Хантер Дэвис.

The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография



скачать книгу бесплатно

Джулия легла в роддом на Оксфорд-стрит. Она родила 9 октября 1940 года, в 18:30, во время массированной бомбардировки. Ребенка назвали Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» – дань мимолетной вспышке патриотизма. Мими, увидевшая ребенка спустя 20 минут после его появления на свет, выбрала имя «Джон».

«Едва я увидела Джона, – говорит Мими, – моя судьба была решена. Я погибла. Мальчик! Я не могла успокоиться, все вертелась вокруг него, о Джулии почти забыла. А она говорит: „Ну да, я же его просто родила!“»

Когда Джону было полтора года, Джулия пришла в контору порта за деньгами, которые как-то умудрялся присылать Фред. Ей сказали, что деньги больше не приходят. «Фред дезертировал с корабля, – рассказывает Мими, – и никто не знал, что с ним». Он потом возник опять, но, по словам Мими, браку настал конец, хотя расстались они лишь где-то через год.

«В конце концов Джулия встретила другого мужчину и захотела выйти за него замуж, – говорит Мими. – С Джоном ей было бы нелегко, и я забрала его к себе. Я, конечно, и сама была рада, но к тому же всем казалось, что так будет лучше. Ему нужен был крепкий якорь, счастливый дом. Он и так мой дом уже считал своим. И Джулия, и Фред хотели, чтобы я его усыновила. У меня есть их письма – там это говорится. Но мне так и не удалось затащить их обоих в контору, чтобы все оформить».

Естественно, у Фреда несколько иная версия его «дезертирства» и распада брака. В Нью-Йорке он узнал, что его переводят на грузовое судно класса «либерти» помощником буфетного вместо старшего буфетного. «То есть меня понизили. Повоевать я был не против, но понижение – это ни в какие ворота. Капитан пассажирского судна, где я служил, дал мне совет. Сказал: „Фредди, иди напейся и потеряйся, чтобы судно ушло без тебя“».

Так Фред и сделал, после чего его препроводили на Эллис-Айленд. Опять велели явиться на грузовое судно. Фредди ответил, что хочет пойти старшим буфетным на «Куин Мэри». В конце концов его доставили на грузовое судно под конвоем; направлялось оно в Северную Африку. По прибытии Фреда посадили в тюрьму.

«Как-то один кок мне сказал: сходи ко мне в каюту, возьми там бутылку. Я как раз пил, а тут нагрянула полиция. Меня обвинили, что я вскрыл груз. А я ни сном ни духом. Меня тогда и на борту не было, но команде сошло с рук, а меня замели. Припаяли присвоение найденного. Я отпирался, да ничего не вышло».

Три месяца Фред просидел в тюрьме. Неудивительно, говорит он, что Джулия перестала получать деньги. Денег у него и не было, зато он писал ей письма. «Она обожала получать от меня письма. Я ей написал – мол, идет война, не теряй времени, милая, гуляй себе на здоровье. Величайшая ошибка моей жизни. Она стала гулять, с кем-то познакомилась. И я сам ее подтолкнул».

Времена, когда Джон жил в семействе Стэнли, а мать за ним присматривала, пока Фред был в море, сам Джон помнит смутно – ему тогда вряд ли было больше четырех лет. «Однажды дедушка повел меня погулять на Пир-Хед. Я был в новых ботинках, и они ужасно натирали.

Дедушка перочинным ножиком надрезал задники, чтобы стало удобно».

Со слов матери у Джона сложилось впечатление, что у нее с Фредом когда-то были счастливые деньки. «Она рассказывала, что они вечно смеялись и дурачились. Я так понял, Фред был популярен. Присылал нам программки с концертов на борту – он там исполнял „Begin the Beguine“»[33]33
  «Begin the Beguine» (1938) – популярный стандарт Коула Портера.


[Закрыть]
.

Джулия, по словам сестер, тоже всегда пела. «Она была веселой, остроумной и легкомысленной, – говорит Мими. – Ничего не воспринимала всерьез, жила играючи. Вечно ей было смешно, вот только в людях разбиралась слишком поздно. Скорее жертва чужих грехов, чем грешница».

Итак, Джулия переехала к своему новому другу, Джон поселился у Мими, а Фред снова ушел в море. Как-то в увольнительной он решил навестить Джона в доме Мими. «Я позвонил из Саутгемптона и поговорил с Джоном по телефону. Ему тогда было, наверное, почти пять. Я спрашивал, кем он хочет стать, когда вырастет, в таком духе. Речь у него была изумительная. Я потом, много лет спустя, когда услышал этот его ливерпульский говор, сразу понял: дурака валяет».

Фред приехал в Ливерпуль, психуя, по его словам, из-за Джона, и явился к Мими. «Я спросил у Джона, а не махнуть ли нам в Блэкпул, на ярмарке погулять, порезвиться на пляже. Он был в восторге. Я спросил у Мими. Та ответила, что не может отказать. Ну и мы с Джоном поехали в Блэкпул, чтоб никогда больше не возвращаться».

Фред и пятилетний Джон несколько недель прожили в Блэкпуле у Фредова приятеля. «У меня была куча денег. Тогда, сразу после войны, дела шли прекрасно. Я зашибал деньгу то здесь, то там, в основном возил женские чулки для черного рынка. Небось в Блэкпуле до сих пор моими чулками торгуют».

Приятель, у которого они жили, собирался переселиться в Новую Зеландию. Фред решил поехать с ним. Все уже было готово, и тут на пороге появилась Джулия.

«Сказала, что хочет забрать Джона. У нее теперь симпатичный домик, она желает, чтобы Джон жил с ней. Я сказал, что страшно к Джону привязался, хочу взять его с собой в Новую Зеландию. Я же видел, что она по-прежнему меня любит. Говорю: поехали со мной? Начнем заново. Она отказалась. Ей только Джон был нужен. Мы разругались, и я предложил: пусть Джон сам выбирает… Позвал Джона. Он прибежал и запрыгнул ко мне на колени. Прижался ко мне, спрашивает: а мама еще придет? Ясно было, чего он хочет. Я говорю: нет, выбирай, с кем хочешь остаться – со мной или с ней. Он говорит: с тобой. Джулия переспросила, а Джон опять сказал, что со мной… Джулия вышла, уже по улице зашагала, и тут Джон бросился за ней вдогонку. С тех пор я его не видел и не слышал, пока мне не сказали, что он один из „Битлз“».

Джон вернулся с Джулией в Ливерпуль, но у матери не остался. Его затребовала к себе тетушка Мими. Он переехал к ней и ее мужу Джорджу, в двухквартирный дом на Менлав-авеню, Вултон, Ливерпуль, – теперь уже насовсем.

«О родителях я с Джоном речи не заводила, – говорит Мими. – Пыталась его оградить. Может, слишком беспокоилась, не знаю. Я хотела, чтобы он был счастлив».

Джон очень благодарен Мими за все, что она для него сделала. «Понятно, что она была ко мне добра. Ее наверняка беспокоили условия, в которых я рос, и она вечно донимала моих родителей, чтоб они побольше думали о ребенке. Они ей доверяли – поэтому, видимо, и отдали меня».

Джон быстро привык к Мими. Она воспитывала его как собственного сына. Была строга и не позволяла шалостей, но никогда не кричала и не била. Она считает, это признак родительской слабости. Худшее наказание – не замечать ребенка. «Он этого не выносил. Говорил: „Мими, ты чего меня гнорируешь?“»

Но развитию его личности Мими не мешала. «Мы всегда были особенной семьей. Мама пренебрегала условностями, и я тоже. Она ни дня в жизни не носила обручального кольца, и я тоже. Это еще зачем?»

Слабым звеном в воспитательной системе был дядя Джордж, который вел семейное дело – торговал молочными продуктами. Он часто баловал племянника. «Я постоянно находила у Джорджа под подушкой записки от Джона: „Дорогой Джордж, давай сегодня меня будешь мыть ты, а не Мими“. Или: „Дорогой Джордж, давай сходим в «Вултон пикчерз»“».

Мими дозволяла Джону два развлечения в год: зимой – посмотреть рождественскую пантомиму в ливерпульском театре «Эмпайр», летом – сходить на фильм Уолта Диснея. Но были и маленькие радости, например «Строберри Филд» – детский дом Армии спасения, где каждое лето устраивали большой пикник в саду. «Едва заслышав оркестр Армии спасения, Джон начинал подпрыгивать и кричал: „Мими, пошли скорее, опоздаем!“»

Джон пошел учиться в начальную школу в Давдейле. «Директор сказал мне, что этому мальчугану палец в рот не клади. Если захочет, сможет все. А по шаблону ничего делать не желает».

Уже через пять месяцев Джон читал и писал – тут помог и дядя Джордж, – хотя орфография у него уже тогда была смешная. Ветрянку неизменно называл ведрянкой. «Как-то он поехал на каникулы к моей сестре в Эдинбург и прислал открытку: „Фенансы поют рамансы“. Я ее до сих пор храню».

Мими хотела провожать Джона в школу и встречать, но он не позволил. На третий день заявил, что Мими выставляет его на посмешище и пускай больше за ним не приходит. Мими кралась за ним тайком, ярдах в двадцати за спиной, – проверяла, что с ним все в порядке.

«Его любимыми песнями были „Let Him Go, Let Him Tarry“ и „Wee Willy Winkie“[34]34
  «Let Him Go, Let Him Tarry» – ирландская народная песня, мажорный монолог покинутой девушки, которая полна решимости пережить расставание с бывшим возлюбленным. «Wee Willy Winkie» – шотландская детская песня на стихи Уильяма Миллера про мальчика, который не желает ложиться спать.


[Закрыть]
. У Джона был хороший голос, и он пел в хоре в церкви Святого Петра в Вултоне. Не пропускал ни одного занятия в воскресной школе, а в пятнадцать лет по собственной воле прошел конфирмацию. Религию ему никогда не навязывали, но в детстве у него к ней была склонность».

До четырнадцати лет Мими давала ему на карманные расходы всего пять шиллингов в неделю. «Я хотела, чтоб он узнал цену деньгам, но у меня так ничего и не вышло». Чтобы раздобыть еще денег, Джону приходилось работать в саду. «Джон упирался, пока не оказывался совсем на мели. Мы слышали, как дверь сарая с грохотом распахивается, он в бешенстве выкатывал газонокосилку, носился по лужайке со скоростью шестьдесят миль в час, а потом врывался за деньгами. Но на самом деле деньги его не волновали. Вообще не имели значения. Когда появлялись, он ими сорил направо и налево».

Лет в семь Джон начал писать маленькие книжки. У Мими до сих пор хранятся целые кипы. Первая серия называлась «Спорт и скорость. С картинками. Издано и иллюстрировано Дж. У. Ленноном». Там были анекдоты, карикатуры, рисунки и вклеенные фотографии кинозвезд и знаменитых футболистов. И история с продолжением – каждый выпуск заканчивался словами: «Если вам понравилось, читайте продолжение на следующей неделе, будет еще интереснее».

«Я обожал „Алису в Стране чудес“ и рисовал всех персонажей. Писал стихи а-ля „Бармаглот“. Проживал то „Алису“, то „Просто Уильяма“. Сочинял свои истории Уильяма, только главным героем был я… Когда позже я начал сочинять серьезные стихи, про чувства и все такое, писал их шифром, сплошными закорючками, чтобы Мими не прочла. Да, за колючей внешностью, похоже, скрывалась чувствительная натура… Я любил „Ветер в ивах“. Читал какую-нибудь книжку, а потом заново ее проживал. Поэтому, в частности, и хотел быть главарем школьной банды. Чтобы другие играли в игры, которые нравились мне, о которых я только что прочел».

В детстве у него были золотистые волосы – Джон пошел в родню по материнской линии. Его всегда принимали за сына Мими, и ей это нравилось. Чужим она никогда не возражала.

Бдительная Мими не спускала с мальчика глаз, старалась уберечь от общения, как она выражалась, с «хулиганьем».

«Как-то раз иду по Пенни-лейн и вижу ватагу мальчишек – стоят кружком, наблюдают за дракой. „Прямо как эта шпана из «Роуз-лейн»“, – думаю. Это другая школа, не та, где учился Джон. Потом они расступаются, и из толпы выходит жуткий мальчишка в разорванном пальто. И я с ужасом вижу, что это Джон… Джону всегда нравилось, когда я рассказывала эту историю. „В этом ты вся, Мими. Все остальные вокруг – хулиганье“».

По словам Мими, в играх со сверстниками Джон всегда метил в лидеры. Но в школе это стало гораздо опаснее. У Джона была своя банда, и он вечно с кем-нибудь цапался и дрался – доказывал свое первенство. Айвен Вон и Пит Шоттон, два его самых близких школьных друга, говорят, что дрался он постоянно.

Этих парней Мими одобряла – они жили по соседству, в таких же двухквартирных домах, – но кое-каких других на дух не выносила.

«Ну да, в Давдейле я постоянно дрался, а если противник был сильнее, я давил на психику. Пугал, грозил мокрого места от него не оставить, и они верили… Мы с одним парнем тырили яблоки. Ездили на „колбасе“ трамваев по Пенни-лейн – сядем и катим многие мили, не платя за проезд. Страшно было до усрачки… Среди ровесников я был заводилой. С раннего детства знал кучу похабных анекдотов – меня соседская девчонка научила… Моя банда промышляла мелким воровством в магазинах. Стягивали трусики с девчонок. Иногда дело пахло керосином и всех хватали, но мне всегда удавалось удрать. Было страшно, но из всех родителей только Мими так ничего и не узнала… Другие родители меня ненавидели, запрещали своим детям со мной водиться. Я им вечно дерзил. Большинство учителей ненавидели меня лютой ненавистью… Повзрослев, мы перестали просто набивать карманы конфетами и стали тырить то, что можно было продать, – сигареты, например».

С виду его жизнь с любящей, доброй, но строгой Мими была вполне благополучна. О детстве Мими Джону не рассказывала, но у него сохранились смутные воспоминания, и с возрастом его все больше тревожили вопросы, ответов на которые он не находил.

«Когда приходила Джулия, он пару раз меня расспрашивал, – рассказывает Мими. – Но я не хотела посвящать его в подробности. Как я могла? Он был счастлив. Не скажешь ведь: так и так, твой отец негодяй, а твоя мать нашла себе другого. Джон был счастлив, пел днями напролет».

Джон помнит, как начал задавать Мими вопросы и неизменно получал одни и те же ответы. «Мими объясняла, что мои родители разлюбили друг друга. Ничего плохого о них не говорила… Вскоре я про отца забыл. Как будто он умер. Но с матерью я изредка виделся, и мои чувства к ней никогда не угасали. Я часто о ней думал, хотя долго не догадывался, что живет она всего милях в пяти или десяти… Однажды мама пришла к нам – в черном пальто, лицо окровавленное. Какой-то несчастный случай. Я не мог смотреть. Думал: это моя мать, она вся в крови. Убежал в сад. Я ее любил, но хотел отгородиться. Малодушие, пожалуй. Я все свои чувства старался скрывать».

Может, Джону и казалось, что свои эмоции и переживания он загнал глубоко внутрь, но Мими и трем другим тетушкам – Энн, Элизабет и Харриет – он виделся открытой книгой, жизнерадостным ребенком. По их словам, Джон был счастлив, как птичка, с утра до вечера.

2
Джон и The Quarrymen

В 1952 году Джон поступил в «Куорри-Бэнк» – небольшую среднюю школу в Аллертоне, пригороде Ливерпуля, неподалеку от дома Мими. Основали ее в 1922 году. Конечно, не такая большая и известная, как Ливерпульский институт в центре города, но она пользовалась хорошей репутацией. Двое выпускников, Питер Шор и Уильям Роджерс, стали министрами в правительстве лейбористов.

Мими радовалась, что Джон учится в местной средней школе, а не в центре. Так, надеялась она, будет проще за ним присматривать. Пит Шоттон вместе с Джоном перешел в «Куорри», а вот Айвен Вон, второй его близкий друг, к своему облегчению, поступил в Ливерпульский институт. В компании Джона только он проявлял склонность к учебе. И понимал, что в одной школе с Джоном про образование можно забыть. Однако после уроков он по-прежнему был своим в банде. И приводил туда ребят из своей школы. «Первым стал Лен Гарри. Но я мало кого приводил. Долго выбирал, кого можно познакомить с Джоном».

Джон прекрасно помнит свой первый день в «Куорри». «Я смотрел на сотни новых ребят и думал: „Боже мой, и со всеми надо передраться, как в Давдейле“… Там были прямо громилы. В первой драке меня побили. Я сдрейфил, когда стало по-настоящему больно. И не то чтобы махались по-настоящему. Я орал и матерился, а потом меня пнули. Дрались до первой крови. После, если у кого-то удар был сильнее моего, я говорил: ну его, этот бокс, давай лучше поборемся… Я был агрессивен, потому что добивался популярности. Хотел стать лидером. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими анекдотами и признавали меня главарем».

В первый же год у него нашли порнографический рисунок. «Тут учителя совсем взъелись». Затем Мими нашла непристойное стихотворение. «Из-под подушки у меня вытащила. Я отнекивался – мол, меня заставили это написать за другого парня, у которого очень плохой почерк. Конечно, я это сам написал. Мне иногда попадались такие стихи – их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать… Помню, поначалу я пытался делать хоть какие-то школьные задания, как в Давдейле. По крайней мере, в Давдейле я честно признавался, если что не сделаю. Но тут понял, что это глупо. Они только того и ждут. Поэтому я стал врать напропалую».

Со второго года обучения Шоттон и Леннон бросили вызов всей школе – ни дисциплины, ни навязанных идей они не признавали. Пит считает, если б Джон не стоял с ним плечом к плечу, сам он в одиночку – пожалуй, в отличие от Джона – в конце концов не выдержал бы и сдался. «Если вас двое, – говорит Пит, – всегда легче держаться своих убеждений. Если пришлось совсем туго, есть с кем посмеяться за компанию. Мы веселились постоянно. Беспрерывно, всю учебу. Было здорово».

Пит говорит, сейчас их выходки больше не кажутся ему уж очень смешными, но, вспоминая, он все равно хохочет.

«Мы были совсем детьми, что-то там натворили, и нас впервые вызвали к замдиректора. Мы вошли, а он сидел за своим столом и что-то писал. Поставил нас с Джоном по бокам от себя. Сидит, отчитывает нас, и тут Джон стал щекотать волосы у него на голове. Замдиректора был почти лысый, но на макушке осталось несколько прядей. Он все не понимал, что его щекочет, распекал нас, а сам тер лысую башку. Это был финиш. Меня от хохота аж скрючило. А Джон буквально обмочился. Правда. У него из штанишек полилось. У него были короткие штанишки – поэтому я и думаю, что мы были еще совсем детьми. На пол капало, а замдиректора все озирался и спрашивал: „Это еще что такое? Это что такое?“»

У Джона были явные способности к рисованию – в отличие от остальных предметов, с этим он справлялся легко. А Пит был силен в математике. Джон завидовал – сам он ничего в математике не смыслил – и вечно старался ему помешать.

«Джон мешал сосредоточиться, подсовывал мне под нос свои рисунки. Иногда непристойные, но в основном просто смешные, и я давай хохотать. Я в истерике, а весь класс такой: „Посмотрите на Шоттона, сэр“… Если меня вызывали к доске, а учитель отворачивался, Джон вставал и показывал мне рисунок. У меня не было ни малейшего шанса. Ржал и ничего не мог с собой поделать».

Даже когда их впервые вызвали к директору на порку, высокое начальство не произвело на Джона особого впечатления.

«Джон вошел первым, а я остался ждать. Тошно было – торчать под дверью, переживать, что грядет. Я там как будто несколько часов простоял, хотя на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут. Потом дверь распахнулась, и появился Джон – он полз на четвереньках и стенал. Я давай ржать. Сначала не понял, что в кабинете директора двойные двери, – Джон выползал из тамбура, никто его не видел. Настала моя очередь, я вхожу и еще улыбаюсь. Им, конечно, не понравилось».

С каждым годом Джон учился все хуже. В первый год он считался одним из лучших учеников, а к третьему его перевели в поток «B» для отстающих. В табелях полно было записей вроде: «Безнадежен. Главный шут в классе. Ужасные оценки. Мешает заниматься остальным ученикам». В табеле была графа, куда родители записывали свои соображения. Мими написала: «Всыпьте ему как следует».

Дома Мими не спускала с него глаз, но даже представить себе не могла, насколько Джон съехал в учебе и какие у него проблемы с учителями.

«Она меня побила всего раз. За то, что стащил деньги у нее из сумочки. Я постоянно брал понемногу, в основном на сладости, но в тот раз, видимо, перестарался».

С дядей Джорджем он дружил все крепче. «Мы с ним ладили. Он был славный и добрый». Но в июне 1953 года, когда Джону шел тринадцатый год, дядя Джордж умер от кровоизлияния. «Это случилось внезапно, в воскресенье, – говорит Мими. – За всю свою жизнь он ни разу не болел. Джон был к нему очень привязан. В любой нашей размолвке Джордж всегда был на его стороне. Они часто гуляли вместе. Я даже ревновала, так им было здорово. Мне кажется, его смерть Джона потрясла, хотя он этого никогда не показывал».

«Я не знал, как выражать скорбь на людях, – говорит Джон, – как себя вести и что говорить, а потому ушел к себе наверх. Потом приехала моя двоюродная сестра и поднялась ко мне. У нас обоих была истерика. Хохотали как ненормальные и никак не могли остановиться. Мне потом было очень стыдно».

Примерно тогда же в жизни Джона важную роль стал играть другой человек – его мать Джулия. Она постоянно справлялась у Мими о сыне, хотя в разговорах с Джоном та о Джулии почти не упоминала. Джулию явно завораживало, как он растет, развивается, становится личностью. И сама она завораживала Джона, теперь уже подростка. К тому времени Джулия от человека, к которому ушла, уже родила двух дочерей.

«Джулия подарила мне первую цветную рубашку, – вспоминает Джон. – Я стал приходить к ней домой. Встретил ее нового парня – мне он не особо понравился. Я его прозвал Дерганый. Хотя, вообще-то, он был нормальный дядька… Джулия стала мне вроде молодой тетушки или старшей сестры. Я рос и все чаще ссорился с Мими. Уходил к Джулии и жил у нее по выходным».

Ближайшие друзья Джона, Пит Шоттон и Айвен Вон, прекрасно помнят период, когда Джулия вошла в жизнь Джона, и то, как она повлияла на всю троицу.

Пит вспоминает, что впервые услышал о ней во втором или третьем классе в «Куорри-Бэнк». К тому времени им уже постоянно твердили, что они плохо кончат. Родители Пита и тетушка Джона стращали ребят как могли, но те втихомолку только смеялись. А потом появилась Джулия и вместе с ними стала в открытую хохотать над учителями, над родителями и над всеми прочими.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12