Роберт Холдсток.

Лес Мифаго. Лавондисс



скачать книгу бесплатно

– Энни Хайден.

– Стивен Хаксли. Прошу извинить за позднее предупреждение. Надеюсь, не причинил вам никаких неудобств.

– Ни в малейшей степени.

Ей было лет тридцать пять, скромно одетая: серая юбка и серый джемпер поверх доходящей до шеи белой блузки. В доме пахло полировкой и сыростью. Все комнаты были закрыты со стороны коридора – как я понимаю, защита против вторжения через окна. Она выглядела как женщина, при виде которой на ум невольно приходит эпитет «старая дева»; не хватало только кошек, возившихся около ее ног.

На самом деле Энни Хайден жила совсем по-другому. Она была замужем, но во время войны муж ушел от нее. И когда она ввела меня в темную скромную гостиную, я увидел мужчину примерно моего возраста, читающего газету. Он встал и был представлен как Джонатан Гарланд. Мы пожали друг другу руки.

– Если вы хотите поговорить без лишних ушей, я ненадолго покину вас, – сказал он и, не ожидая ответа, исчез в глубинах дома. Энни никак не объяснила его появление, но он жил в доме, никаких сомнений. Позже я заметил в ванной его бритву, лежавшую на низкой полочке.

Возможно, все это к делу не относится, но я внимательно вглядывался в миссис Хайден и ее положение. Мрачная и неустроенная, она не шла ни на какой дружеский контакт, и я не видел ни малейшей искры сочувствия, которая позволила бы мне легко расспросить ее. Она сделала мне чай, предложила печенье и молча сидела, пока я объяснял цель своего визита.

– Я никогда не встречала вашего отца, – наконец сказала она, – хотя я и знаю о нем. Он приезжал в Оксфорд несколько раз, но как раз тогда меня не было дома. Кстати, мой отец, натуралист, тоже бывал дома не так часто. Я была очень близка с ним. Он проводил очень много времени в поездках, и я волновалась за него.

– А вы помните, когда видели его в последний раз?

Она странно посмотрела на меня, что-то среднее между жалостью и гневом.

– Я хорошо помню тот день. Суббота. 13 апреля 1942 года. Тогда я жила на верхнем этаже. Мой муж… он уже ушел. Отец яростно заспорил с Джоном – моим братом – и внезапно ушел. Вот тогда я и видела его в последний раз. А Джон поехал за границу, на войну, и его убили. Я осталась одна…

Еще несколько осторожных вопросов, и я сложил вместе куски двойной трагедии. По какой-то причине Уинн-Джонс ушел из дома, разбив сердце Энни во второй раз. Терзаемая страданиями, она несколько лет жила как отшельник, и только когда война кончилась, опять начала участвовать в общественной жизни.

Молодой человек, живший с ней, принес свежий чайник, и я заметил, что они общались неподдельно тепло. Она не перестала чувствовать, хотя рана от двойной трагедии еще кровоточила.

Я подробно объяснил ей, что эти люди – наши отцы – работали вместе и что записи моего отца неполны. Не видела ли она отрывки из дневника или, может быть, письма и документы, не принадлежащие Уинн-Джонсу?

– Я вообще ничего не искала, мистер Хаксли, – тихо сказала она. – Кабинет отца остался точно в таком же виде, как в тот день, когда он ушел из него.

Вы вправе посчитать, что так поступали только во времена Диккенса, дело ваше. Однако это очень большой дом, и кабинет нам не нужен. Чистить и убирать его – лишние усилия, так что он закрыт и останется таким, пока отец не вернется и сам не приведет его в порядок.

– Могу я взглянуть на него?

– Пожалуйста. Мне он не интересен. И вы можете позаимствовать все, что найдете, если, конечно, сначала покажете мне.

Мы поднялись на второй этаж и прошли по темному коридору, где обои с цветочками отслаивались и висели рваными клочьями. Пыльные картины, тусклые репродукции Матисса и Пикассо, потертый ковер…

Кабинет находился в самом конце; комната выходила окнами на город. Через грязные шторы я увидел колокольню церкви Св. Марии. Вдоль стен стояло столько книг, что штукатурка над провисшими полками треснула. Стол был накрыт белым чехлом, как и вся остальная мебель, но на непокрытых книгах скопилась пыль толщиной в палец. Около одной из стен лежала беспорядочная груда карт, диаграмм и гравюр с растениями. Шкаф был забит под завязку стопками журналов и томами переплетенных писем. Какая противоположность тщательному порядку, царившему в кабинете отца! Я растерянно глядел на загроможденную вещами и книгами берлогу ученого, не зная, откуда начать искать.

Энни Хайден несколько минут глядела на меня, сузив усталые глаза за очками в роговой оправе, потом сказала: «Я ненадолго оставлю вас», – и я услышал, как она спускается вниз.

Я открывал ящики столов, листал книги, даже поднимал ковер в поисках тайника в половицах. Проверить каждый дюйм в комнате – титаническая работа, и через час я признался в поражении. Я не нашел не только тщательно спрятанных листков из дневника отца, но и дневника самого Уинн-Джонса. Вся моя добыча – странное оборудование, как будто сделанное Франкенштейном, «передний мостик», как называл его отец: наушники, ярды проволоки, тяжелые электрические батареи, быть может автомобильные, стробоскопические легкие диски, бутылки едких химикатов, снабженные этикетками. Вся эта груда находилась в большом деревянном ящике, накрытом портьерой. Я понажимал его планки и действительно нашел тайное отделение. Пустое.

Тихо, как только возможно, я прошел по всему дому, заглядывая в каждую комнату и пытаясь интуитивно понять, мог ли Уинн-Джонс устроить в ней тайник. И ни разу ничто не толкнуло меня. Всюду было одно и то же: запах влажных чехлов, гниющие книги – ужасная атмосфера имущества, которым не пользуются и за которым не ухаживают.

Я спустился вниз. Энни Хайден слабо улыбнулась.

– Нашли что-нибудь?

– Боюсь, что нет.

Она задумчиво кивнула и добавила:

– А что в точности вы ищете? Дневники?

– Наверно, ваш отец взял их с собой. Обычные годовые дневники. Я не нашел ни одного.

– Никогда не видела ничего похожего, – по-прежнему задумчиво сказала она. – И это действительно странно, уверяю вас.

– Он ничего не рассказывал вам о своей работе? – Я уселся в кресло.

Энни Хайден скрестила ноги и опустила на столик журнал.

– Рассказывал. Какую-то чушь о вымерших животных, якобы живущих в чаще леса. Вепри, волки, дикие медведи… – Она опять улыбнулась. – Кажется, он сам в это верил.

– Как и мой отец. Но его дневник испорчен, не хватает многих страниц. Я спросил себя, не спрятал ли он их. Быть может, вы получали его письма после исчезновения вашего отца?

– Я покажу вам. – Она встала и подошла к высокому простому шкафу, стоявшему в передней комнате, месте с суровой мебелью, загроможденной всякими безделушками и украшенной неплохими орнаментами.

Шкаф, как и его собрат наверху, был забит всякой всячиной – нераспакованными журналами и выпусками факультетских газет, плотно скатанными и запечатанными скотчем.

– Я сохранила их, бог знает почему. Возможно, на этой неделе я отнесу их в колледж. Нет никакого смысла хранить их здесь. Вот письма.

Позади журналов лежала груда писем, чуть ли не в ярд высотой, все открытые и прочитанные, несомненно, тоскующей дочерью.

– Может быть, здесь есть письма от вашего отца, не помню. – Она взяла груду и передала мне в руки.

Я отправился обратно в гостиную и битый час проверял почерк на конвертах. Ничего. От долгого сидения на одном месте у меня заломило спину, а от запаха плесени и сырости чуть не тошнило.

Больше я ничего не мог сделать. Часы на каминной полке громко тикали, в комнате висело тяжелое молчание, и я почувствовал, что засиделся. Я подошел к Энни Хайден и отдал ей страницу из одного из ранних дневников отца.

– Почерк достаточно узнаваемый. Если вы найдете какие-нибудь письма, дневники или просто листы… я вам буду очень благодарен.

– Буду рада помочь вам, мистер Хаксли. – Она проводила меня к парадной двери. По-прежнему шел дождь, и она помогла мне надеть тяжелый макинтош. Потом, колеблясь, странно посмотрела на меня. – Вы когда-нибудь видели моего отца?

– В середине тридцатых, когда был совсем мальчишкой. Но он никогда не говорил со мной или братом. Он приходил и вместе с отцом немедленно уходил в лес, на поиски мифических зверей…

– В Херефордшире. Там, где вы живете сейчас? – Она поглядела на меня с болью во взгляде. – Я не знала об этом. Никто из нас не знал. Когда-то давно, быть может как раз в середине тридцатых, он сильно изменился. Но я всегда оставалась близка к нему. Он доверял мне, верил в чувство, которое я питала к нему. Но никогда ничего не рассказывал, не объяснял. Мы были… близки. Просто близки. Я завидую каждому разу, когда вы видели его. Как бы я хотела видеть его в те мгновения, когда он делал то, что любил… с мифическими зверями или без них. Он отказался от семьи ради жизни, которую обожал.

– Как и мой отец, – мягко сказал я. – Моя мать умерла от разрыва сердца; брат и я были отрезаны от мира. Мира моего отца, я хотел сказать.

– Возможно, мы оба много потеряли.

Я улыбнулся.

– Вы больше, чем я. Но вы можете побывать у меня, в Оук Лодже, увидеть дневник и лес…

Она быстро тряхнула головой.

– Не думаю, что осмелюсь, мистер Хаксли. Но спасибо за предложение. Просто… просто я спрашивала себя, что вы можете сказать…

Она уже не могла говорить. Полутемный коридор, звук монотонного дождя, бьющего в грязное окно высоко над дверью… Тревога, казалось, сжигала ее изнутри и лилась наружу из широко распахнутых за очками глаз.

– Просто что? – помог ей я, и она, не думая и больше не колеблясь, спросила:

– Он там, в лесу?

Захваченный врасплох, я, тем не менее, понял, что она имела в виду.

– Возможно, – ответил я. А что еще я мог сказать? Разве мог я рассказать ей, что за опушкой леса, в самой чаще, находится огромное невероятное место, в существование которого невозможно поверить. – Вполне возможно.

Шесть

Из Оксфорда я уехал разочарованным, грязным и очень уставшим. И обратная дорога утомила меня еще больше: один поезд отменили, а за Уитни мой автобус попал в пробку и простоял полчаса. К счастью, дождь кончился, но низкое небо по-прежнему было угрожающим и отчетливо неприветливым, не таким, каким я бы хотел его видеть ранним летом.

Только к шести вечера я добрался до Оук Лоджа и тут же понял, что у меня гость: задняя дверь была широко распахнута, в кабинете горел свет. Я поспешил к дому, но около двери остановился и нервно оглянулся: быть может, рядом затаился воинственный роялист с ружьем или жаждущий крови мифаго. Нет, никого, значит, это Гуивеннет. Она силой открыла дверь, несколько раз ударив по ней древком копья, и содрала краску вокруг ручки. Внутри я уловил намек на ее запах, острый и едкий. Безусловно, ей надо почаще принимать ванну.

Я осторожно обошел все комнаты, окликая ее. В кабинете ее не было, но я не стал гасить свет. Кто-то задвигался наверху, я вздрогнул и выбежал в коридор.

– Гуивеннет?

– Боюсь, вы меня поймали, – послышался голос Гарри Китона, и он сам появился на верхней площадке лестницы и смущенно улыбнулся, пытаясь скрыть вину. – Извините меня. Но дверь была открыта.

– Я принял вас за кое-кого другого, – сказал я. – А в доме смотреть не на что.

Он спустился вниз, и мы пошли в гостиную.

– Кто-то был здесь, когда вы пришли?

– Да, но я не знаю кто. Я подошел к парадной двери и позвал вас; никто не ответил. Тогда я обошел дом сзади и обнаружил открытую дверь, странный запах внутри и это… – Он обвел рукой комнату: вся мебель в беспорядке, полки пусты, книги и артефакты разбросаны по полу. – У меня таких привычек нет, – сказал он, улыбаясь. – Кто-то пробежал по дому, когда я вошел в кабинет, но я не знаю кто. И я решил дождаться вас.

Мы привели комнату в порядок и уселись за столом. Похолодало, но я не хотел разводить огонь. Китон расслабился; когда он волновался, след от ожога явственно краснел, но сейчас он побледнел и стал менее заметен, хотя, разговаривая, Китон все равно нервно прикрывал его левой рукой. Он казался усталым, совсем не таким веселым и самоуверенным, как тогда, на аэродроме в Маклестоуне. На нем была гражданская одежда, очень помятая. И когда он садился к столу, я заметил набедренную кобуру с револьвером, висевшую на ремне.

– Я проявил фотографии, которые сделал во время полета, несколько дней назад. – Он вынул из кармана свернутый пакет, распрямил его, открыл и вытащил несколько снимков размером с журнальный лист. Я, откровенно говоря, почти забыл о том, что во время полета он постоянно снимал ландшафт под нами.

– Из-за шторма, с которым мы столкнулись, я не надеялся на успех, но, как оказалось, ошибся, – заметил Китон.

Он протянул мне фотографии, бросив на меня тревожный взгляд.

– У меня хорошая камера, с высокой разрешающей способностью. И отличная кодаковская пленка. Я сумел немного увеличить…

Он пристально наблюдал за мной, пока я разглядывал в основном неясные и расплывчатые снимки леса мифаго, хотя изредка попадались и сверхчеткие сцены.

На фотографиях главным образом оказались вершины деревьев и поляны, но я быстро понял, что именно его волнует и даже, возможно, возбуждает. На четвертом снимке, сделанном в то мгновение, когда самолет завалился на запад, камера, смотревшая вдоль лесной страны и немного вниз, запечатлела поляну и на ней обветшалую каменную постройку, поднимавшуюся на уровень листвы.

– Здание, – зачем-то сказал я, а Гарри Китон добавил:

– Вот, в увеличенном виде…

Хотя и более расплывчато, следующий лист показывал то же самое подробнее: здание с башней, поднимавшееся из лесной прогалины; вокруг несколько туманных фигур. Никаких подробностей, но ясно, что люди: белые и серые, намекающие на мужчин и женщин, сфотографированные во время обхода башни; две фигуры припали к земле, как будто собираясь взобраться наверх.

– Возможно, средневековая постройка, – задумчиво сказал Китон. – Лес разросся и отсек дороги…

Не такая романтичная, но значительно более вероятная версия: очередная викторианская глупость, каприз, постройка ни для чего. Однако их обычно строили на высоких холмах, чтобы с верхних этажей богатые, эксцентричные или просто скучающие владельцы могли видеть далекие окрестности.

Если то, что мы видели на фотографии, действительно было чьей-то дурацкой прихотью, то уж очень странной.

Я посмотрел следующий лист. Река, вьющаяся среди густо стоящих высоких деревьев, отражавшихся в ней. В двух местах, достаточно расплывчатых, вода сверкала, и река выглядела очень широкой. Говорливый ручей! Я не верил собственным глазам.

– Я увеличил и куски реки, – тихо сказал Китон, и, повернувшись к этим фотографиям, я понял, что вижу еще больше мифаго.

На фотографии я увидел пять фигур, вместе переходящих реку вброд там, где их увидела камера. Над головой они что-то держали, возможно, оружие или посохи. Видно было плохо, фигуры расплывались, как на фотографии озерного чудовища, которую я как-то видел: только намек на движение и форму.

И все-таки… Переходят вброд говорливый ручей!

Последняя фотография оказалась самой впечатляющей, по-своему. Я увидел на ней только лес. Только? Там было что-то еще, но в то время я не хотел даже гадать о природе сил и формаций, которые там можно было увидеть. Китон объяснил, что недодержал негатив. Простая ошибка, причину которой он так и не понял, и фотография показала спиральные завитки энергии, поднимавшиеся от всей лесной страны. Жуткие, волнующие, соблазнительные… Я насчитал двадцать похожих на торнадо, хотя и более тонких вихрей, узловатых и перекрученных, как бы высовывающихся из невидимой земли под собой.

Самые близкие вихри отчетливо тянулись к самолету и обвивали незваного гостя… чтобы выбросить его.

– Теперь я знаю, что это за лес, – сказал Китон, и я удивленно посмотрел на него. Он смотрел на меня с триумфом, смешанным, однако, с ужасом. Шрам на его лице вспыхнул, и он закусил губу, уголок которой тоже был обожжен; казалось, что все его лицо перекосилось. Он наклонился вперед и уперся ладонями в стол.

– Я искал его с тех пор, как война кончилась, – продолжал он. – За эти несколько дней я понял природу райхоупского леса. Я уже слышал истории о призрачном лесе в этой области… вот почему я обыскивал все графство.

– О призрачном лесе?

– Населенном призраками, – быстро сказал он. – Один такой я видел во Франции. Там, где меня подстрелили. У него был не такой мрачный вид, но в сущности они одинаковы.

Я попросил его рассказать подробнее. Он откинулся на спинку стула и, казалось, боялся говорить. Он вспоминал и глядел в никуда.

– Я запретил себе вспоминать об этом. Я много чего запретил себе…

– Но сейчас вы вспомнили.

– Да. Мы стояли недалеко от бельгийской границы. Я много летал, главным образом сбрасывая боеприпасы бойцам Сопротивления. И вот однажды, в сумерках, мой самолет подбросило в воздухе, как будто я попал в огромный смерч. – Он посмотрел на меня. – Вы знаете, что это такое.

Я кивнул, и он продолжил:

– Я не смог пролететь над тем лесом, совсем небольшим, хотя и пытался. Я сделал вираж и попробовал еще раз. И тот же свет на крыльях, как… как совсем недавно. Свет лился с крыльев на кабину. Меня начало бросать, словно лист. И лица, ниже меня. Как будто они плавали в листве. Как призраки, как облака. Разреженные. Ну, вы знаете, как выглядят призраки. Эти походили на облака, зацепившиеся за верхушки деревьев, движущиеся, волнуемые ветром… но лица!

– То есть в вас никто не стрелял, – сказал я, и он кивнул.

– Да. Конечно, в самолет что-то ударило, и я всегда говорил, что это был снайпер… ну, единственное разумное объяснение. – Он посмотрел на свои руки. – Один выстрел – или один удар – и самолет камнем полетел вниз, в лес. Я выбрался наружу, за мной Джон Шеклефорд. Из обломков. Нам чертовски повезло… ненадолго…

– И потом?

Он с подозрением посмотрел на меня.

– Потом… ничего. Я вышел из леса и, когда брел среди ферм, на меня наткнулся немецкий патруль. Остаток войны я провел за колючей проволокой.

– Вы что-нибудь видели в лесу? Пока бродили там?

Он заколебался, но потом все-таки ответил с оттенком раздражения:

– Я же сказал, старина, ничего.

По какой-то причине он не хотел рассказывать о том, что с ним произошло после падения. Быть может, его унижало то, что его самолет сбили при странных обстоятельствах, а он сам попал в плен.

– Но этот лес, райхоупский, вы сказали, что он такой же.

– Те же самые лица, но еще ближе…

– Я не видел их, – с удивлением сказал я.

– Плохо смотрели. Это лес призраков. Точно такой же. Да они и вас посещают. Ну, скажите мне, что я прав!

– Зачем мне говорить вам то, что вы и так знаете.

Он пристально поглядел на меня; его растрепанные роскошные волосы спадали на лоб, и он казался совсем мальчишкой: возбужденным, испуганным или, может быть, полным плохих предчувствий.

– Я бы хотел увидеть лес изнутри, – прошептал он.

– Тебе не попасть туда, – сказал я, внезапно переходя на «ты». – Я знаю. Я пытался.

– Не понимаю.

– Лес завернет тебя. Он защищает себя… Черт побери, парень, ты сам все знаешь. Ты будешь бродить там часами и ходить по кругу. Мой отец, да, он нашел дорогу внутрь. И Кристиан.

– Твой брат.

– Он самый. Он и сейчас там, уже девять месяцев. Наверно, он нашел дорогу среди вихрей.

Китон не успел раскрыть рот, как мы оба вздрогнули, услышав шорох за кухней, и оба одновременно приложили палец к губам. Как будто кто-то осторожно открыл заднюю дверь.

Я указал на пояс Китона.

– Доставай револьвер, и если появится лицо, не обрамленное роскошными рыжими волосами… тогда стреляй, предупредительно, в потолок.

Китон быстро и почти бесшумно выхватил револьвер. Стандартный «Смит-Вессон», 38-й калибр. Он легко взвел курок, скользнул взглядом по стволу и поднял оружие вверх. Я посмотрел на вход из кухни; в следующее мгновение там появилась Гуивеннет и медленно вошла в гостиную. Она посмотрела на Китона, потом на меня, на ее лице появился вопрос: «Кто это?»

– Бог мой, – выдохнул Китон, его напряженный взгляд просветлел. Он опустил руку и сунул оружие обратно в кобуру, не отводя взгляда от девушки. Гуивеннет подошла ко мне, положила руку на плечо (почти покровительственно) и стала внимательно разглядывать обожженного летчика. Потом хихикнула и осторожно коснулась его лица. Наверно, ее заинтересовали ужасные следы происшествия, случившегося с Китоном. Она что-то сказала; слишком быстро, я не понял.

– Вы потрясающе прекрасны, – сказал Китон. – Меня зовут Гарри Китон. Извините, у меня перехватило дыхание, и я забыл о хороших манерах. – Он встал и подошел к Гуивеннет, которая отодвинулась от него и крепче вцепилась мне в плечо. Китон взглянул на меня. – Иностранка? Не понимает по-английски?

– По-английски? Нет. Но она говорит на каком-то очень старом языке этой страны. Твои слова она точно не поняла.

Внезапно Гуивеннет потянулась и поцеловала меня в затылок. И опять я почувствовал, что это собственнический, покровительственный жест, и не понимал почему. Но мне понравилось. Я думаю, что если бы мог краснеть, как Китон, то вспыхнул бы еще ярче. Я нежно положил свою руку на ее, на мгновение наши пальцы переплелись, и мы безошибочно понимали друг друга. «Доброй ночи, Стивен», – сказала она со странным сильным акцентом, однако выговаривая слова потрясающе ясно. Ее карие глаза лучились гордостью и озорством. «Добрый вечер, Гуивеннет», – поправил ее я, она сделала разочарованную гримаску и повернулась к Китону. «Добрый вечер…» – Она хихикнула и замолчала; она забыла его имя.

Китон напомнил ей, и она сказала его вслух, подняла правую руку, ладонью к нему, потом приложила ладонь к груди. Китон повторил ее жест и поклонился; потом они оба рассмеялись.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13