Артур Хейли.

Клиника: анатомия жизни



скачать книгу бесплатно

Седдонс сделал вид, что задумался.

– Пожалуй, это действительно так, но иногда мы делаем исключение. – Глаза молодого врача заискрились честным и неподдельным восхищением. – Для выдающихся студенток. Между прочим, меня зовут Майк Седдонс.

– А меня Вивьен Лоубартон, – сказала брюнетка и рассмеялась, но, поймав укоризненный взгляд преподавательницы, сразу умолкла. Вивьен понравился этот молодой рыжий доктор, но разговоры и шутки в прозекторской показались ей неуместными. В конце концов, человек, лежавший на столе, был мертв. Наверху им сказали, что он только что умер; по этой причине студенток освободили от работы и послали смотреть вскрытие. Слово «вскрытие» вернуло Вивьен к тому, что сейчас будет здесь происходить. Интересно, как она отреагирует на это зрелище? Она и сейчас уже испытывает смятение. Она понимала: как медсестре ей придется не раз сталкиваться со смертью, но пока это было внове и предстоящее сильно ее пугало.

В коридоре раздались шаги. Седдонс коснулся руки Вивьен и прошептал:

– Мы с вами потом поговорим.

Дверь прозекторской распахнулась, и студентки почтительно расступились, давая дорогу вошедшему доктору Пирсону. Он сухо поздоровался, не ожидая ответных приветствий, подошел к своему шкафчику, снял белый халат, взял рабочий, сунул руки в рукава и сделал знак Седдонсу. Молодой врач подошел и завязал на спине Пирсона завязки. Затем они двое, как вымуштрованные солдаты, повернулись и пошли к умывальнику. Седдонс высыпал немного моющего порошка на руки патологоанатома, а после того, как тот помылся, помог ему надеть резиновые перчатки. Все это Седдонс и Пирсон проделали в полной тишине. Потом старик сдвинул сигару в угол рта и бросил молодому коллеге:

– Спасибо.

Пирсон подошел к столу, взял у Макнила бланк протокола и принялся читать сделанные в нем записи, полностью погрузившись в чтение. Пока Пирсон не обращал ни малейшего внимания на лежавшее перед ним тело умершего. Наблюдая происходящее, доктор Седдонс вдруг понял, на что похоже это действо: оно напоминало появление дирижера перед оркестром – не хватало только аплодисментов.

Перелистав историю болезни, Пирсон тоже осмотрел тело, сверяя увиденное с записями Седдонса. Положив на письменный стол протокол, он сдвинул сигару в другой угол рта и оглядел группу девушек.

– Я полагаю, что это первое в вашей жизни вскрытие.

Будущие сестры дружно закивали: «Да, сэр», «Да, доктор».

Пирсон удовлетворенно наклонил голову:

– На это я скажу, что меня зовут доктор Пирсон и я являюсь патологоанатомом этой клиники. Эти два джентльмена – доктор Макнил, резидент отделения патологической анатомии, и доктор Седдонс, резидент-хирург третьего года… – Он повернулся к Седдонсу: – Я прав?

Седдонс широко улыбнулся:

– Вы совершенно правы, доктор Пирсон.

Пирсон продолжил:

– Резидент третьего года, который оказал нам любезность и пришел поработать в патологическую анатомию. – Он посмотрел на Седдонса: – Скоро доктор Седдонс станет полноправным хирургом, выпущенным на ничего не подозревающую публику.

Две девушки хихикнули, другие улыбнулись.

Доктор Седдонс тоже улыбался, ему нравилась такая манера общения. Пирсон никогда не упускал возможности подковырнуть хирургов и хирургию, и не без оснований. За сорок лет работы в патологической анатомии он насмотрелся на ляпсусы хирургов. Седдонс покосился на Макнила. Резидент-патологоанатом мрачно нахмурился. Он такого не одобряет, подумалось Седдонсу. Роджер любит патологическую анатомию прямо, искренне и без обиняков. Но Пирсон еще не закончил свою речь.

– О патологоанатомах часто говорят, что это врачи, которых пациенты видят чрезвычайно редко. Но очень немногие отделения клиники могут похвастать, что они приносят больным такую же пользу, как наше отделение.

Сейчас будет апофеоз, подумал Седдонс и оказался прав.

– Именно патологоанатомы исследуют кровь пациента, его экскременты, прослеживают течение его болезни, определяют, доброкачественная или злокачественная у него опухоль. Патологоанатом дает врачам необходимые советы, а иногда, когда пасует врачебное искусство, – Пирсон сделал паузу и выразительно посмотрел на тело Джорджа Эндрю Дантона, – именно патологоанатом ставит окончательный диагноз.

Пирсон снова выдержал паузу. Старик – выдающийся актер, подумал Седдонс. Как он умеет производить нужный эффект!

Пирсон, как указкой, взмахнул своей сигарой.

– Хочу обратить ваше внимание, – обратился он к студенткам, – на слова, которые вы увидите на стенах многих прозекторских.

Девушки посмотрели в указанном им направлении и увидели табличку с заключенными в золоченую рамку словами «Mortui vivos docent».

Пирсон прочел изречение по-латыни, а затем перевел:

– Мертвые учат живых. – Он снова взглянул на труп: – Именно это сейчас и произойдет. Этот человек, вероятно, – он подчеркнул слово «вероятно», – умер от коронарного тромбоза. Вскрытие покажет, так ли это.

После этого Пирсон глубоко затянулся, и Седдонс, зная, что произойдет дальше, подошел к Пирсону. Он понимал, что в этом театре он всего лишь статист, но ни в коем случае не желал пропустить свой выход. Выпустив изо рта клуб синеватого дыма, Пирсон отдал сигару Седдонсу, а он положил ее в пепельницу на письменном столе.

Пирсон осмотрел разложенные перед ним инструменты и выбрал нож. Примерившись, он сделал быстрый, чистый и глубокий разрез острым как бритва лезвием.

Макнил исподволь наблюдал, как отреагируют на это действие студентки. Он считал, что на вскрытие нельзя пускать слабонервных, ведь даже искушенным людям зачастую неприятно видеть первый разрез. До этого момента лежащее на столе тело сохраняет хотя бы видимое сходство с живым человеком. Но после разреза эта иллюзия становится решительно невозможной. Мужчина, женщина, ребенок исчезают, остаются лишь плоть и кости, напоминающие о жизни, но не живые. Это последняя истина, конец, ожидающий всех и каждого. Так исполняются слова Ветхого Завета: «Прах еси и возвратишься в прах».

Пирсон с демонстрирующей многолетний опыт сноровкой сделал глубокий Y-образный разрез. Тремя движениями ножа он рассек кожу сначала от каждого плеча до середины основания груди, а затем добавил срединный разрез, рассекавший живот от груди до гениталий. Нож двигался, со свистом и шорохом обнажая желтый подкожный жир.

Взглянув на студенток, Макнил заметил, что две из них смертельно побледнели, третья, тяжело дыша, отвернулась, а остальные продолжали стоически смотреть. Резидент внимательно посмотрел на побледневших девушек. Нередко бывало, что практикантки падали в обморок чуть ли не в начале первого для них вскрытия. Но кажется, с этими шестью девушками все будет в порядке. У тех двоих цвет лица стал нормальным, а третья девушка снова повернулась к столу, хотя и прижимая ко рту носовой платок.

– Если кому-нибудь надо выйти на несколько минут, не стесняйтесь. Первое вскрытие – это всегда тяжело, – сказал Макнил.

Девушки благодарно посмотрели на него, но ни одна не сдвинулась с места. Макнил знал, что некоторые патологоанатомы не пускают будущих сестер на вскрытие до тех пор, пока не сделают разрез кожи. Но Пирсон считал, что будущих медиков не следует щадить, они должны видеть все с самого начала и до конца, и в этом Макнил был согласен со стариком. Сестрам приходится видеть много страшных вещей – язвы, раздавленные конечности, нагноения, хирургические манипуляции, – и чем скорее они привыкнут к виду и запаху медицины, тем лучше для всех и прежде всего для них самих.

Макнил надел резиновые перчатки и присоединился к Пирсону. К этому моменту старый патологоанатом быстрыми движениями отделил грудной лоскут и, действуя большим ножом, обнажил ребра. Затем рассек ребра рычажным резаком и, удалив грудину, открыл перикард и легкие. Перчатки, инструменты и стол окрасились кровью.

Седдонс, надев перчатки, откинул вниз нижние лоскуты кожи и вскрыл живот. Он удалил из живота желудок и кишечник и после беглого осмотра положил их в ведро. По прозекторской начал распространяться неприятный запах. Теперь Пирсон и Седдонс принялись перевязывать и отсекать крупные артерии, чтобы у сотрудников похоронного бюро не возникло проблем с бальзамированием. Сняв с крючка тонкий шланг с душем, Седдонс вымыл кровь, скопившуюся в животе, а потом, по кивку Пирсона, сделал то же самое с грудной полостью.

Тем временем Макнил занялся головой. Для начала он сделал глубокий поперечный разрез через макушку до обоих ушей, не выходя за границы волосистой части, – чтобы разрез не был виден во время похорон, а потом пальцами отслоил кожный лоскут от поверхности черепа и фартуком положил его на лицо, прикрыв глаза. Теперь, когда костный череп был открыт, Макнил взял портативную фрезу, уже включенную в сеть, и, прежде чем нажать кнопку, опять взглянул на студенток. Они следили за его действиями со смешанным чувством недоверия и страха. Спокойно, девочки, подумал Макнил, через пару минут вы все увидите.

Пирсон извлекал из грудной полости сердце и легкие, когда Макнил включил фрезу и приложил ее к своду черепа. По прозекторской разнесся жуткий вибрирующий и звенящий звук металлических зубьев, вгрызающихся в костную ткань. Макнил поднял голову и увидел, что студентка с платком вздрогнула. Нехорошо, если сейчас ее начнет рвать, подумал он. Лучше, если успеет выйти. Он продолжал пилить кость до полного отделения свода, а потом отложил фрезу в сторону. Джордж Ринни отмоет ее от крови и осколков, когда будет мыть все инструменты. Макнил аккуратно снял крышку черепа, обнажив покрывающую мозг мягкую оболочку, и снова посмотрел на будущих сестер. Держались они хорошо. Если вынесут это зрелище, то вынесут все.

Удалив свод черепа, Макнил ножницами вскрыл крупную вену – верхний сагиттальный синус. По ножницам и пальцам потекла темная кровь. Кровь жидкая, отметил про себя Макнил, нет никаких признаков венозного тромбоза. Осмотрев мозговую оболочку, он отделил ее от подлежащих тканей и открыл собственно головной мозг. Ножом Макнил отделил головной мозг от спинного, извлек его из полости черепа и осторожно уложил в большую стеклянную емкость с формалином, которую поднес ему Седдонс.

Наблюдая за Макнилом, следя за его руками, Седдонс старался понять, что сейчас происходит в голове резидента-патологоанатома. Они были знакомы с Макнилом два года. Сначала Седдонс знал его просто как старшего товарища по резидентуре, а потом, когда его на несколько месяцев направили в отделение патологической анатомии, познакомился с ним ближе. Патологическая анатомия интересовала Седдонса, но все же он был рад, что она не является его основной специальностью. Он никогда не жалел о том, что выбрал для себя хирургию, и с нетерпением ждал, когда пройдет еще пара недель и он сможет вернуться в свое отделение. В противоположность царившему в прозекторской морга клиники духу смерти в операционной была территория жизни. После операции он испытывал чувство свершения, чего в этом месте не было. Каждому свое, подумал он, патологическая анатомия – для патологоанатомов.

У патологической анатомии была еще одна особенность. Здесь можно потерять чувство реальности, забыть о том, что медицина создана людьми ради людей. Вот, например, этот мозг… Седдонс внезапно и с необычайной остротой осознал, что всего несколько часов назад это был мыслительный центр определенного человека, координатор его чувств – тактильных, обонятельных, зрительных, вкусовых. В нем рождались мысли, он знал любовь, страх, торжество. Вчера, а возможно, даже сегодня он приказывал глазам плакать, а рту пускать слюну. Умерший был инженером. Значит, его мозг знал математику, сопромат, разрабатывал конструкции, может быть, строил дома, дороги, церкви. Наследием этого мозга продолжают пользоваться живые люди. Но что он теперь? Масса ткани, лежащая в формалине, которую сначала рассекут на срезы, исследуют под микроскопом, а потом сожгут в печке.

Седдонс не верил в Бога и не мог понять, как могут верить в него образованные люди. Чем более развитыми становились знание, наука, мышление, тем неуместнее казалась религия. Но Седдонс верил в то, что за неимением лучшего можно было назвать искрой человечности, кредом индивидуума. Как хирург он, конечно, не всегда будет иметь дело с индивидуальностями, не всегда будет знать своих больных, а даже если и будет, то перестанет воспринимать их индивидуальности, сосредоточившись на хирургической технике во время операции. Но Седдонс уже давно дал себе клятву – никогда не забывать о том, что за всякой техникой стоит больной, то есть человеческая индивидуальность, неповторимая личность. Учась на медицинском факультете, Седдонс видел, как другие студенты постепенно заворачиваются в кокон самоизоляции, отчуждения от больных. Иногда это была защитная мера, целенаправленный отказ от личностных эмоций и чувства вовлеченности. Седдонс же ощущал в себе достаточно сил для того, чтобы избежать такой отчужденности, но на всякий случай заставлял себя думать об этом и разговаривать с собой, что удивило бы многих его друзей, считавших его поверхностным экстравертом. Хотя, кто знает, может быть, они не удивились бы; разум, мозг, как бы его ни называли, – такая непредсказуемая машина.

А вот что можно сказать о Макниле? Чувствует ли он что-нибудь? Седдонс не знал этого, но подозревал, что его душа тоже окружена непробиваемой броней. А Пирсон? С ним сомнений не было. Джо Пирсон все время оставался холодным клиницистом. Несмотря на все его актерство, годы работы сделали его черствым циником. Седдонс посмотрел на старика, который выделил сердце и внимательно его рассматривал.

В это время Пирсон поднял голову и посмотрел на студенток:

– Из истории болезни этого человека нам известно, что три года назад он перенес инфаркт миокарда. Второй инфаркт он перенес в начале этой недели. Итак, сначала мы исследуем коронарные артерии. – Под внимательными взглядами будущих сестер Пирсон принялся осторожно вскрывать артерии сердечной мышцы. – Где-то здесь мы обнаружим область тромбоза… Да, вот она. – Он ткнул металлический зонд в нужное место. Обнаружив в главной ветви левой коронарной артерии, в дюйме от места ее отхождения, бледный тромб длиной около половины дюйма, он извлек его и поднял, чтобы девушки могли его увидеть. – Теперь мы исследуем само сердце, – сказал Пирсон, положил сердце на стол и рассек его центральным продольным разрезом.

Положив рядом обе половины, старый патологоанатом внимательно их рассмотрел, а потом поманил к себе студенток. Те нерешительно подошли.

– Вы видите область рубцевания сердечной мышцы? – Пирсон показал девушкам, склонившимся над разверстым сердцем, беловатые фиброзные полоски в толще миокарда. – Это признак перенесенного три года назад инфаркта – старого и зажившего.

Пирсон сделал паузу, затем продолжил:

– Здесь, в левом желудочке, мы видим также признаки свежего инфаркта. Обратите внимание на бледную зону в центре очага кровоизлияния. – Он указал на темно-красное пятно с беловатым центром, контрастно выделявшееся на фоне яркокрасной ткани остального миокарда, а затем обернулся к резиденту-хирургу: – Вы согласны, доктор Седдонс, что диагноз коронарного тромбоза, ставшего причиной смерти, установлен верно?

– Да, согласен, – вежливо ответил Седдонс. В этом просто нет никаких сомнений, подумал он. Какой маленький сгусток, словно кусочек спагетти! И такого пустяка хватило на то, чтобы лишить человека жизни! Он посмотрел на пожилого патологоанатома, который отложил сердце в сторону.

Вивьен тем временем окончательно взяла себя в руки. Во всяком случае, так ей казалось. В самом начале, особенно когда зубья фрезы вгрызлись в череп, кровь отхлынула от ее головы. Она была тогда близка к обмороку, но неимоверным усилием воли сумела его избежать. По непонятной причине она вдруг вспомнила эпизод из своего раннего детства. Дело было в выходной день в орегонском лесу. Отец тогда упал на раскрытый нож и сильно поранил ногу. Удивительно, но этот сильный мужчина вдруг обмяк и едва не заплакал при виде собственной крови. Зато мама, которая больше привыкла к кухне, чем к лесу, внезапно проявила свою выдержку. Она сделала из платка жгут, перетянула им ногу и послала Вивьен за помощью. А когда отца несли по лесу на самодельных носилках, она шла рядом и каждые полчаса ослабляла жгут, чтобы на некоторое время восстановить кровообращение, а затем снова затягивала, чтобы остановить продолжавшееся кровотечение. Врач потом сказал, что она спасла ногу от ампутации. Вивьен вспомнила этот случай, и это вернуло ей силы. Теперь она знала, что никаких проблем со вскрытием у нее больше не будет.

– Есть вопросы? – спросил доктор Пирсон.

Вопрос был у Вивьен.

– Скажите, пожалуйста, что будет с органами, которые извлекли из тела?

– Мы будем хранить около недели сердце, легкие, желудок, почки, печень, поджелудочную железу, селезенку и головной мозг. Будет проведено их детальное, подробное исследование. У нас на исследовании одновременно находятся органы нескольких умерших – от шести до двенадцати.

Как холодно и безлично все это звучит, подумала Вивьен. Но наверное, так и надо себя вести, если приходится заниматься этим всю жизнь, изо дня в день. Она непроизвольно вздрогнула. Майк Седдонс перехватил ее взгляд и едва заметно улыбнулся. Интересно, задала она себе вопрос, он просто удивился или решил меня подбодрить? Она не поняла, почему он улыбнулся.

Другая девушка тоже решила задать вопрос. Произнесла она его тихо и нерешительно, словно боясь спрашивать:

– Это тело… будет похоронено… вот в таком виде?

Привычный вопрос, и Пирсон ответил на него сразу:

– Бывает по-разному. В таких клиниках, как наша, где есть образовательные центры и кафедры, органы изучают после вскрытия в отличие от больниц, где не преподают. Наша практика: мы передаем тело в похоронные бюро без органов. – Подумав, он добавил: – Они не скажут нам спасибо, если мы положим органы обратно. Это затрудняет бальзамирование.

Верно, подумал Макнил. Может, не следовало говорить об этом так откровенно и цинично, но все верно. Иногда он задумывался над тем, что стало бы с людьми, оплакивающими своих близких, если бы они знали, как мало осталось внутри у дорогих им покойников. После сегодняшнего вскрытия пройдет еще несколько недель до того, как будут исследованы и утилизированы внутренние органы, а гистологические срезы тканей для микроскопического исследования будут храниться вечно.

– Бывают ли исключения? – Студентка решила окончательно что-то для себя прояснить и не отставала от Пирсона. Он, правда, не возражал. Сегодня у старика благодушное настроение, подумал Макнил. Иногда с ним такое случается.

– Да, бывают, – говорил в это время Пирсон. – Прежде чем приступить к вскрытию, мы должны получить на него разрешение от родственников умершего. Иногда такое разрешение бывает безусловным, как в данном случае, и тогда мы получаем право исследовать голову и все тело. Но иногда мы получаем лишь ограниченное разрешение. Например, родственники могут попросить не вскрывать череп. В нашей клинике мы обычно выполняем такие просьбы.

– Спасибо, доктор, – поблагодарила студентка. Видимо, ее удовлетворил данный Пирсоном ответ.

Но старый патологоанатом продолжал:

– Иногда мы сталкиваемся с тем, что родственники, по религиозным соображениям, требуют, чтобы были погребены все внутренние органы. Мы подчиняемся этим требованиям.

– Католики выдвигают такое требование? – поинтересовалась одна из девушек.

– В большинстве случаев нет, но есть католические больницы, которые следуют именно такой практике. Это затрудняет работу патологоанатомов. Обычно.

Произнеся последнее слово, Пирсон иронично улыбнулся Макнилу. Оба прекрасно понимали, что имеется в виду. В одной крупной католической больнице, расположенной на другом конце Берлингтона, существовал неукоснительный порядок: перед похоронами все органы укладывали в тело вскрытого покойника. Но иногда приходилось прибегать к небольшим военным хитростям. У патологоанатомов больницы всегда был под рукой запас внутренних органов. Поэтому после вскрытия в тело укладывали органы, хранившиеся в холодильнике, труп отдавали родственникам для погребения и затем заполняли ими полости следующего покойника.

Макнил знал, что Пирсон, хотя и не был католиком, не одобрял этого. Что бы ни говорили о старике, он всегда следовал духу и букве разрешения на вскрытие. В официальном разрешении на вскрытие иногда встречалась такая фраза: «Вскрытие должно быть ограничено разрезом живота». Но некоторые патологоанатомы делали полное вскрытие из одного разреза. Один патологоанатом как-то сказал: «Из разреза живота при желании можно добраться до любого органа – даже до языка». К чести Пирсона, подумал Макнил, старик никогда бы себе этого не позволил – в клинике Трех Графств фраза «ограничить разрезом живота» означала, что исследованию подлежит только полость живота.

Пирсон снова обратил внимание на труп:

– Продолжим наше исследование… – Он замер и внимательно посмотрел на умершего. Потом взял нож, осторожно коснулся легкого и заинтересованно хмыкнул: – Макнил, Седдонс, взгляните-ка сюда.

Пирсон отошел в сторону, и Макнил склонился над заинтересовавшей старого патологоанатома областью. Присмотревшись, резидент согласно кивнул. Плевра, обычно прозрачная и блестящая оболочка, покрывающая легкие, была покрыта рубцами – плотной белой рубцовой тканью. Это был признак туберкулеза. Давний это процесс или свежий, они сейчас выяснят. Макнил посторонился и уступил место Седдонсу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8