Ханна Бренчер.

Если ты найдешь это письмо… Как я обрела смысл жизни, написав сотни писем незнакомым людям



скачать книгу бесплатно

Нейту – в благодарность за знание о том, из чего сделаны ангелы, побуждения и «нечто большее»



Репортер: Какую вещь вы всегда носите с собой?

Майя Ангелу: Я – дитя Божие. Это всегда со мной.


Hannah Brencher

IF YOU FIND THIS LETTER: MY JOURNEY TO FIND PURPOSE THROUGH HUNDREDS OF LETTERS TO STRANGERS

© 2015 by Hannah Brencher

Originally published by Howard Books, a Division of Simon&Schuster, Inc.


© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

«История Ханны Бренчер откроет вам важную истину: помогая другим, мы делаем мир лучше – а заодно делаем лучше самих себя».

Женский портал EVA.RU

Примечание автора

Имена и личные характеристики персонажей этой книги изменены, за исключением некоторых, чтобы защитить виноватых и невинных. Хотя все, что описано в этой книге, произошло на самом деле, отдельные события объединены или переставлены местами, чтобы сохранить целостность повествования. Я очень старалась связать все истории воедино с помощью исследований, разговоров, свидетельств и дневников. Возможно, есть вещи, которые я поняла неправильно, но, если память меня не подводит, все изложено верно.

Дорогой читатель!

Ничто в твоей рассказчице не внушает доверия, кроме ее сердца.

Я должна сказать это сразу, пока мы не двинулись дальше. Пока ты не стиснул кулаки и не застегнул пряжки на своих громких кованых сапогах, чтобы протоп-топ-топать обратно к книжному магазину и прореветь в ухо продавцу: «Ты-ы-ы-ы! Пр-р-р-о-о-одал! Мне-е-е! Кни-и-и-гу! С ненаде-о-о-ожной! Расска-а-азчицей! Р-р-р-р-р!!!» А вот и нет! Я тебе с самого начала сказала, что я – рассказчица ненадежная.

Я непредсказуема. Я мысленно складываю стихи, катя свою тележку по «Таргету»[1]1
  «Таргет» («Target») – шестая по величине сеть розничных магазинов в США.


[Закрыть]
. Я проживаю жизнь в облаках. И я тебя непременно разочарую, потому что я – человек. А именно так и поступают люди. Чаще, чем нам хотелось бы.

Все свое детство я сочиняла в уме истории, и похоже, что эта привычка последовала за мной и во взрослую жизнь. Моя мама, наверное, по-прежнему хватается за голову при мысли о том, что люди это читают. Она гадает, не взбредет ли мне в голову снова рассказать байку о том, как она отправила моего новорожденного брата вниз по реке в корзинке.

Эту историю я поведала одноклассникам, когда училась во втором классе. На самом деле ее героем, конечно, был Моисей, а не мой брат.

Но сердце у меня – чистое золото. И мы не собьемся с пути, пока вести нас будет мое сердце.

Я буду добросовестной, обращаясь к тебе. Такой, какой я еще не была, когда в результате подписки на журнал Girls’ Life у меня образовалось сразу семнадцать подруг по переписке. Я ни разу и не ответила ни одной из них, а ведь они писали мне. Они присылали мне глянцевые фотографии, и я приносила их в школу, чтобы похвастать ими как своими «сестрами», но так и не удосужилась написать ответ. Мне казалось, что в моей жизни хватает времени только получать послания и гладить себя по головке за то, что я собрала целую галерею красивых подружек из Канзаса и Кентукки, точно они были не живыми людьми, а коллекционными открытками.

Но в этот раз все будет иначе. Я собираюсь сесть за стол и написать тебе «от начала до конца», как если бы вся моя задумка была любовным письмом, которое ты, надеюсь, найдешь. И я молюсь, чтобы в нем оказались именно те слова, которых ты давно ждал. Неважно, в чем твои проблемы – в одиночестве ли, в ощущении своей никчемности или в создании контакта с неконтактным миром. Эта история – для тебя. Она написана для любого, кто боится выключать по вечерам телефон или говорить «прощай» поутру. Для победителей и побежденных, а еще для мечтателей. Для тех, у кого желтые розы на столешницах и напитки с высоким содержанием кофеина в руках. Для тех, кто до сих пор тоскует по Уитни Хьюстон или мучается по ночам, пытаясь найти причину, по которой он здесь оказался. Эта книга – для любого, кто когда-либо считал, что он не способен принести никакой пользы другим людям. Для любого, кто старается вписаться в мир, который не всегда принимает нас с распростертыми объятиями.

По правде говоря, я не представляла, что мы с тобой познакомимся вот так. Я и вообразить не могла, что другие люди будут находить и пересказывать пути и повороты этой истории своим друзьям. Я лишь фантазировала, как однажды, бурно жестикулируя, буду рассказывать маленьким детишкам с точно такими же солнечно-рыжими локонами, как и у меня: «В один прекрасный день в городе Нью-Йорке ваша мама начала писать любовные письма незнакомым людям. Она оставляла их везде, где появлялась. Ей это так понравилось, что она решила не бросать это занятие. Другие последовали ее примеру, и им это тоже так понравилось, что они решили никогда не останавливаться».

Я думала, что это будет всего лишь история, которая покажет моим детям, как много могут сделать человеческие руки. В мире, который всегда слишком громко разглагольствует о том, что «имеет значение», мне хотелось рассказать им свою истину. Истину о том, что они будут иметь значение и когда солнце в зените, и когда оно на закате. И когда на их плечах солнечные ожоги – и когда они вырастают из своей обуви. Или когда теряется их багаж. Или когда они возвращаются домой из Парижа с разбитым сердцем, а рядом с ними – на одного человека меньше, чем при отъезде. Я хотела, чтобы эта история убедила их, что они имеют значение всегда и что главное не в том, чтобы знать, а в том, чтобы просто принимать это знание.

Да, это должна была быть история, которую они смогли бы носить с собой, когда больше не смогут обнимать меня… Но теперь есть ты. Ты где-то подобрал меня. Ты каким-то образом меня нашел. Я обязана верить, что на это есть причина.

Связанная с тобой теснее, чем большинство,

Твоя Х. Б.

Часть 1
Заставь меня раскрыться



Липкая любовь

Тот день, когда я перебиралась в Нью-Йорк, остался в моей памяти куда более романтичным, чем был на самом деле. Моя мама рассказала бы тебе, читатель, что в то утро воздух был сух и всю дорогу до железнодорожной станции мы не разговаривали. Я же склонна все преувеличивать – и уверять, что видела щебечущих птичек и почтовые ящики. Они прощально трепетали нам вслед красными флажками, пока мы катили к вокзалу по городку Нью-Хейвен, что в штате Коннектикут. Мама рассказала бы, что я оставила дома разбросанные по комнате заколки для волос. А я сказала бы, что взяла с собой все, что мне было нужно в тот день, – мечты, втиснутые в чемодан рядом с кардиганами, и желания, уложенные вдоль резиновых сапожек.

Это всегда было моим недостатком, за который меня вечно распекает мама. Я все романтизирую. Я впихиваю душевные терзания туда, где их не должно быть. Я слишком глубоко все воспринимаю, держусь за все гораздо дольше, чем следовало бы. Жизнь всегда была для меня одной большой книгой стихов. Я думаю, что любой человек – это живое стихотворение, весь целиком, от полного надежд сердца до неприятных привычек. Наша жизнь просто слишком хлопотлива, чтобы останавливаться и подолгу задумываться о чем-то одном.

Заднее колесико одного из моих чемоданов сломалось, и все пошло наперекосяк. Одноколесный багаж насмехался надо мной с заднего сиденья, когда мы с мамой свернули с шоссе и подъехали к железнодорожному вокзалу Нью-Хейвена.

Я решила не говорить маме о сломанном колесике. Она никогда не была склонна к тревожности, но ее бы это обеспокоило. И она попыталась бы – всем своим материнским существом – выручить свою малышку.

* * *

Такой я и была – малышкой для своих родных. Вначале родились мой старший сводный брат, потом родной брат, которого я когда-то называла своим близнецом-ирландцем (на самом деле это не так), а потом я. Я всегда говорю людям, что я – точка равновесия между прихотливой фантазией матери и «посконной» трудовой этикой отца. Благодаря маме меня тянет к серьезным беседам с людьми и красивым испанцам. А страсть к коллекционированию у меня от отца. Из них двоих получилась хорошая команда. Мой отец годами тащил в дом всякую всячину, точно старьевщик, а мать выжидала, пока он задремлет на диване, чтобы тайком вывезти все это в «Гудвил».[2]2
  «Гудвилл» «Goodwill» – американская некоммерческая благотворительная организация.


[Закрыть]
Я же – нечто среднее: мне всегда хотелось и держаться за то, что попадает в пределы моей орбиты, и одновременно выпустить это на свободу.

Пока я росла, очень-очень долго многие люди даже не догадывались о моем существовании. Они с удивлением узнавали, что долговязый рыжий ребенок, молча плетущий бисерные фенечки у ограды на бейсбольных матчах, – сестра тех самых парней, которые были городской легендой бейсбольных полей, теннисных кортов и любых состязательных арен. Я в основном жила в тени братьев. Не то чтобы я делала это намеренно, просто держалась особняком. Мне нравилось создавать свои маленькие миры, где я обладала властью над стихиями, и делать вид, что мои лучшие друзья – красивые мужчины и женщины из каталога JC Penney, модели, которых я вырезала и вклеивала в свои детские дневники.

Я последней из детей покинула дом с бирюзовыми ставнями, превратив наших родителей в птиц на опустелом гнезде. Мой самый старший брат уехал учиться в университет, а потом стал жить со своей подругой. Мы с ним были разными в том плане, что он всегда знал, чего именно хочет, и шел к своей цели. А я? Я скорее из тех, у кого случается экзистенциальный кризис, когда утром надо выбрать вкус сиропа для кофе. У моего второго брата в то время были трудности с наркотической зависимостью, так что он жил дома, когда «завязывал», и пропадал бог весть где, когда срывался.

* * *

Пока мы ждали поезда, мама потихоньку засовывала какой-то предмет в подбрюшье моего чемодана, надеясь, что я этого не вижу. Я пыталась заставить себя забыть об этом. Я суетилась и теребила в руках билет, от души желая уже наконец уехать. Я знала, что? это. Письмо. Без писем никогда не обходилось.

Моя мама – существо ностальгическое. Ты, дорогой читатель, должен знать о ней три вещи. Во-первых, она всегда оказывается душой любой вечеринки. Во-вторых, любой человек, которого моя мама когда-либо любила, может рассказать, как именно звучит казу,[3]3
  Американский духовой инструмент-мембранофон.


[Закрыть]
когда тебе оставляют в день рождения послание на голосовой почте. Это накрепко вколочено в мои детские воспоминания – как мама перелистывает страницы своей записной книжки и находит имя того, кто отмечен в календаре. Как она набирает номер мобильного телефона. Ждет. А потом звучание казу, наигрывающего мелодию «С днем рождения», струится по всему дому.

В-третьих, моя мама – существо ностальгическое, и мне приходится верить, что она сделала такой же и меня. Она прятала письма, чтобы я их находила, всю мою жизнь. Была записка, вложенная в посылку с куском шоколадного торта, когда несчастная любовь впервые пришла в спальню моего студенческого общежития на первом курсе. Была открытка, оставленная на приборной панели моей машины на следующий день после смерти Уитни Хьюстон. Из конверта высыпалось конфетти. По его лицевой стороне были разбросаны нотки. Мама написала мне красным маркером шесть слов: «И я всегда буду любить тебя».[4]4
  «And I Will Always Love You» – хит Уитни Хьюстон.


[Закрыть]
Я – результат следа из хлебных крошек, любовных посланий моей мамы.

Каждый мой приезд и отъезд состоял из писем, записок, секретных безделушек и других мелочей, словно крохотные кусочки бумаги и конфетти способны заставить человека всегда возвращаться домой. Она прокладывала тропку из этих крохотных намеков четырьмя годами ранее, когда мы с ней заселяли меня в мое первое студенческое общежитие. Я находила письма, засунутые в пластиковые корзинки, и записки в книгах, которые еще не раскрывала. Частички моей мамы являлись мне на протяжении всего семестра. На лекциях. На собраниях. На отдыхе. Моя мама – эксперт по оставлению улик, свидетельствующих о том, что она присутствовала в жизни окружающих.

Одна из записок, которые она присылала мне почтой в мою первую неделю в колледже, включала длинную цитату, скопированую из «О, Журнала Опры», пока мама сидела в приемной врача. В этой цитате речь шла о матери и дочери. О последней точке освобождения. Девушка уходила в свою взрослую жизнь без поддержки твердой материнской руки. Она обернулась у двери, и мать шагнула вперед, желая еще что-то сказать дочери напоследок, – но сдержалась и отступила. Именно в этот момент матери наконец пришлось признаться себе: «Я отдала все, что могла, и мне придется поверить, что этого достаточно. Она должна выйти в мир, увидеть, прочувствовать и понять все остальное сама».

У меня перехватило дыхание, когда я впервые прочла эту цитату. Я перечитывала ее вслух. Всякий раз корявый мамин почерк рождал во мне ощущение наготы и незащищенности. Потом открытка с этой цитатой потерялась, а мама не могла припомнить, в каком номере «О» она была напечатана. Все следующее лето я перерывала подшивки «О» в городской библиотеке, ища доказательство, что этот абзац существовал, но так и не нашла его. Ищу до сих пор.

Письма от мамы я продолжала получать во время учебы в колледже. Я была одной из немногих студентов, у кого были причины подходить к своему почтовому ящику под конец дня. У мамы не было сотового телефона, пейджера или какого-либо средства общения в социальных сетях. Я сто раз говорила ей, что нужно завести мобильник, но она всегда отвечала мне одно и то же: «Я прожила на свете больше пятидесяти лет, и никому не приходилось меня искать. Так зачем начинать теперь?»

Я не понимала силы, заключенной в ее письмах, или причины, по которой она их присылала, пока не умерла бабушка. Я училась на первом курсе. Был сентябрь. Погода менялась. Все лето бабушка провела на больничной койке, в бреду. Она была как незнакомка, позаимствовавшая глаза у женщины, которую я любила. Я понимала, что мать и все ее братья и сестры просто ждут развязки, возможности говорить друг другу, что она наконец ушла в лучший мир.

Я вселилась в свою комнату в общаге с уверенностью, что скоро мне позвонят насчет бабушки. Ты понимаешь, о каком звонке я говорю. Помню, как я сидела на ориентационной лекции в свой первый университетский вечер. Ведущие программы, облаченные в одинаковые наряды, гарцевали вокруг, бренча на гитарах и читая рэп так, как умеют это делать только белые. Они заводили «разбивающие лед» задушевные разговоры, которые вынуждали нас раскрывать воспоминания о наших летних каникулах слой за слоем, точно луковицу. Когда пришел мой черед рассказывать о лете, меня так и подмывало сказать: «В это лето я узнала, как смерть разрушает дом. Кирпичик за кирпичиком. Дощечку за дощечкой. Смерть является, как рабочий, что встает на заре и весь день трудолюбиво разбирает человека, которого ты любишь всем своим существом. Она отколупывает и отвинчивает, пока не остается ничего, кроме костлявого остова и глазниц того, кого ты когда-то знал. Вот что я узнала этим летом. Хотите спеть об этом песню?»

Звонок раздался через три недели после начала семестра. За выходные я успела выслушать отца, сообщившего новость, затолкать в спортивную сумку всю свою черную одежду, приехать домой, попытаться замазать тушью опухшие глаза, обменяться дурацкими воспоминаниями с кузенами, посмотреть, как мою бабушку закрывают в гробу, и узнать, что тоска по человеку – это только самое начало скорби. Потом я вернулась в колледж, чтобы продолжить осенний семестр. Все случилось быстро, как срываешь пластырь, делая вид, что тебе не больно. Смерть – она такая: она может за сорок восемь часов научить тебя большему, чем ты узнаешь за всю свою жизнь.

Письмо от мамы пришло в золотом конверте всего пару дней спустя. Ее конверты никогда не составляли пару с открытками, но всегда были самых ярких цветов, какие ей удавалось найти в открыточном ряду. Серебряные. Индиго. Сиреневые. На лицевой стороне открытки было солнышко – золотое и расписанное по трафарету. Я стояла посреди университетского почтового отделения и жадно впитывала мамины слова:

На улице чудесно. На днях брали Скарлетт и Хлои на прогулку. Я начала плакать. В конце концов убежала в ванную, заперлась там и стала плевать на пол. Заплевала весь пол. В этом есть нечто освобождающее.

Я представила себе маму, выплевывающую сгустки слюны на пол. Плюет и плачет. Плюет и плачет. Пытается плевками выпустить из себя печаль, выплеснуть на линолеум. Этот образ в моей голове выглядел жалким и отчаянным. Его было слишком тяжело видеть девушке, которая прежде позволяла матери быть только сильной. Чуть ли не первый раз я осознала, что можно рассказать собеседнику совершенно иную историю, когда тебя поддерживает пространство бумажного листа. Ты можешь говорить вещи, которые, возможно, не нашла мужества сказать в другом месте. Можно выпустить свою честность на страницу, а потом сложить ее и опустить в почтовый ящик. И прочь, прочь полетит отчет о твоих невзгодах.

Это письмо по-прежнему остается самой дорогой для меня частичкой мамы, как тайна, которую знаю только я. Эта открытка провисела на стене моей комнаты все четыре года учебы в колледже. Я взяла ее с собой в тот день, когда отправилась в Нью-Йорк.

* * *

– Тебе нужна помощь? – спросила мама, когда я энергично выволокла чемодан со сломанным колесиком на платформу.

– Нет, – сказала я ей. – Сама справлюсь.

Она сделала попытку потянуться к ручке, но я рявкнула на нее:

– Мне нужно сделать это самой! А тебе нужно научиться отпускать меня.

Она притихла. Я была груба. Я начинаю рявкать, когда знаю, что грядет расставание. Я как будто замыкаюсь и захлопываюсь. Последнее, чего мне хотелось, – это чтобы мама поняла, как все это нелегко мне дается.

На самом деле мне предстояло оказаться всего в паре часов езды от нее. Но каким-то образом мы обе понимали, что на этот раз происходит нечто иное. Это не было похоже на то «до свидания», какое говоришь перед отъездом в колледж или летний лагерь. Это «до свидания» сидело в гортани очень долго и заставляло надеяться, что ты многому научилась у другого человека, чтобы не пропасть, когда будешь одна.

– У тебя есть все, что нужно? – спросила мама.

Я кивнула.

– Я приготовила вот это для тебя. Возьми в поезд. Если проголодаешься… – она вытащила из своей красной сумки толстый сверток в фольге и уложила его в боковой карман моей ручной клади. Даже не разворачивая мятый серебристый куб, я знала, что это два сэндвича с арахисовым маслом и мармеладом. Четыре ломтика цельнозернового хлеба. Арахисовое масло от «Торговца Джо». Малиновое желе.

Она вручала мне эти свертки из фольги все последние пятнадцать лет. Они были первой формой религии, которую я познала в своей жизни, еще до Библии и церковной скамьи. Несколько сэндвичей, которые она всегда носила с собой, чтобы раздавать голодным на улицах в Нью-Йорке. Она никогда не садилась в поезд, идущий в этот город, не взяв их с собой. Она научила меня быть отважной маленькой девочкой, которая подходила к бродягам и вручала им сэндвичи с арахисовым маслом и бананом. И сколько бы сэндвичей она ни упаковала для раздачи, всегда оставался один для меня. Это был ее способ сказать мне: «Этот день – твой, но в дороге ты проголодаешься». Все эти годы мы называли ее сэндвичи «липкой любовью».

Именно к этому моя мама всегда велела мне стремиться – к липкой любви. Она отличается от любви прижимистой. Это куда более редкий вид любви, чем тот, которым мог бы одарить тебя твой бойфренд в восьмом классе. Она большая и громогласная. Она превращает тебя в человека, который оставляет что-то после себя, когда разворачивается и уходит. И хотя никто не может ни коснуться ее, ни понять ее ДНК, зато каждый может различить – по тому, как изменилась в комнате атмосфера, – что что-то осталось.

* * *

Когда поезд подошел к перрону, мама потянулась ко мне, чтобы обнять.

– Я люблю тебя. Будь умницей. Будь осторожна.

Мы отступили друг от друга, и я зашагала к вагону.

Я так надеялась, что двигатель поскорее заведется и мы тронемся в путь. Мне нужно было, чтобы она уехала домой. Как я и говорила, прощания никогда не были моей сильной стороной. Я предпочла бы уезжать ночью. Оставлять записку. Быстро уходить, а не замирать в объятии. Я не хочу быть той, кто остается стоять на перроне. Это самое трудное, когда заводишь новых друзей и выделяешь им местечко в сердце: приходится «не иметь ничего против», когда они скажут, что им пора уйти.

Я пыталась разглядывать других пассажирах. Они сидели, уставившись в свои газеты. Там были бизнесмены в костюмах, которые на августовской жаре казались пыточными инструментами для удушения. В двух рядах от себя я заметила женщину, стоявшую на перроне. Она приложила ладони к окну и прислонилась лбом к тонированному стеклу. Это была моя мама. Она искала меня взглядом. Еще один последний разок.

Она выглядела достаточно безумной, чтобы напугать пассажиров, сидевших впереди меня, – с ее седой головой и откровенным отчаянием, написанным на лице. В этот момент она не была похожа на стихотворение. Она была похожа на человека, который не умеет сказать «прощай».

Мама шла вдоль поезда, от окна к окну, пока не добралась до соседнего с моим. Я откинулась на сиденье и сползла как можно ниже, чтобы она меня не заметила. Если бы она нашла меня, то увидела бы, как с моих щек капают слезы. Она поняла бы, что я боюсь всего, что мне предстоит. Например, так и не найти смысл или упустить суть. Было ощущение, будто я упаковываю и складываю каждую эмоцию в тот же миг, как ощущаю ее, не желая взглянуть ей в лицо. Такие вещи становятся багажом, если не даешь себе время распаковать их.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное