Роберт Холдсток.

Лес Мифаго. Лавондисс



скачать книгу бесплатно

Потом Гуивеннет опять повернулась ко мне и уселась на корточки рядом со мной, поставив копье между ног; оно вызывающе поднималось вверх, неуместное, почти неприличное. Слишком короткая туника задралась, и ее тело, молодое и гибкое, оказалось настолько прекрасным, что такой неопытный человек, как я, не мог остаться спокойным. Она коснулась узким пальцем моего носа и улыбнулась, поняв, какие мысли бродят за покрасневшим лицом.

– Кунингабах, – сказала она предупреждающе. И добавила: – Еда. Готовить. Гуивеннет. Еда.

– Еда? – повторил я. – Ты хочешь есть?

Я коснулся своей груди, и Гуивеннет быстро покачала головой и коснулась своего упругого живота.

– Еда.

– А! Еда, – повторил я, ткнув пальцем в нее.

Она хотела приготовить еду. Теперь я понял.

– Еда! – с улыбкой согласилась она. Китон облизал губы.

– Еда, – неуверенно сказал я, спрашивая себя, что понимает Гуивеннет под мясом. Но… как? Я был не против, если не надо будет пробовать. Я пожал плечами и согласился. – Почему нет?

– Могу я остаться… посмотреть? – спросил Китон.

– Конечно, – сказал я.

Гуивеннет встала и коснулась пальцем своей ноздри. («У тебя должны быть запасы», – казалось, хотела сказать она.) Потом прошлась по кухне, постучав по каждой кастрюле и сковородке, и вышла наружу. И я услышал, очень быстро, зловещий свист топора и противный звук ломающихся костей.

– Быть может, я чересчур нахален, – сказал Китон; он сидел в кресле, так и не сняв пальто, – и навязчив. Но у фермеров всегда есть такие великолепные запасы еды. Я заплачу, если ты не против.

Я улыбнулся.

– Я тебе сам заплачу… только не рассказывай никому об этом. Мне не слишком хочется тебе об этом говорить, но моя сегодняшняя кухарка никогда даже не слышала о беконе или традиционной печенке. Скорее всего, она собирается поджарить мясо дикого вепря.

Китон, естественно, нахмурился:

– Вепря? Они вымерли.

– Да, но не в райхоупском лесу. И не вепри. Как тебе понравится бедро медведя, фаршированное волчьей поджелудочной железой?

– Совсем не понравится, – ответил летчик. – Ты шутишь?

– Однажды я приготовил для нее суп с овощами. Она сочла его отвратительным. Мне даже страшно подумать, что она считает нормальной едой…

Я осторожно подошел к двери на кухню и заглянул внутрь. Похоже, она готовила что-то значительно менее претенциозное, чем медвежатина. Стол в кухне был залит кровью, как и ее пальцы, и она иногда их облизывала, так же легко, как я мог бы слизать мед или соус. Длинный тонкий зверь. Кролик или заяц. Она вскипятила воду, порубила овощи, довольно грубо, и сейчас, слизнув жидкость, текшую с ее ладоней, проверяла банку с солью «Сакса». В конце концов получилось довольно вкусное, хотя и не слишком привлекательно выглядевшее блюдо. Она подала всю тушу, вместе с головой, только расколола череп, чтобы приготовить мозги. Их она выковыряла ножом и аккуратно разделила на три части.

Китон вежливо отказался от своей доли, но на его лице появилось что-то вроде смешной паники.

Гуивеннет ела пальцами, используя свой короткий нож для разделки кролика, оказавшегося на удивление мясистым. Поначалу она презрительно забраковала вилки, обозвав их «Р’ваммис», но потом попробовала одну и нашла ее удобной.

* * *

Вечер был холодным, и Гуивеннет подложила в камин маленькое березовое полено.

Гостиная казалась отгороженной от всего мира и уютной. Она сидела, сложив ноги перед каминной решеткой, и глядела на пламя. Китон остался у стола, поглядывая то на фотографии, то на странную девушку. Я сидел на полу, опираясь спиной о кресло и вытянув ноги к Гуивеннет.

Какое-то время спустя она опустилась на локти, легла ко мне на колени и, протянув правую руку, нежно коснулась моей щиколотки. Отблески огня играли на ее волосах и коже, заставляя их светиться. Она глубоко задумалась и казалась подавленной.

– Как ты вернешься на свой аэродром? – спросил я Китона. Мой вопрос прервал ее задумчивое настроение; она села и с серьезным лицом поглядела на меня почти печальными глазами. Китон встал и снял пальто со спинки стула:

– Да, уже поздно…

Я смутился:

– О, извини, я ни на что не намекал. Ты можешь остаться, в доме полно спален.

Он странно улыбнулся и посмотрел на девушку.

– В следующий раз я поймаю тебя на предложении. Но завтра мне надо очень рано вставать.

– Но как ты вернешься?

– Так же, как и приехал. На мотоцикле. Я поставил его в сарае, из-за дождя.

Я проводил его до двери. Прощаясь, он посмотрел на край леса:

– Однажды я вернусь. Надеюсь, ты не против… Я должен вернуться.

– В любое время, – сказал я. Спустя несколько минут взревел мотоцикл. Гуивеннет подпрыгнула и недоуменно посмотрела на меня с молчаливым вопросом в глазах. Я улыбнулся и сказал, что это всего-навсего повозка Китона. Спустя еще несколько секунд жужжание мотоцикла исчезло вдали, и Гуивеннет расслабилась.

Семь

В тот вечер мы оба ощущали близость друг другу, и это сильно подействовало на меня. Мое сердце билось как сумасшедшее, лицо стало багровым, во мне бродили несдержанные мальчишеские мысли. Одно присутствие девушки, ее красота и сила, видимая печаль и то, как она спокойно сидела на полу рядом со мной – все вместе погрузило меня в хаос эмоций. Мне так хотелось протянуть к ней руки, схватить за плечи и поцеловать, что пришлось вцепиться в ручки кресла и запретить ногам двигаться по ковру.

Она, конечно, знала о моем замешательстве. Она слегка улыбалась, неопределенно поглядывала на меня, а потом опять глядела на огонь. Чуть позже она откинулась назад и оперлась о мои ноги. Я нерешительно коснулся ее волос, потом более уверенно. Она не сопротивлялась. Я погладил ее лицо, провел пальцами по ершистым завиткам рыжих волос и решил, что мое сердце сейчас взорвется.

Откровенно говоря, я думал, что этой ночью она будет спать со мной, но ближе к полуночи она ускользнула, без слова и взгляда. Огонь погас, в комнате было холодно. Возможно, она спала, опираясь на мои ноги, не знаю. Но ноги затекли – несколько часов я не шевелил ими, опасаясь потревожить ее любым другим движением, кроме самых нежных. И вот, внезапно, она встала, надела пояс, взяла оружие и вышла из дома. Я же остался сидеть и только ранним утром накрылся, как одеялом, тяжелой скатертью.


На следующий день она вернулась, в полдень. И вела себя робко и холодно, не встречаясь со мной взглядом и не отвечая на мои вопросы. Я занялся хозяйством: дом (то есть уборка) и еще надо было починить заднюю дверь. Не та работа, которую я люблю, но мне не хотелось ходить по пятам за Гуивеннет, которая бродила из комнаты в комнату, погруженная в свои мысли.

– Ты голодна? – позже спросил я ее. Она улыбнулась, отвернулась от окна в моей спальне и посмотрела на меня.

– Я голодна, – сказала она, четко выговаривая слова, хотя и со смешным акцентом.

– Ты быстро учишь наш язык, – сказал я с преувеличенным энтузиазмом, но это она не поняла.

На этот раз, без моих уговоров, она сама залезла в ванну и несколько минут плескалась в холодной воде, сжимая в руке кусок мыла «Лайфбой» и ведя неслышный разговор сама с собой; иногда она хихикала. А потом даже съела холодный салат с ветчиной, который я приготовил.

Но было что-то еще, плохое, чего я не мог понять, имея так мало опыта общения с женщинами. Я чувствовал, что она хорошо понимает меня и нуждается во мне. Но что-то удерживало ее.

Вечером она, странствуя по дому и роясь в шкафах, вытащила из одного из них старую одежду Кристиана. Она тут же сбросила тунику, натянула белую рубашку без воротника, посмеиваясь над собой, и какое-то время стояла, широко раскинув руки. Рубашка была слишком велика для нее и доходила ей до середины бедер; рукава болтались. Я подвернул ей рукава, и она захлопала руками, как птица, счастливо смеясь. Она опять порылась в шкафу и вытащила серые короткие штаны. Мы закололи их так, чтобы они доходили ей до щиколоток, и стянули на талии поясом от халата.

И даже в такой малоподходящей ей одежде она чувствовала себя удобно. Она выглядела как ребенок, потерявшийся в раздутом костюме клоуна, но как она могла судить о таких вещах? И, не заботясь о своей внешности, она была счастлива. По всей видимости, она решила, что надела мою одежду: таким образом она надеялась стать ближе ко мне.

В тот день вечер выдался теплым, как и положено летом, и мы гуляли вокруг дома, освещенные слабым сумеречным светом. Она заинтересовалась молодыми деревьями, которые окружили дом и теснились по лужайкам за кабинетом. Она петляла среди юных дубков, разрешая рукам резвиться на гибких стволах, сгибать их, дергать их и прикасаться к крошечным новым почкам. Я шел за ней следом, глядя, как вечерний ветерок раздувает слишком большую рубашку и играет ее невероятными волосами.

Она дважды обошла дом, идя чуть ли не строевым шагом. Я не мог даже представить себе, зачем это ей, но, идя вокруг заднего двора, она чуть ли не с тоской посмотрела на лес. И что-то сказала очень разочарованным тоном.

Я мгновенно все понял.

– Ты кого-то ждешь. Он придет из леса, за тобой. Так? Ты ждешь!

И в то же мгновение меня осенило: Кристиан! Ужасная мысль!

Меня охватил жар. И вот тогда, впервые, я понял, что мне ненавистна даже мысль о возвращении Кристиана. Желание, которое многие месяцы не выходило у меня из головы, стало легко выполнимым и жестоким, вроде уничтожения выводка котят. Мысль о брате по-прежнему вызывала во мне боль, но не потому, что я нуждался в нем или горевал о его исчезновении. Но он искал Гуивеннет, и эта замечательная девушка, меланхолическое дитя-воительница, тосковала по нему, в свой черед.

Она была совсем не моя. И хотела не меня. А моего старшего родича, человека, который сформировал ее ум.

И тут через эти злые мысли пробилось воспоминание: Гуивеннет плюет на пол и произносит имя Кристиана с величайшим презрением. Было ли это презрение того, чью любовь отвергли? Или, быть может, прошло время и презрение смягчилось?

Нет, решил я. И моя паника улеглась. Она боялась Криса, и не любовь заставляла ее так яростно упоминать его.

Мы вернулись в дом, сели за стол, и Гуивеннет, пристально глядя на меня, начала рассказывать, иллюстрируя жестами непонятную речь. Она употребляла удивительно много английских слов, но я все равно не понял историю, которую она рассказала мне. Вскоре она устала, на ее лицо набежала тень разочарования, и, мрачно улыбнувшись, она поняла, что слова бесполезны. Тогда она жестом дала понять, что теперь говорить должен я.

Около часа я рассказывал ей о своем детстве, о семье, когда-то жившей в Оук Лодже, о войне и моей первой любви. Я тоже отчаянно объяснял слова жестами, преувеличенно крепко сжимал в объятиях невидимых людей, стрелял из вымышленной винтовки, пальцами правой руки охотился на свою левую и имитировал первый поцелуй. Чистый Чаплин, и Гуивеннет хихикала и громко смеялась, комментировала и одобряла, поражалась и не верила. Вот так мы общались, но не словами. Я считал, что она поняла все, что я рассказал ей, и теперь знает мою предшествующую жизнь. И, казалось, она заинтересовалась, когда я рассказывал о ребенке Кристиане, но помрачнела, когда я сказал, что он исчез в лесу.

Наконец я спросил ее:

– Ты понимаешь меня?

Она улыбнулась и пожала плечами.

– Понимать говорить. Немного. Ты говорить. Я говорить. Немного. – Она опять пожала плечами. – В лес. Говорить. – Она загнула пальцы, пытаясь объяснить свою мысль.

– Много? Много языков?

– Да, – сказала она. – Много языков. Некоторые понимать. Некоторые… – Она тряхнула головой и скрестила открытые ладони, ясный отрицательный жест.

Отец писал в дневнике, что мифаго могут выучить язык их создателя намного быстрее, чем наоборот. Было так жутко видеть и слышать, с какой скоростью Гуивеннет овладевает английским, отвлеченными идеями и уже понимает почти все, что я говорил ей.

Часы из розового дерева прозвенели одиннадцать. Мы молча смотрели на каминную полку, и, когда нежные звуки растаяли, я сосчитал от одного до одиннадцати. Гуивеннет ответила на своем языке. Мы уставились друг на друга. Это был долгий вечер, и я устал; горло болело, во рту пересохло, глаза жгло от пыли или каминного пепла. Мне нужно было поспать, но мне не хотелось расставаться с девушкой. Я боялся, что она уйдет в страну леса и больше не вернется. Сегодня я все утро ходил взад и вперед по дому, ожидая ее. Я все больше и больше нуждался в ней.

Я постучал пальцами по столу.

– Стол, – сказал я, и она сказала что-то вроде «доска».

– Устал, – сказал я, склонил голову набок и сделал вид, что храплю. Она улыбнулась и кивнула, потерла руками карие глаза и быстро замигала.

– Чусуг, – сказала она и добавила, по-английски: – Гуивеннет устала.

– Я иду спать. Ты остаешься?

Я встал и взял ее руку своей. Она заколебалась, потом протянула вторую руку и ласково сжала кончики моих пальцев. Но, не вставая, поглядела на меня и медленно покачала головой.

Потом подарила мне воздушный поцелуй, содрала со стола скатерть – как я прошлой ночью – и переместилась на пол к умершему огню. Свернувшись клубочком, как зверь, она мгновенно заснула.

Я поднялся в спальню, к моей холодной кровати, и лежал без сна больше часа, разочарованный и все-таки торжествующий: впервые она осталась на ночь в моем доме.

Прогресс, что ни говори!


И той же ночью природа вторглась в Оук Лодж, страшно и впечатляюще.

Я спал беспокойно, по моим снам бродила девушка, спавшая на полу около камина; она ходила среди неестественных дубков, окруживших дом, ее рубашка развевалась, а руки гладили нежные стволы, высотой в рост человека. Мне казалось, что корни пронзают землю под домом, заставляя старое здание скрипеть и раскачиваться. Быть может, таким образом я предвидел то, что произошло в самую глухую часть ночи, в два часа.

Я проснулся от странного звука, как будто главные балки дома гнулись, коробились и раскалывались. В первое мгновение я решил, что все еще сплю и мне снится очередной ночной кошмар. И только потом сообразил, что весь дом трясется, а бук за моим окном раскачивается так, словно вдруг налетел ураган. Внизу закричала Гуивеннет; я схватил халат и бросился вниз по лестнице.

Из кабинета дул странный холодный ветер. Гуивеннет стояла в дверном проеме, тонкая фигурка в мятой одежде. Шум начал затихать, и тут я почувствовал сильный едкий запах грязи и земли. Я осторожно прошел через набитую всякой дрянью гостиную и включил свет.

Взломав пол, в кабинет ворвался дубовый лес и расположился на стенах и потолке. Стол разлетелся на куски; узловатые деревянные пальцы пронзили двери и стены шкафов. Я не мог сказать, было ли там одно дерево или несколько; возможно, это было вообще не дерево, но отросток леса, предназначенный поглощать хлипкие строения, сделанные человеком.

В комнате пахло грязью и лесом. Ветки, обрамлявшие потолок, дрожали; с темных сучковатых стволов, пронзивших пол в восьми местах, еще падали маленькие комья земли.

Гуивеннет вошла в темную лесную клетку и погладила одну из дрожащих веток. Мне показалось, что в то же мгновение вся комната содрогнулась, и тут же дом наполнило ощущение спокойствия. Как будто… как будто лесная страна захватила Лодж, сделала его частью своей ауры; напряжение и необходимость в обладании исчезли.

Свет в кабинете больше не горел. Все еще потрясенный до глубины души, я – вслед за Гуивеннет – вошел в темную странную комнату, чтобы спасти дневник отца из погибшего стола. Я стал вытаскивать том из ящика, и – клянусь! – ветка дуба изогнулась и ударила меня по пальцам. За мной следили и меня наказали. В комнате было холодно. Земля падала мне на голову, разбивалась на маленькие куски и валилась на пол; она жглась, если я наступал на нее босыми ногами.

Вся комната шелестела и шепталась. За еще целыми французскими окнами толпились молодые дубки, уже выше меня ростом; мне показалось, что их стало намного больше.


На следующее утро, когда, пошатываясь, я спускался по лестнице, проспав несколько часов тревожно-кошмарным сном, выяснилось, что уже почти десять, снаружи ветрено, а небо угрожает дождем. Скатерть по-прежнему лежала около камина, а из кухни доносился шум – моя гостья еще не ушла.

Гуивеннет радостно улыбнулась мне и приветствовала фразой на своем бритонском языке. «Хорошо. Есть», – коротко перевела она. Она нашла коробку с овсяными хлопьями «Квакер оутс» и сделала что-то вроде каши с водой и медом. Сейчас она засовывала ее в рот двумя пальцами. Взяв коробку в руку, она уставилась на нарисованного на этикетке квакера, одетого в черное, и засмеялась.

– Мейворос, – сказала она, указывая на густую похлебку, и энергично кивнула. – Хорошо.

Она нашла что-то, напомнившее ей о доме. Я открыл коробку – она была почти пуста.

Что-то снаружи привлекло ее внимание, и она быстро скользнула во двор через заднюю дверь. Я пошел за ней, распознав звук лошади, скачущей легким галопом по соседнему лугу.

Всадница подъехала к воротам, открыла их и пинком направила свою маленькую кобылу в сад. Гуивеннет глядела на юную девушку с интересом и изумлением.

Не мифаго. Старшая дочь Райхоупов, Фиона Райхоуп, неприятная девушка, походившая на все самые худшие карикатуры на высший класс: слабая челюсть, тупой взгляд, самоуверенная и плохо образованная. К тому же блондинка, веснушчатая и очень некрасивая. Ее интересовали только две вещи: верховая езда и охота, которую я считал личным оскорблением.

Она заносчиво и высокомерно посмотрела на Гуивеннет, скорее ревниво, чем с любопытством. Одетая в джодпуры[16]16
  Джодпуры – разновидность брюк, схожих с шароварами, просторные на бедрах и сужающиеся к голеням. Их название происходит от одноименного индийского города, где их в начале XX в. повсеместно использовали наездники в качестве спортивной одежды для игры в конное поло. (Прим. перев.)


[Закрыть]
и черную куртку для верховой езды, она – в моих глазах – ничем не отличалась от сходящих с ума от лошадей дебютанток, которые регулярно прыгали через старые бочки и изгороди на местном ипподроме.

– Письмо для вас. Послано в особняк.

После чего она передала мне пухлый конверт, развернула кобылу и поскакала обратно. Ворота она не закрыла. И не потрудилась слезть с лошади. Очень невежливо! Каждая секунда ее пребывания на моей территории оскорбляла меня, и я решил не благодарить ее. Гуивеннет осталась смотреть, как она уезжает, а я вошел в дом и открыл узкий пакет.

От Энни Хайден. Короткое и простое письмо:

Дорогой мистер Хаксли.

Я думаю, что нашла листы, ради которых вы приезжали в Оксфорд. Они находились в одном из выпусков «Археологического журнала». И, безусловно, они написаны почерком вашего отца. Мне кажется, что он спрятал их там и послал моему отцу собственный экземпляр. В некотором смысле вы сами нашли их, потому что я бы не послала всю эту груду журналов в университет, если бы вы не приехали. Добрый библиотекарь нашел эти листы и послал их обратно. Я добавила еще немного писем, которые, возможно, вас заинтересуют.

Искренне ваша, Энни Хайден.

В том же конверте находились шесть сложенных страниц из дневника, шесть страниц, которые отец хотел спрятать от Кристиана, шесть страниц, на которых он писал об отношениях с Гуивеннет и о том, как преодолеть внешнюю защиту первобытного леса…

Восемь

Май, 1942

Встречи с речным племенем, шамига, с примитивной формой Артура и рыцарем, прямо из Мэлори. Этот последний весьма опасен. Смотрел турнир, самый настоящий, в старом духе, сумасшедшее сражение на лесной поляне: десять рыцарей, все сражаются в полном молчании, только оружие звенит. Победитель торжественно объехал поляну, все остальные молча уехали. Замечательно выглядящий человек в блестящих доспехах и пурпурном плаще. На лошади накидка и шелковая сбруя. Я не смог идентифицировать его в терминах легенд, но он немного поговорил со мной, и я узнал язык: среднефранцузский.

Эти я перечислил, но были и еще, более важные, в Камбарахе, поселении-крепости. Я провел в нем около сорока дней, а дома меня не было две недели! Узнал кое-что новое о Гуивеннет. Деревня, обнесенная частоколом, сама по себе легенда; она прячется в далекой горной долине, и там живет чистый народ, старые жители этой земли. Захватчики ее так и не нашли. Сильные устойчивые мифы на протяжении многих столетий; и вот что поражает меня с тех пор, как я живу с мифаго: сама деревня и все ее жители созданы из подсознания расы. Как бы то ни было, это самый величественный из всех лесных ландшафтов.

Язык выучил легко, потому что он близок к бритонскому девушки, и узнал отдельные фрагменты ее легенды, хотя вся история еще не полна. Она должна закончиться трагедией, я уверен. Глубоко взволнован историей. Теперь многие из разговоров с Г. и ее странные навязчивые идеи стали мне более понятны. В момент создания ей было 16–17 лет, то есть тот возраст, когда воспоминания становятся важны, но в деревне еще помнят историю ее рождения.

Вот та часть темной истории Гуивеннет, которую я узнал:


Это произошло тогда, когда легионы с востока только что вторглись в нашу землю.

В крепости Дан Эмрис жили две сестры, дочери великого полководца, Мортида, который состарился, ослаб и предпочитал жить в мире. Обе дочери были прекраснее всех на свете. Они родились одновременно, за день до праздника бога солнца Луга. И различить их можно было только потому, что Диердра носила цветок вереска на правой груди, а Риатан дикую розу – на левой. И вот Риатан полюбила командира римского отряда, стоявшего в соседней крепости, Каэрвент. Она пошла жить к нему, и тогда установился мир между захватчиками и племенем Дан Эмрис. Но Риатан оказалась бесплодной, и ее зависть и ненависть стали расти, пока ее лицо не стало как из железа.

А Диердра полюбила сына жестокого воина, погибшего в сражении против римлян. Сына звали Передур, и племя изгнало его, ибо восстал он против отца Диердры. Вместе с девятью воинами жил он в диких лесах, в каменном ущелье, в которое боялся забегать даже заяц. По ночам Передур приходил на опушку леса и звал Диердру, подражая воркованию голубя. Диердра выходила к нему, и со временем она зачала ребенка.

Пришло время родов, и великий друид, Катабах, объявил, что она родит девочку, которую необходимо назвать Гуивеннет, что означает «дитя земли». Но Риатан послала солдат в Дан, Диердру забрали у отца и против ее воли поселили внутри деревянного палисада римской крепости. Забрали и четырех воинов из Дана, и самого Мортида, и ему пришлось согласиться, что ребенка будет воспитывать Риатан. Диердра была такой слабой, что не могла даже плакать, и Риатан молча поклялась: ее сестра умрет, как только родит ребенка.

Передур, теряя надежду, следил за всеми этими событиями с края леса. Его девять воинов плакали вместе с ним, но никто не мог утешить его. За ночь они дважды атаковали крепость, но римское оружие оказалось сильнее жестокости воинов. И каждый раз он слышал голос Диердры: «Быстрее. Спаси мое дитя».

За каменным ущельем, там, где рос самый темный лес, стояло дерево, старое, как сама земля, и круглое и высокое, как крепость. Передур знал, что там живет Джагад, вечная, как камень, по которому он поднимался на горные перевалы. Джагад осталась его единственной надеждой, ибо она одна могла управлять путями событий не только в лесах, но и на морях, и в воздухе. Она была из старых времен, и никакой захватчик не мог даже подойти к ней. Она знала дороги людей со времени Наблюдения, когда еще никто не умел говорить.

Вот как Передур нашел Джагад.

Сначала он нашел долину, где рос дикий чертополох и ни одно молодое дерево не поднималось выше его лодыжек. Вокруг стоял лес, высокий и молчаливый. Ни одно дерево не упало и не умерло, образуя эту поляну. Такое могла сделать только Джагад. Девять воинов встали кругом, спинами к Передуру. Они держали прутики ореха, терновника и дуба. Передур убил волка и его кровью полил землю, нарисовав круг вокруг девяти. Голову волка он поставил на севере. И вонзил свой меч в землю на запад от круга воинов. На восток он положил кинжал, а сам встал на юге, внутри кольца, и воззвал к Джагад.

Так все происходило в те дни, до того, как пришли священники, и самым важным был круг, который связывал просителя со временем и землей.

Семь раз воззвал Передур к Джагад.

И в первый раз он увидел только птиц, слетевших с деревьев, хотя эти птицы – вороны, воробьи и ястребы – были велики, как лошади.

Во второй раз из леса выбежали зайцы и лисы, обежали вокруг круга и умчались на запад.

В третий раз из чащи выбежали дикие вепри, и каждый был выше человека, но круг удержал их, хотя Осри вонзил копье в самого маленького – для еды – и через год заплатил за кощунство.

На четвертый призыв из подлеска вышли олени в сопровождении ланей, и каждый раз, когда их копыта касались земли, лесная страна вздрагивала и круг сотрясался. Глаза оленей сияли, пронзая ночь. Гуллаук накинул браслет на рог одного из них, объявляя его своей собственностью, и через год был призван к ответу за свой поступок.

Передур позвал в пятый раз, и поляна осталась тихой, хотя где-то, за пределами зрения, задвигались фигуры. А потом из леса хлынули люди на лошадях. Рядом с черными, как смерть, лошадьми бежали дюжины огромных серых собак. Беззвучный ветер набросился на плащи, все факелы погасли. С громкими криками дикая охота двадцать раз обежала девятерых; их глаза сияли. По лесам Передура не ходили люди, но здесь собрались охотники из прошлых времен и времен, которые еще не пришли, и все они охраняли Джагад.

На шестой и седьмой призыв появилась сама Джагад, идя вослед всадникам и собакам. Земля открылась, распахнулись ворота, отделяющие нижний мир от нашего, и через них шагнула Джагад, высокая безликая фигура, завернутая в темные одежды, с серебряными и железными браслетами на запястьях и щиколотках. Падшая дочь Земли и Луны, отвратительная и ненавистная, Джагад предстала перед Передуром и девятью; в пустоте ее лица появилась тихая улыбка, и их уши услышали язвительный смех.

Но и Джагад не смогла прорвать круг Года и Земли, не смогла вытащить Передура из того места и времени и утащить его в дикий лес, где он был бы на ее милости. Трижды она обошла круг, останавливаясь только около Осри и Гуллаука, и они поняли, что, убив вепря и присвоив себе оленя, обрекли себя на смерть. Но их время пришло через год, и это совсем другой рассказ.

И тогда Передур рассказал Джагад о своей беде, о любви к Диердре, о ревности ее сестры и об угрозе ребенку; и попросил о помощи.

– Я заберу ребенка, – сказала Джагад, но Передур не согласился.

– Я заберу мать, – сказала Джагад, и Передур опять ответил, что нет.

– Тогда я заберу одного из десяти, – сказала Джагад и дала им корзину с орехами. Все воины – и сам Передур – взяли орехи и съели их, и никто не знал, кто из них пойдет к Джагад.

– Вы будете охотиться всю эту длинную ночь, – сказала Джагад. – Один из вас принадлежит мне, ибо за магию, которую я даю вам, надо платить, и единственная цена – жизнь. Сделка заключена, и теперь вы можете разорвать круг.

– Нет, – ответил Передур, и Джагад засмеялась.

Потом Джагад подняла руки к темным небесам. В пустоте, которая была ее лицом, Передур разглядел намек на ведьму, жившую в этом теле. И была эта ведьма старше самого времени, и только дикие леса спасали людей от ее злого взгляда.

– Я дам тебе Гуивеннет, – крикнула Джагад. – Но каждый из тех, кто находится здесь, в ответе за ее жизнь. Я охотилась в первых лесах, в ледяных лесах и в каменных лесах, на высоких пиках и суровых пустошах; я дочь Сатурна и Луны, горькие травы заботились обо мне, ядовитые соки поддерживали меня, блестящее серебро и холодное железо окружали мои руки и ноги. Я жила всегда, вместе с землей, и земля питала меня, ибо я – вечная охотница. Знайте, Передур и девять охотников: когда бы вы ни понадобились мне, я позову вас и приду за вами. Нет времени настолько далекого, что я не смогу прийти; нет земли настолько жаркой, холодной или далекой, что я не смогу прийти. И когда девушка впервые познает любовь, каждый из вас будет моим… ответит ли он на мой зов или нет. Такова природа вещей.

Передур мрачно посмотрел на нее. Но друзья согласились, и он сдался. Впоследствии их назвали Джагут, то есть ночная охота.


Наконец ребенок родился, и люди увидели, как над крепостью закружились десять орлов. Никто не знал, что означает эта примета, ибо орел считался хорошим предзнаменованием, но всех смущало их количество.

Гуивеннет родилась в палатке, и рядом с ней находились только тетя и друид. Но когда друид благодарил небеса маленьким костром и жертвенным животным, Риатан убила сестру, прижав к ее лицу подушку. Никто не видел ее злого дела, и она оплакала, так же громко, как и все остальные, смерть Диердры.

И взяла Риатан девочку в руки, вышла во двор и подняла над головой, объявляя себя приемной матерью, а своего любимого, римлянина – отцом.

Это увидели десять орлов, собравшиеся над крепостью. Звук их крыльев напоминал рев далекого шторма; они были так велики, что затмили солнце, и на крепость упала огромная тень. И вдруг один из них бросился вниз, ударил Риатан в голову, схватил младенца огромными когтями и взмыл в небо.

Риатан закричала от гнева. Орлы быстро рассеялись в разные стороны, но римские лучники выпустили тысячи стрел, мешая их бегству.

Орел с ребенком в когтях был самым медленным из всех. Один из воинов, считавшийся лучшим стрелком в легионе, выпустил одну-единственную стрелу, и она попала прямо в сердце птицы. Когти разжались, и ребенок начал падать. Но остальные орлы заметили это, бросились вниз, и одному из них удалось поймать девочку себе на спину. Двое других подхватили мертвую птицу. И они улетели в далекое каменное ущелье, где девять опять стали людьми.

Именно Передур бросился за девочкой, сам Передур, ее отец. А сейчас он лежал, мертвый и прекрасный, и из его сердца торчала стрела. Над ущельем разносились раскаты хохота Джагад. Она пообещала Передуру, что дарует ему Гуивеннет, и, действительно, на несколько мгновений он обрел дочь.

Джагад взяла тело Передура, перенесла на дно каменной долины, туда, где дул самый сильный ветер, и похоронила под камнем из белого мрамора. Предводителем же девяти стал Магидион.

Они – изгнанные воины и лесные охотники – воспитали Гуивеннет, делая все, что было в их силах. И Гуивеннет была счастлива среди них. Они поили ее росой диких цветов и молоком ланей. Они одевали ее в лисьи шкуры и в хлопок. В полгода она уже ходила, а после четырех полных сезонов бегала. И, едва научившись говорить, она узнала имена того, что находится в лесу. Однако призрак Передура время от времени звал ее, и она часто плакала, стоя по утрам у мраморного камня в продуваемой всеми ветрами долине.

Однажды Магидион и Джагут охотились вместе с Гуивеннет к югу от долины. Они разбили лагерь в тайном месте; один из них, Гуллаук, остался с девочкой, а остальные отправились охотиться. Вот как они потеряли Гуивеннет.

Римляне все время обыскивали холмы и долины вокруг крепости. Они почувствовали дым лагерного костра, и поляну окружили двадцать человек. Закричал ворон, выдавая их приближение, и оба – Гуивеннет и охотник – поняли, что они пропали.

Гуллаук мгновенно привязал девочку к спине кожаными ремнями, так сильно, что ей стало больно. Потом призвал магию Джагад, превратился в большого оленя и побежал от римлян.

Но у римлян были собаки, и они весь день преследовали оленя. К вечеру олень изнемог, и тогда собаки загнали его в ловушку и разорвали на куски. Но Гуивеннет не пострадала, и ее забрали в крепость. Однако дух Гуллаука остался там, где был убит олень, и через много лет, когда Гуивеннет впервые познала любовь, за ним пришла Джагад.

Два года прожила Гуивеннет в палатке за высокими стенами римской крепости. Она часто плакала и кричала и пыталась перебраться через стены, как если бы знала, что Джагут неподалеку, что они ждут ее и придут за ней. Никто никогда не видел такого печального ребенка, и между ней и приемной матерью не возникло никакой любви. Но Риатан не отпускала ее.

Вот как Гуивеннет удалось вернуться обратно.

Однажды летом, еще до рассвета, восемь голубей позвали Гуивеннет; она проснулась и стала слушать их. На следующее утро ее позвали восемь сов, а на третий день она проснулась сама и прошла через еще темный лагерь к стенам, к тому месту, откуда могла видеть холмы вокруг крепости. На одном из холмов стояли восемь оленей, ожидая ее. Немного погодя они сбежали с холма, с громом обежали крепость и вернулись в дикие горные ущелья.

На четвертое утро, когда Риатан еще спала, Гуивеннет встала и осторожно вышла из палатки. Начинало светать. Туман. Тишина. Она слышала только голоса стражников на смотровых башнях. День обещал быть холодным.

Из тумана появились восемь охотничьих псов, и каждый из них был намного выше девочки. Их глаза походили на озера, челюсти – на красные раны, языки свешивались наружу. Но Гуивеннет не испугалась. Она легла на землю и разрешила самой большой собаке взять себя в зубы и поднять в воздух. Собаки, не издавая ни звука, побежали к северным воротам. Там стоял солдат, но одна из собак разорвала ему горло раньше, чем он сумел крикнуть. Прежде чем туман поднялся, ворота открылись и пеший патруль вышел из крепости. И, никем не замеченные, восемь собак и Гуивеннет выскользнули наружу.

Многие годы она прожила вместе с Джагут. Сначала они поскакали на север, в холодные снежные пустоши, под защиту раскрашенных племен. Гуивеннет – тогда еще совсем маленькая – скакала на огромной лошади, но на севере они нашли себе лошадей поменьше, но таких же быстрых. Потом они поскакали на юг, на самый дальний край земли, через болота, леса и долины. Они пересекли большую реку. Гуивеннет росла, обучалась, становилась великолепным охотником. А ночью она спала в объятиях предводителя Джагут.

Так прошло много-много лет. Гуивеннет выросла и стала красавицей с длинными рыжими волосами и бледной гладкой кожей. Где бы они ни появлялись, юные воины хотели ее, но сама она еще не знала любви. И только на востоке земли она повстречала и полюбила юного сына вождя, который решил завладеть ею любой ценой.

Вот тут Джагут поняли, что их время с Гуивеннет подошло к концу. Они опять отправились на запад, нашли долину и камень ее отца и там оставили ее, одну, хотя сын вождя был неподалеку, а из-за камней уже разносился смех Джагад, собиравшейся объявить ночных всадников своей собственностью.

Эта долина – печальное место. Камень над могилой всегда сияет, и пока Гуивеннет ждала около него, оттуда вышел призрак ее отца. Она впервые увидела его, а он – ее.

– Ты желудь, из которого вырастет дуб, – сказал он, но Гуивеннет не поняла.

– Твоя печаль превратится в ярость, – продолжал призрак. – Изгнанная, как я, ты займешь мое место. И не успокоишься, пока не выгонишь с земли всех захватчиков. Ты будешь охотиться на них, сжигать их, выгонять их из крепостей и вилл.

– Как я смогу это сделать? – спросила Гуивеннет.

И вокруг Передура возникли призрачные фигуры богов и богинь. Ибо дух Передура освободился от цепких пальцев Джагад. Сделка была выполнена, и власть ведьмы над ним закончилась. В мире духов слава Передура была велика, и он вел за собой рыцарей Цернунна, рогатого повелителя животных. Оленеподобный бог поднял с земли Гуивеннет и вдохнул в ее легкие огонь мщения и зерно, которое позволяло ей принять форму любого лесного животного.

Эпона коснулась ее губ и глаз лунной росой, и Гуивеннет стала слепа к людским страстям.

Таранис дал ей силу и гром, и Гуивеннет стала сильна и искусна в любом деле.

Превратившись в лисицу, она проскользнула в крепость Каэрвент, где ее приемная мать спала с римлянином. Мужчина проснулся, увидел девушку с рыжими волосами, стоявшую рядом с его ложем, и мгновенно влюбился в нее. Вместе они вышли из крепости, прошли через ночь и подошли к реке; вместе сбросили одежду и окунулись в ледяную воду. Но превратилась Гуивеннет в ястреба и выклевала ему глаза, и он ослеп. Разъярилась река и взяла римлянина; и когда увидела Риатан тело своего мужа, ее сердце разорвалось от горя и она бросилась с высоких скал на морские камни.

Вот так Гуивеннет вернулась туда, где родилась.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13