно разминаясь перед сложным артикуляционным упражнением, Данай Эвклидович задал студентке, в глазах которой отражался теперь уже полнейший ужас человека, приговоренного к смертной казни и переданного конвоирами в руки палача, свой первый вопрос:

– Скажите-ка мне, что вы вообще знаете о греческом пантеоне?

– Ну, – задумчиво протянула несчастная студентка, кусая нижнюю губу, а затем, собравшись, очевидно, с мыслями, заговорила почти нараспев: – На золотом троне на самой вершине седого Олимпа восседал Зевс Громовержец, владыка и бессмертных и смертных. Его супругой была величественная богиня Гера, покровительница брака…

– Так, так, – весьма оживившись, прервал ее Астахов, – очень хорошо, что вы заговорили о браке. А брак Зевса и Геры был удачным? Как вы считаете? Вас ничего в нем не смущает?

– Зевс был могуч и суров, – закатив глаза, точно желая отбить славу у Гомера, с завываниями заголосила студентка. – Однажды, когда Гера ослушалась его, он подвесил ее между небом и землей…

– Ладно, ладно, – вновь прервал ее Астахов, – эка невидаль. Сколько мужей подвешивают своих жен между небом и землей. Особенно, если выпьют. Вспомните лучше о другом: будучи женой Зевса, Гера доводилась ему еще и…

– Сестрой, – выпалила девушка, упершись измученным взглядом в огромный живот профессора Кукушкина.

– Правильно, – только что не захлопал в ладоши, как казалось, весьма обрадованный таким ответом Данай Эвклидович. – Кровосмешение получается.

– У него не было выбора, – вдруг огрызнулась девушка, явно почему-то симпатизирующая Громовержцу.

– Выбор-то был, – поправил ее Астахов. – Например, Афродита – дочь Урана и…

– Пены морской, – брезгливо поморщилась девушка, уже освоившись в ситуации, а потому осмелев. – Наверное, у Зевса была аллергия на морепродукты.

– Возможно, – хмыкнул питерский профессор. – Так или иначе, но, имея выбор, пусть даже и с перспективой регулярного приема противоаллергических препаратов, Зевс все же женился на своей родной сестре Гере. Давайте теперь поговорим об их детях. Общих, я имею в виду. Кого вы знаете?

– Гефеста, например, – после секундного замешательства выпалила явно вошедшая во вкус столь необычной сдачи зачета Юля, – бога огня, бога-кузнеца…

– Оставим в стороне его профессиональные достоинства, – махнул рукой Астахов. – Что можете сказать о его внешности?

– Урод, – не задумываясь, брякнула девушка, но затем поправилась, боясь, очевидно, вызвать неудовольствие преподавателей столь категоричной оценкой: – Он был хромой, некрасивый, мощный и коренастый выше пояса, но со слабыми ногами…

– Верно, – тут же обрадовано подхватил Астахов. – А не явилось ли его уродство, как вы точно заметили сначала, следствием того, что он был рожден от брака близких родственников?

– Ой! – только и смогла выдохнуть девушка, укоризненно поглядев на профессора.

– То-то и оно! – хмыкнул тот. – Кто еще был сыном Зевса и Геры?

– Арес, – уже предчувствуя недоброе, с несколько вопросительной интонацией выдавила из себя несчастная студентка.

– Правильно, – глаза Астахова блеснули. – Что можете сказать о нем? С точки зрения поведения, я имею в виду. С внешностью у него все было более или менее в порядке.

– Он был злобен, любил войну. Кровь и смерть доставляли ему радость… – загибая пальцы со следами пасты от шариковой ручки, начала перечислять девушка.

– Великолепно, – искренне обрадовался ее экзаменатор. – А теперь, с учетом все того же кровосмешения, сделайте вывод. Смелее, смелее, вы же изучали медицину и психологию.

– Поведение достаточно неадекватное, – опять почему-то воодушевилась студентка. – Излишняя кровожадность, жажда насилия. В общем, явные поведенческие девиации. Точнее сказать не могу. Но вполне возможно, что это связано с генетикой.

– Умница, – расхохотался Астахов, по-видимому, только и ждавший подобного ответа, – просто умница. Стоит ли после этого удивляться, что своих общих детей, рожденных, скажем мягко, от нехорошего брака, божественная царствующая чета не любила больше всех обитателей Олимпа? Помните, Гера даже пыталась убить младенца Гефеста, сбросив его с вершины? Отчего он, собственно говоря, и охромел. Ареса же Зевс все время называл самым ненавистным из всех своих детей…

– И он все время позволял Афине его обижать, – поддакнула студентка, решив, очевидно, перехватить инициативу и показать свои знания, чтобы не остаться без зачета. – Например, Афина направила удар героя Диомеда, и тот ранил бога войны своим медным копьем.

– Точно, было такое дело во время осады Трои, – закивал Кукушкин. – Без Афины старине Диомеду Арес явно был не по зубам…

Поймав на себе кинжальный взгляд своего более молодого коллеги, Кукушкин осекся.

– А теперь, – продолжил Астахов, – давайте вспомним о том – это опять-таки к вопросу, могла ли Гера быть счастлива в браке, – что вместе с ней, Зевсом и их общими детьми, с физическими, заметим попутно, и психическими отклонениями…

– Жертвами кровосмешения, – вставила твердо решившая получить зачет Юля.

– Жертвами кровосмешения, – согласился Астахов, вернувшись затем к прерванной мысли. – Вместе с ними на Олимпе жили дети Зевса от других женщин и богинь.

– Мне бы такое не понравилось, – поморщилась студентка.

– Давайте-ка сходу, кого можете вспомнить? – подзадорил ее Астахов.

– Близнецов Аполлона и Артемиду. Их матерью была Латона, – поняв, что для нее настал момент истины, который склонит мнение экзаменатора относительно ее знаний в ту или иную сторону, начала перечислять студентка. – Гермес был сыном Майи, Дионис – сыном Семелы. Ну и сама Афина, конечно. Уж вообще бог знает от кого. Она родилась из головы Зевса.

– Здорово, – восхитился Астахов. – Вот это знания! Павел Борисович, коллега, я вас прошу: поставьте скорее девушке зачет. И не сомневайся в том, что она его заслужила.

Кукушкин озадаченно взял в руки тут же услужливо подсунутую ему студенткой зачетку. Достав из кармана ручку, он пристроил серую книжицу на свободном от бесчисленных фолиантов краешке стола и почти машинально заполнил пустующую графу.

– Спасибо, Павел Борисович, огромное спасибо, – прижав зачетку к груди, пробормотала студентка.

Схватив в охапку так и не пригодившиеся ей тома, в которых древние поэты рассказывали о богах и послушных их воле героях, чьи имена благодаря этим самым поэтам стали достоянием вечности, она пулей выскользнула из плохо освещенной комнаты.

– Ну? – победоносно вскинув голову, многозначительно произнес Астахов.

– Лихо, – хихикнул Кукушкин. – Я готов признать, что отношения в сонме богов-олимпийцев были непростыми. Но свести всю античную литературу лишь к этому!

– Бросьте, коллега, – отмахнулся от него Астахов. – Литература должна быть живой. Знаете, я иногда чувствую какую-то сопричастность. Трудно объяснить. Но кажется порой, что оттолкнусь от земли и полечу.

– Как Гермес? – хмыкнул Кукушкин.

– Ага, как Гермес, – как-то по-мальчишески хихикнул Астахов.

– Так это корни в вас говорят, – развел руками старый профессор и добавил несколько смущенно: – Могу я полюбопытствовать: откуда у вас такая что ни на есть российская фамилия при столь, как я бы сказал, античных имени и отчестве?

– Да, корни, – задумчиво протянул Астахов, словно не расслышав вопроса своего собеседника, – по отцовской линии. Отца нет уже шесть лет. Или семь? Время быстро летит. Простите, вы насчет фамилии спрашивали? Тут темная история. Я и сам толком ничего не знаю. Фашисты, оккупация, НКВД, репрессии – там всего намешано предостаточно. Мои дед с бабкой жили в Мариуполе. И пропали без вести в войну, перед оккупацией. Греков тогда депортировали. Вывозили эшелонами в Среднюю Азию. Да только мои дед с бабкой, как я выяснил – отец-то мой во всю эту историю не очень вникал, – туда вроде и не приезжали. То есть из Мариуполя их вывезли, а в Фергану они не прибыли. Или бумаги затерялись. Да вместе с бабкой, дедкой и их дочкой – сестрой моего отца. А его самого спасло то, что мать оставила его в Мариуполе в русской семье. Он тогда младенцем был. Побоялась она везти малыша в теплушке через всю страну. А Астаховы его приютили. Отсюда и фамилия. Такие вот повороты судьбы.

– Да, всякое бывало тогда, – вздохнул Кукушкин, протирая стекла очков чистеньким платочком, что достал он из кармана.

– Вырастили, как родного сына, – продолжил Данай Эвклидович, – Николаем назвали. Он, собственно, так Николаем и звался всю жизнь. Это уж я себе отчество переправил в память о предках. Отец, повторюсь, семейными корнями не очень интересовался. Равно как и реликвией нашей семейной. Той самой античной пряжкой, о которой вам наверняка уже кто-нибудь рассказал. А отец мой – то ли не чувствовал он эту самую связь времен, то ли просто слишком поздно обо всем узнал.

Глава 3
Трудный разговор

– Сынок, зайди ко мне, – позвал седой мужчина.

Он сидел на диване в тесно заставленной комнате и вертел в руках какую-то коробочку.

– Чего, батя? – в дверях показался высокий смуглый молодой человек в футболке и полинялых тренировочных штанах.

– Поговорить надо, – словно через силу выдавливая слова, сказал мужчина.

– Батя, я на море хотел сбегать, – замотал головой молодой человек, – искупаться. Может, вечером, а?

– Вечером? – как будто даже с облегчением переспросил мужчина, но потом, вновь добавив нажим в голос, продолжил: – Нет, Коля, море от тебя никуда не денется. А я этот разговор давно откладывал. Удели уж мне немного времени.

– Да уж уделю, – добродушно фыркнул молодой человек, зайдя в комнату и присев рядом с отцом на диване. – Что случилось?

– Вот, смотри, – неловким движением мужчина открыл коробочку, которую держал в руках, достал из нее какой-то блестящий предмет и протянул сыну.

– Что это, брошка? – хмыкнул молодой человек, вертя в руках изогнутую дугой золотую вещицу.

– Пряжка, – буркнул мужчина, словно оттягивая дальнейшие объяснения и давая себе тем самым время собраться с мыслями, – мне так говорили.

– Работа классная, – снова хмыкнул молодой человек, разглядывая украшение, по выпуклой золотой дуге которого, взявшись за руки, бежали в бесконечном хороводе прекрасные юноши и девушки. – Это я тебе как профессионал говорю.

– Коля, да ты же у нас на литейщика учишься в институте, а не на ювелира, – расхохотался мужчина, который, похоже, рад был отвлечься еще хоть на пару минут от неизбежной и явно неприятной ему темы разговора.

– Я и говорю как литейщик, – тоже захохотал в ответ молодой человек. – Литье отличное, тонкое литье.

– Да, – вновь посерьезнев, согласился мужчина, – греческое. Античное. Говорят, эта пряжка принадлежала самому богу Гермесу.

– Чего? – вновь расхохотался молодой человек. – Это который летал на своих крылышках? Мы в школе проходили. Помню.

– Сандалии у него были крылатые, – как-то нехотя поправил юношу мужчина.

– Ах да, сандалии, – хмыкнул молодой человек. – Батя, какой Гермес? В прошлом году человек в космос полетел. Вот это сила! Ты бы лучше Юрию Алексеевичу Гагарину про своего Гермеса рассказал. Чтобы он посмеялся. Думаю, он на орбите никакого Гермеса не видел.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7