Хаксли Уайт.

Мертвецы и идиоты. Повесть



скачать книгу бесплатно

© Хаксли Уайт, 2018


ISBN 978-5-4490-1934-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Дин-дон! – в тишине раннего утра таймер духовки всегда звучит как удар хрустальной туфелькой по яйцам.

Из двери на кухню по пояс высовывается основательная повариха, сует в печь пятый противень и жмет на кнопку «продолжить готовку». За стеклянной дверцей уже восемь минут трепыхаются, вспучивают фигурные края и лениво разевают прорези булочки и слойки.

Кондитерская «Жюли» почти готова раскрыть свою дружелюбную, пропахшую ванилью пасть навстречу всем любителям сладкого и мучного: молодым и старым, худым и толстым (по большей части все-таки толстым), счастливым и несчастным.

О, несчастные ? это наши любимые посетители. Пробежавшись растерянным взглядом по витринам, они почти всегда робко указывают пальчиком на самый яркий кусочек торта. Ты произносишь его название, тающее во рту, как сахар, и они кивают. А потом произносят его сами, добавляют еще одно и не могут остановиться до тех пор, пока пирожным хватает места в коробке. А у нас большие коробки, можете мне поверить.

Знаете, почему так много пирожных и тортов называются по-французски? Потому что этот язык делает съедобным и легким всё: предательство супруга, три чемодана с вещами на два дня, плавающий в луково-масляной жиже кусок хлеба… Кажется, сложи горстку кошачьих экскрементов в корзинку и назови это «Мерд» де ша»1, и стареющие эстетки станут драться за право поставить такую корзинку на самое видное место в гостиной. Я знаю парочку таких, кто стал бы.

Когда наша несчастная посетительница (чаще за утешением в кондитерскую приходят все-таки женщины – мужчины почти всегда предпочтут коньяк с конфетами конфетам с коньяком) идет к двери, я через затылок могу увидеть, что в ее глазах смешивается тихая радость и растущая волна беспокойства. Где-то там, позади грушево-карамельного парфе и пирожного «Иль-де-Франс», уже маячит зловещий призрак целлюлита («призрак бродит по Европе…»). Она понимает, что через неделю будет еще несчастнее, и вскоре у нас не найдется достаточно большой коробки, чтобы сложить в нее все желанные пирожные, а в ее шкафу ? достаточно большого платья, чтобы вместить всю нежеланную ее. Но ведь хочется, очень хочется прямо сейчас, сию минуту забить зияющую пустоту внутри чем-нибудь достаточно вязким! И она говорит себе: сегодня последний раз, а завтра – новая я. Но нет. Завтра – это только завтра.

До открытия пять минут, и, думая о несчастных посетительницах, я ни на секунду не перестаю раскладывать по витринам нежные булочки и хрустящие слойки. В первый день работы у меня аж глаза начали косить от такой красоты: здесь на тебя властно смотрит Сауроново Око свежей клубники, там хрустящий орех пекан так и кричит: «Съешь меня прямо здесь, на кухонном столе», а чуть в стороне стоит величественный, как стареющая куртизанка, торт «Дезир»: «Я не буду звать тебя, ты сам придешь».

Шесть десятков названий, шесть десятков вкусов, шесть десятков моих зарплат надо для того, чтобы навсегда насытиться этим великолепием.

Но так кажется в первый день. Через полгода ты понимаешь, что самое вкусное пирожное на земле ? черный хлеб, а если его еще посолить…

Думаю, после такого лирического отступления самое время познакомиться. Меня зовут Алекс. Вообще-то я Леша, вот уже двадцать пять лет как Лёша, но мы, работники кондитерских, все французы, так ведь? Сегодня моя триста тридцать шестая смена. Возможно, последняя, если учесть, что я только что пропиарил черный хлеб (три десятка отечественных денежных единиц за булку) вместо нашей выпечки (самая простая финтифлюшка ? вдвое дороже).

На верхней полке моего книжного шкафа стоит «Служанкина Библия» (вообще-то это «Гид по корпоративному этикету кондитерской „Жюли“», но мой брат настаивает на неофициальном названии). Это свод правил, которые нельзя нарушать, если хочешь улыбаться из-за кассы не только счастливо, но и долго.

«Старайтесь продемонстрировать покупателю все достоинства товара».

«Внешний вид сотрудника должен располагать к себе. Одежда и маникюр неброских тонов, умеренное количество косметики, украшения некрупных размеров. Помните: лучшее украшение работника кондитерской „Жюли“ ? улыбка».

«Не используйте отрицательных конструкций. Вместо „Не желаете пирожных?“ спрашивайте „Желаете пирожных?“. И не переставайте улыбаться»…

И не важно, что единственное достоинство нашего товара ? изящная форма преподнесения всё тех же жиров и углеводов. И ничего, если улыбка мешает говорить. И вовсе не страшно, что фраза «желаете пирожных» звучит как новый вид сексуального извращения. Главное ? не отступать. Беги, Форрест, беги к светлому будущему сферы обслуживания. «Я знаю: есть остров за морем, волшебный затерянный брег,// Где Время забудет о нас и Печаль не отыщет вовек…«2.

Это Йейтс. Не тот, что снимает фильмы про Гарри Поттера, после которых хочется поплакать, уткнувшись в плечо гиппогрифа. Другой. Мертвый Йейтс. Черт знает, почему вспомнился. В наш век бытового постмодерна уже и не понять, откуда берутся мысли. Знаешь только, что приходят не вовремя и уходят в никуда: неуместные, недопонятые и, в общем-то, ненужные.

Уильям Батлер Йейтс ? моя студенческая любовь. Курсе на втором-третьем у нас случился бурный роман, через два года вылившийся в дипломную работу. О, да, я был филологом, работающим в кофейне, до того, как это стало мейнстримом. Как и десятки других юнцов, покинувших стены языковой гимназии, я мечтал «глаголом жечь сердца людей» или, на худой конец, «ласкать и карябать». Я мог часами насиловать бумагу своими виршами и отрабатывать перед зеркалом таинственный и отрешенно-мудрый взгляд Творца (ну, мне же надо будет давать интервью, когда мир признает во мне гения)…

А теперь самые счастливые минуты моего дня ? это минуты между открытием дверей кондитерской и приходом первого посетителя. Когда можно молчать, и хмуриться, и одаривать отрешенно-мудрым взглядом сияющую чистотой витрину.

Первый покупатель ? это точка невозврата. Иногда его приходится ждать четверть часа, но зато потом сукины дети идут потоком, который лишь изредка прерывается на минуту-другую. И тогда я протягиваю воображаемые пальцы и щелкаю воображаемым рычажком, включая автопилот и переставая думать о пустяках вроде своей жизни.

– Эй, Алекс, ? шипит Антон.

Я оборачиваюсь.

– Забьемся? ? карие глаза блестят, как у ребенка. Три недели назад Антон узнал от соседского пацана слово «забьемся», и с тех пор оно не отпускает его мозг. Мы уже в девятый раз спорим на десятку о том, кто будет первым клиентом дня.

– Мужчина, ? говорю, ? лет сорок-пятьдесят, с портфелем.

– Нет, брат, ? а это, кажется, уже конструкция из лексикона папы соседского пацана. ? Это будет девушка. Хор-рошенькая…

– Мечтай, губошлеп, ? усмехаюсь я, протирая стойку.

Антон не обидится, даже если уже знает, что такое «губошлеп». Он у нас главный инструмент в борьбе за сердца клиенток: высоченный широкоплечий камерунец, живой символ «хорошего расизма». Когда Антон был еще стажером, администратор Лена ? сорокалетняя девушка с хищными ногтями – хотела напечатать на его бейдже «Антуан». Антон одарил ее пристальным взглядом и сказал: «У меня на Родине вас за такое предложение бросили бы крокодилам». Администратор сглотнула и попятилась. Антон остался Антоном. Крокодилы остались живы.

– Можно и мне? ? убрав с лица растрепавшуюся челку, спрашивает Аляска.

– Мечтать или губами шлепать? ? интересуюсь я, опираясь на локоть.

В глазах Аляски пляшут самки белых медведей. Человек, не гоняющийся за натянутыми метафорами, назвал бы их «искорками веселья», но я не таков. Я ведь специалист по англо-ирландско-шотландской поэзии, мы любим говорить «ступай легко»3 и при этом делать так, чтобы сдвинуться с места было максимально сложно.

– Забиться, ? разинув белоснежную пасть в широкой улыбке, молвит Антон.

– Именно. Забиться.

– Ну, давай.

– Я тоже думаю, что это будет девушка, ? говорит Аляска.

– Э, нет, брат, так дело не пойдет, ? выдает Антон.

Аляска (на самом деле Алиска, конечно, в честь папиной любви детства Алисы Селезневой) фыркает и выходит из кондитерской. На позднеоктябрьский холод в одной униформе.

– Куда это она?

– Плакать, ? говорю, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь завешенное рекламными плакатами стекло витрины. ? Ты оскорбил ее, назвав мужиком.

– Не-э-эт, ? стонет камерунец, до сих пор теряющийся в дебрях чужого языка. ? Как я должен был сказать?

– Лучше всего: «Нет, о, прекрасная дева» или «Душа моя, это невозможно». Но достаточно было бы простого «Э, нет, так дело не пойдет».

Входная дверь растворяется, и на пороге стоит Алиса. Деловой походкой направляется к кассе, любопытно глядит на витрину, едва не касаясь стекла своим смешным, острым носом.

– А это пирожное у вас вчерашнее или сегодняшнее?

– Сегодняшнее, ? басит Антон.

– Хм, хм. А это?

– Тоже.

– А вот это?

– Это вкуснейшее пирожное тоже выпечено сегодня.

– Врете вы, Антон. Я его сама из холодильника доставала.

– Черт, ну зачем ты так тупо соврал? ? бью кулаком по стойке. ? Теперь придется ее убить.

– Чтобы потом самим убирать со столов? ? хмыкает Антон. ? Нет уж, пусть живет. Но ты должен мне десятку.

– Пятерку.

– Почему это пятерку?

– Ты сказал, что девушка будет хорошенькая.

– Ах, ты, гад! ? пищит Алиска и пытается хлестнуть меня по плечу еще не надетым фартуком.

– А она не хорошенькая, ? уворачиваюсь я и, укрывшись за кофе-машиной, добавляю: ? Она прекра-а-асная.

Дама, кажется, довольна. Щечки, по крайней мере, порозовели. Аляска работает в кондитерской третий месяц, и вот уже четвертую неделю у нас с ней что-то вроде брачных танцев таитянских гусей: шаг вперед, два назад, два шага вперед, присесть, откатиться, увернуться, отвернуться. Согласно «Служанкиной Библии», флиртовать с коллегами нельзя. Но «Кодекс Братана» говорит: если очень хочется, то можно.

Хочется очень.

У нее длиннющие ноги и обезоруживающая улыбка, фигурно выточенные губы и ярко-зеленые глаза. И хотя под удручающе плотной униформой официантки почти не видно плавных изгибов, я готов спорить еще на десятку, что девочка одарена природой не слишком щедро, но с душой. А еще она умна и проницательна. Учится на инязе и две недели назад поймала меня на том, что я пытался выдать «В полях, под снегом и дождем…» за свое стихотворение. Я так удивился, что чувство стыда так и не пришло.

– Подхалим, ? улыбается она и, оборачиваясь, сверкает на меня зеленым глазом. ? Помоги завязать фартук, у меня руки замерзли.

«Лооооожь!» ? орет полиграф в моей голове.

– Да что ты врешь-то? ? вторит ему Антон. ? У тебя другое место замерзло.

– Завидуй молча, мой шоколадный друг, ? перекрещивая завязки на пояснице Аляски, говорю я.

– Не могу. Я тоже хочу, чтобы мне завязали фартук. Вот здесь, чуть ниже пупка.

Мужской фартук, завязывающийся спереди, ? это цветочек на могиле нашей мужественности. В кондитерской вообще принято иногда позволять самцам помнить, что они самцы. Фартук ? один из вторичных половых признаков в этой юдоли розовой глазури. Фартуки девушек прикрывают тело от груди до колен, крепятся тесемкой на шее и короткими завязками на талии. У мужчин начинаются от талии и спускаются до середины голени. А завязки позволяют обмотаться на два раза. Ну, или просто по-человечески завязать узел, если «купил обруч, а он как раз» ? это ваш случай.

Половинчатый фартук ? этакая тряпичная борода на гладко выбритом лице сотрудника-мужчины. А по мне так это очередная насмешка над нами, не имеющими мало-мальски значительных сисек, которые можно было бы испачкать в муке.

Но вообще нам, мужчинам из кондитерских, иногда очень полезно напоминать о том, что под нашими тошнотворно-розовыми поло бьются сердца хамов и бабников, охотников и бойцов, любителей футбола и неполиткорректных анекдотов. Проработав здесь пару месяцев, начинаешь ловить себя на том, что действительно видишь разницу между оттенками «золотисто-желтый» и «солнечный персик», а ежевечернее поправление собственного маникюра становится совершенно естественным занятием. Еще через пару месяцев вообще перестаешь себя на чем-либо ловить.

– Алиса, помоги мне с фартуком, ? жалобно скулит камерунец, сверкая глазищами.

– Главное правило холостяка ? помоги себе сам, ? отрезает Аляска и, шлепнув ладонью по стойке, убегает на кухню.

Я беру тряпку и с видом увлеченной домохозяйки стираю со стойки след ее ладони. Ухмыляюсь. Горжусь. Сам не знаю, с какой стати, но именно горжусь. Мне лестно, что эта зубоскалка принадлежит к одному со мной биологическому виду.

Рядом Антон, напевая себе под нос очередной гимн нью-йоркской гопоты, поправляет леденцы в баночке у кассы: «чтобы было красиво». Нет, ну, как после этого не верить в необходимость мужских фартуков?

– Поберегись! ? кряхтит за моей спиной повариха Мариам. Спеленутыми прихватками ладонями она вынимает из духовки лист с персиковыми волованами. Собственно, персиковыми они станут только когда остынут, а пока это просто слоеные гнездышки с заварным кремом. Но горячие, как черти. В свой первый день я имел счастье задеть противень неприкрытой рукой. Красный вспухший рубец протянулся через половину предплечья. Когда время превратит его в едва различимую светлую полоску, буду рассказывать внукам, что дрался с огнедышащим тигром, синеусым кипятошником или чем-то вроде того. Не знаю, во что будут верить дети через сто лет. А раньше стать дедом мне, пожалуй, не светит.

– Что-то ты печальный, ? косится на меня Мариам. ? Влюбился или голодный?

Я улыбаюсь и качаю головой. Мариам напоминает всех матерей и бабушек мира одновременно. У нее всегда теплые руки и платок на голове (чтобы не приправлять выпечку кудрявыми волосами, темными с сединой). Глядя на ее ноги, невольно думаешь, что она в двух парах чулок. Одни ? бежевые капроновые, другие ? синие сосудистые. У нее пятеро детей и беременная невестка. Прекрасный стимул для того, чтобы дарить людям радость в кокосовой посыпке, несмотря на усталость.

Здесь у каждого своя мотивация. Меня дома ждет старший брат, мой маленький гибрид Нила Патрика Харриса и Рори О'Шея. По большей части он лежит на широкой жесткой кровати, потому что сиделке Маше не хватает сил пересадить его в инвалидное кресло, а я по утрам часто не успеваю этого сделать. Лежит и смотрит в потолок; курит, когда Маша ему разрешает; матерится, когда она не разрешает; подпевает дурным голосом каждой третьей песне по радио и плюется от каждой второй…

Он отличный парень, мой брат. Но был еще лучше, пока не лишился возможности самостоятельно почесать себе… ну, скажем, нос. Это случилось в двадцать семь. Началось раньше ? с онемения пальцев рук, с дрожи в ногах после тяжелого дня. Поначалу он звонил мне и говорил: «Ты бы меня видел. Я как Элвис!». И смеялся, глядя на свою прыгающую ногу. Я тоже смеялся.

А теперь он плачет, когда думает, что я не вижу. Но ему позволительно: он и раньше был чертовски чувствительным. Однажды, лет в тринадцать, разрыдался, найдя на школьном дворе мертвую собаку. Та была уже стара – взлохмаченная ветром шерсть так и пестрела сединой – и померла, наверное, от счастья, потому как из-под остывающей губы выглядывал не дожеванный телячий позвонок. Угостили добрые люди.

Сашка сел рядом с собакой и завыл, как о родной.

– Фу, баба! ? визгливо протянул Пашка Егозин. У него как раз начался гормональный бум: голос ломался, а пузцо с каждым днем все настойчивее пыталось раздвинуть границы дозволенного.

– Ревет, как педик, ? поддакнул Генка Бородин, тощий и длинный. Мой брат называл его Гельминтоз, и тот до девятого класса был уверен, что это «крутое погоняло». Преподаватель биологии, новоиспеченная выпускница педагогического училища Леночка Сергеевна, решила не рассказывать шестиклассникам про круглых червей, потому что черви противные, а она беременная. Но потом Леночка ушла в декрет, в школу пришел новый учитель биологии, и раскрывшимися от удивления глазами Генка-Гельминтоз по-новому оглядел свою жизнь, полную самообмана, лжи и предательства. Я уверен, что только нехватка мозгов тогда спасла его от петли: он просто не знал, как правильно вешаться.

– Точно, педик! ? заржал Егозин. ? Вырастет ? точно педиком станет.

Черт его знает, имели эти дети представление о том, кто такие «педики», или нет, но в тот день мой брат впервые задумался: если на одной чаше весов лежит возможность стать Егозиным, а на другой ? педиком, для него выбор довольно прост.

Теперь брат мой утратил способность подтереть собственный зад, но пока не утратил способности шутить над этим. В прошлую среду, когда я смывал мыльную пену с его лучших частей, он секунд пять смотрел на меня не отрываясь, а потом задумчиво произнес: «Лёша, какие у тебя пронзительные голубые глаза». При этом ему почти удалось не скривить рта в неотвратимо надвигающемся смешке.

Я тупо поглядел на него секунду-другую, потом заржал, нечаянно отпустил его плечо, и он мигом сполз по скользкой стенке ванной и наглотался воды и мыльной пены. Я не знаю, кто из нас больше испугался. Я постоянно забываю, что он беспомощен, как ребенок. А я ведь так и не успел захотеть детей…

– Здравствуйте, ? раздается над моим ухом.

Я вскидываю глаза и встречаюсь взглядом с немолодой, скромно одетой дамой. Черт, неужели я так задумался, что не услышал, как она вошла?

– Здравствуйте. Готовы сделать заказ?

Наверное, я еще и вздрогнул ? она кажется смущенной. Покрасневшим от мороза пальцем заправляет под шапку каштановую прядку, и в мягком свете ламп кондитерской почти не видно, что с полдюжины волосков ? седые.

– Простите, я… Мне два круассана с шоколадом и орехами, отрубной батон и кофе. Нет, кофе не надо. Только круассаны и хлеб, пожалуйста.

Я складываю то, что она называет, в бумажный пакет с полиэтиленовым «окошечком», ? синхронно с ее речью, как хороший переводчик. Пять секунд ? заказ готов. Десять секунд ? чек и пакет в руках у посетителя. Потому что время ? деньги. Здесь вообще всё ? деньги: мука, время, чистота. Даже люди ? деньги: либо покупатели, либо человекочасы. Я, конечно, давно не бродил по улицам, но подозреваю, что теперь так везде.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

Обнимает пакет бережно, как больного ребенка. Уходит, глядя себе под ноги, и у входной двери едва не втыкается носом в могучую мужскую грудь третьего размера.

– Извините, ? лопочет, уворачиваясь.

– Да ничего, я не против, ? довольный произведенным эффектом мужчина утробно хохочет. Паркетные доски вяло постанывают под его ногами. Я чувствую крупный чек.


Через семьдесят три минуты, когда в сплошном потоке спешащих по делам посетителей, наконец, образуется брешь, мы с Антоном синхронно косим глаза и глядим друг на друга. Утро понедельника всегда вызывает желание позвонить маме и спросить: «Ты действительно хотела меня рожать?». Но мне звонить некому, а Антону – дорого. Приходится поддерживать друг друга.

Утро вторника немногим легче, честно говоря. Просто люди как-то… спокойнее. Идут на работу уже без экзистенциального ужаса в глазах. «Все нормально, все как всегда. Это не та жизнь, о которой ты мечтал, но ведь все живут именно так, правда? Правда?!». А в понедельник они шальные. Дух выходных еще не отпустил их. Они помнят, что такое свобода. Они хотят жить.

Мне кажется, тот процесс, что превратил обезьяну в человека, пошел вспять. На каждого орла-буддиста, нашедшего свое истинное предназначение и парящего над миром, приходится по сто, двести, триста обезьянок, которые просто прыгают с ветки на ветку в метро, пытаясь добраться из пункта А в пункт Б кратчайшим путем, потому что в пункте А можно поспать, а в пункте Б – красная кнопка, выдающая деньги в конце месяца, если достаточно сильно и регулярно на нее жать. И чем дольше обезьянки сидят в пункте А, тем настойчивее мысль о том, что в пункте Б их попросту используют. Что нажатие кнопки в пункте Б вырабатывает ток, который идет на обогрев золотой пальмы верховной обезьяны, которая может целыми днями делать то, что захочет, не утруждая себя рутиной, а они так всю жизнь и будут прыгать по веткам просто для того, чтобы через десять, двадцать, тридцать лет получить право собственности на пункт А. В котором они только и успевают, что поспать.

– О, стервятники уже на месте, ? вдруг замечает напарник.

И точно. Неделю назад прямо рядом с выходом из нашей кондитерской расположили свою стойку рекламные агенты фитнес-клуба. Со снисходительными улыбочками они оглядывают дам и господ, несущих в руках хрустящие бумажные пакеты. «Да возьмите вы флаер, после всех этих углеводов он вам точно пригодится», – так и читается в их глазах.

Первый агент – накачанный красавчик с серьгой в ухе. Я только что применил слово «красавчик» к другому мужчине, но это вовсе не значит, что я неспроста отличаю «золотисто-желтый» от «солнечного персика», ясно? У него ровный искусственный загар, белые зубы (опять же, ровные и искусственные), синие глаза, густые волосы и подбородок в форме хомячьей жопы. Что еще нужно женщинам?

Второй – метросексуальный дрищ. Очевидно, спортивный бизнес переживает нелегкие времена, раз такой бракованный спартанский мальчик рекламирует фитнес-клуб. Те посетители, что все-таки не могут заглушить в себе чувство гастрономической вины и берут рекламные листовки, предпочитают ту стопку, что лежит поближе к Конану. Дрищ периодически ревниво косится в его сторону и старательно выравнивает стопки по высоте.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное