Омар Хайям.

Мудрость восточной поэзии (сборник)



скачать книгу бесплатно

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Омар Хайам

Ученый и поэт

Кто он, Омар Хайям? Долгое время всему миру под этим именем был известен гениальный ученый Омар Хайям. Как математик он внес вклад в алгебру построением классификации кубических уравнений и их решением с помощью конических сечений. Как астроном Омар Хайям прославился созданием солнечного календаря, более точного, чем григорианский. Еще больше людей знает его как выдающегося философа. А вот слава поэта к нему пришла значительно позднее…

В России Хайям-ученый и Хайям-поэт долгое время считались двумя разными людьми. Путаница объясняется тем, что во времена Хайяма свои труды ученые писали на арабском языке. Не был исключением в этом отношении и Хайям, который как ученый все свои работы написал именно на этом языке. Стихи же не предназначались для широкой публики, они часто сочинялись для себя, и, конечно, писались на родном персидском языке. Вот так и случилось, что в книгах, написанных на арабском языке (языке ученых), о нем говорят исключительно как о математике и астрономе. Персидские же источники упоминают о нем и как о поэте.



Омар Хайям родился в семье небогатого торговца в городе Нишапур персидской провинции Хорасан. Его полное имя – Гияс ад-Дин Абуль Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури. Предполагается, что прозвище Хайям (Палаточник) связано с профессией его отца или кого-то еще из предков. Детство Хайяма пришлось на жестокий период сельджукского завоевания Центральной Азии. Провинция Хорасан, где проходило детство Омара Хайяма, стала местом жестоких столкновений. Погибло множество людей, в том числе значительная часть ученых.

Омару Хайяму приписывается авторство около 5000 рубаи, хотя ни одна из древних рукописей не содержала более 300–400 четверостиший. Причем отмечается, что значительное количество рубаи изобилует повторами. В этой связи известный советский востоковед Е. Э. Бертельс высказал суждение: «Внимательный читатель не может не заметить, что среди рубаи значительное число трактует одну и ту же тему. Мы находим как бы „пучки“ четверостиший, очень близких по содержанию и различающихся лишь мелкими деталями. Нам кажется, что одна гипотеза могла бы легко объяснить эту особенность четверостиший Хайяма… Возможно, что он писал их на клочках, обрывках бумаги, и, когда у него собиралась небольшая группа ученых, его единомышленников, Хайям в беседе за кубком вина читал им свои последние творения. Представим себе, что пять друзей Хайяма, придя домой, записали услышанные ими стихи, каждый с небольшими отклонениями, с заменой того или иного слова. Так возникло бы минимум шесть вариантов четверостишия, которые позднее, при собирании их, принимали за отдельные стихотворения. Число вариантов увеличивалось и при переписке рукописей». Это мнение Е. Э. Бертельса в последние десятилетия поддерживается многими хайямоведами.

В библиотеке Кембриджского университета хранятся подлинники древних рукописей, содержащих 293 рубаи, которые, по мнению востоковедов, достоверно принадлежат Омару Хайяму.

В целом исследователи разных времен и народов считают, что творчество Хайяма – это одно из удивительных явлений в истории культуры народов Средней Азии и Ирана, и, пожалуй, всего человечества. Рубаи Омара Хайяма, не зная ни временных, ни национальных границ, пережили века и династии, дошли до наших дней. Вся поэзия Хайяма – это прославление величия духа человеческого, она проникнута верой в бессмертный творческий разум. Этим она близка людям. В этом – залог ее бессмертия.

Николай Волковский, профессор СПбГУ
Рубаи[1]1
  Перевод Ирины Евсы


[Закрыть]
 
Если Тот, Кто прелестницам дал красоту,
Утоленье – скорбящим, а праздным – тщету, —
Нам с тобою не выделит места под солнцем,
Не печалься: других Он низверг в черноту.
 
 
Коль не знаешь, что будет с тобой через год,
Зря печалишься раньше прихода невзгод
Ты, вкусивший вина, обнимающий пери,
Утирающий страсти взыскующий пот.
 


 
Вы, объятые шумным веселием круга,
Под звучанье барбата воспойте друг друга.
И незло помяните беднягу Хайяма,
Что очнулся травинкой весеннего луга.
 
 
Не тверди, что идет за бедою беда.
Ты желанной награды не сыщешь тогда.
Знает каждый мудрец: всё во власти Аллаха.
Слезы лить понапрасну – не стоит труда.
 
 
Бедные жители кладбищ, их горевое родство
В прах превратилось летучий. Ветер развеял
его.
Что за вино они пили, если до Судного дня
Спят, ни о чем не тревожась, спят, не боясь
ничего?
 
 
Даже избранный муж, чья всесильна рука,
Кто о мире привык рассуждать свысока,
Пред делами Всевышнего жалок, потерян
И ничтожен, подобно крупице песка.
 
 
Смерть торгов не ведет и не кажет лица.
На нее ты бежишь, словно зверь на ловца.
Чрево рыхлой земли – вот обитель покоя.
Пей вино. Этой сказке не видно конца.
 
 
Избороздив морщинами чело,
Сомненье не сулит нам ничего.
И лишь вином наполненная чаша
Весельем освещает торжество.
 
 
У меня – ни двора, ни кола во дворе.
Вся наличность моя – голова в серебре.
Пьянь. Бродяга. Болтун. А поскольку в сединах —
Борода, то и черт, как известно, – в ребре.
 
 
Я видел сон: один мудрец мне произнес: «Пока
Ты спишь, дряхлеют лепестки пурпурного
цветка.
Стряхни дремоту дней своих, что смерти
равносильна.
Встань, ибо скоро ты уснешь на долгие века».
 
 
Там, в загробном краю, хорошо или худо —
Не расскажет никто, не надейся на чудо.
Для чего ты зарыл столько золота в землю,
Если знал, что за ним не вернешься оттуда.
 
 
И сгорбленный старик, чья борода седа,
И розовый юнец – все сгинут без следа.
Ты думал, этот мир вручен тебе навеки?
О нет, всего на миг ты заглянул сюда.
 


 
Бестолково состариться нам суждено.
Время нас истолчет, словно в ступе – зерно.
Для чего мы посеяли столько желаний,
Если нам урожая собрать не дано?
 
 
«Кто блажен?» – я спросил одного мудреца.
Он ответил: «Как слепы людские сердца!
Счастлив тот, кто в объятьях
своей луноликой
Ночь проводит, которой не видно конца».
 
 
Я спешил в погребок. Осветила луна
Захмелевшего старца с кувшином вина.
Я спросил: «Почему не стыдишься Аллаха?»
Он ответил: «Бог милостив, пей же – до дна!»
 
 
Тот блажен, кто избрал не ярмо, а свободу,
Кто молился закату, а также – восходу,
Кто, все ниже склоняя кувшин обливной,
Пил вино бытия, а не пресную воду.
 
 
Я откроюсь тебе: цель творения – мы.
Ненасытного разума зрение – мы.
Этот круг мироздания перстню подобен.
Лучший камень в его инкрустации – мы.
 
 
Мы – веселья источник и пожар мятежа.
Справедливости корень и коварство ножа.
Совершенство и низость, очищенье и грязь.
Мы – и чаша Джамшида, мы – и зеркала ржа.
 
 
Употребляй вовсю румяна, притиранья.
Но старость победить – напрасные
старанья.
Сто раз произнеси, что ты – источник жизни,
Но век измерен твой, как сказано в Коране.
 
 
Смешна твоя радость, а также – обида.
Ты легче пылинки из праха Джамшида,
Мгновенья короче, бесплотней надежды,
Что бледным огнем сновиденья прошита.
 
 
Помнишь малую каплю, что стала волной,
Горстку праха, что с глиной смешалась
земной?
Что приход и уход твой для мира? – Вот муха:
Прожужжала и стала сплошной тишиной.
 
 
Тот, Чью тайну скрывают лазурные дали,
Безразличен к победе моей и к печали.
Пусть я пьян от грехов, но трезвею от веры,
Что в конце Он утешит меня, как в начале.
 


 
Каплей жидкости были мы, вложенной
в чресла,
Что в огне обоюдных желаний воскресла.
Завтра ветры развеют наш прах, но сегодня
Веселись: то, что в чаше, хмельно, а не пресно.
 
 
Сам с собою сражаюсь – я жалок и слаб.
Пью вино и не каюсь – я жалок и слаб.
Отпусти мне, Всевышний, грехи, ибо знаешь:
Потому и грешу я, что жалок и слаб.
 
 
Допьем кувшин вина – в нем жизненная сила, —
Покуда нас двоих тоска не сокрушила.
Потом Гончар судеб наш прах смешает
с глиной
И вылепит кувшин, а может – два кувшина.
 
 
Всё тайна: море бытия и жемчуг смысла в нем.
Ее постигнуть ты и я пытались день за днем.
И всяк болтал, увы, лишь то, что выгоду
сулило.
Но дна никто не озарил спасительным огнем.
 
 
Я в злобный рок не верю, коль мне Творцом
дано
Из рук прекрасной пери волшебное вино.
Грози мне адом, дыбой, вини во всех грехах,
Но меж Луной и Рыбой напьюсь я все равно!
 
 
Греша, не могу не испытывать страха.
Но я уповаю на милость Аллаха.
Пригрей, Всемогущий, Хайяма, который
Был пьяным гулякой, стал горсточкой праха.
 
 
Ты, Аллах, замесил мою глину. – Как быть?
Плоть слепил и согнул мою спину. —
Как быть?
Ты, Всевышний, деянья благие и злые
Начертал на челе моем бренном. – Как быть?
 
 
Я вчера заходил к одному гончару.
И сказал ему: «Помни: мы – пыль на ветру.
Пыль осядет на землю, смешается с глиной,
Чтоб воскреснуть кувшином на пьяном пиру».
 
 
Пол пестрит черепками изысканной чаши,
Чей узор – ожерелья жемчужного краше.
Что, невежда, хрустит у тебя под ногой?
Присмотрись к черепкам: это головы наши.
 
 
Тысячи Махмудов и Айязов
Поглотил бездонным синим глазом
Небосвод. Никто не возвратился,
Не утешил нас своим рассказом.
 


 
Что толку от прихода моего?
Бесстрастен небосвод над головой.
Уйду – его сиянье не померкнет.
Зачем я здесь? И там я для чего?
 
 
Я солнце цветком не могу заслонить,
Не вижу судьбы золоченую нить.
Ум вынул из моря жемчужину мысли,
Но страх помешал мне ее просверлить.
 
 
Мудрец, не проболтайся в пьяном споре,
Иль тайна сердца сплетней станет вскоре.
Запомни: перл, мерцающий в ракушке,
Был каплей тайны, скрытой в сердце моря.
 
 
Ты, чьи очи так алчно и хищно горят,
День за днем умножающий рыночный ряд,
Посмотри, что проделало время с другими,
Даже с теми, что лучше тебя во сто крат.
 
 
Останется зерно надежды на лугу.
Твой сад перед тобой останется в долгу.
Трать все – от ячменя до золотой монеты —
С друзьями, а не то достанутся врагу.
 
 
Тайну мира я вам не открою, увы,
Ибо стану мишенью для грязной молвы.
У премудрых мужей не в чести благородство.
Проболтаюсь – и мне не сносить головы.
 
 
Мечтаешь быть потомками воспетым?
Трепещешь, словно лист, пред жадным светом?
Уж лучше быть гулякой, чем святошей.
И лучше быть пропойцей, чем аскетом.
 
 
Не отвергая молодого, а также старого вина,
Мы белый свет продать готовы
лишь за ячменных два зерна.
Тебя тревожит, где я буду, когда покину мир
земной?
Отстань. Мне жаль тебя, зануду. Вот чаша. И она полна.
 
 
От вина мы теплеем. Веселия глас
Заглушает обиды, живущие в нас.
Если б выпил Иблис хоть глоток из кувшина, —
Поклонился б Адаму две тысячи раз.
 
 
Скупец, не причитай, что плохи времена.
Все, что имеешь, – трать. Запомни:
жизнь одна.
Сколь злата ни награбь, а в мир иной отсюда
Не унесешь, увы, и горсточки зерна.
 


 
Небесный Кравчий, Чьи уста окрасили рубин,
Лишь тех печалью не вскормил, кого
не возлюбил.
И только тот, кого не смыл поток Его печали,
В ковчеге Нуха, как в гробу, живет, боясь
глубин.
 
 
Есть ли польза от жизни, что прожили мы,
Погружаясь во тьму, выплывая из тьмы?
Время выжгло глаза у великих пророков,
Превратило их в пепел. Но где же дымы?
 
 
Оплеванный всеми, свой путь продолжаю
с трудом,
Сквозь хляби и сели недоброю силой ведом.
Рванулась из тела душа. Я спросил:
«Ты уходишь?»
– «А что же мне делать, – вздохнула, —
коль рушится дом?»
 
 
Наполни чашу соком лоз, пока
Рассвет над кровлей теплится слегка.
Ты говоришь, вино горчит? Ну что же,
В нем – истина. Она всегда горька…
 
 
Ты – богат и пресыщен, я – беден и наг.
Но зачем суетимся мы в поисках благ?
Оба в прах обратимся, а он, как известно,
На гробницы пойдет для других бедолаг.
 
 
Всемогущий, Ты добр и не жаждешь расплаты.
Но зачем из Эдема изгнал бунтаря Ты?
Если милость Твоя для невинных, Господь, —
У кого же прощенья искать виноватым?
 
 
Друг, пока мы здоровы и духом тверды,
Будем пить, заедая горбушкой беды.
Ибо вскоре небесная чаша, вращаясь,
Нашу жажду не скрасит и каплей воды.
 
 
Вино – рубин. Кувшин – рудник. А тело —
пиала.
Мерцает в ней твоей души подсвеченная мгла.
Хрусталь, искрящийся вином, воистину
подобен
Слезам, в которых кровь лозы багровый луч
зажгла.
 
 
За все готов платить сполна, под языком
нектар катая.
Я за один глоток вина отдам сокровища Китая.
И сто религий – за хрусталь хмельного кубка
в час рассветный.
Все так. Но есть еще печаль, что нас уносит,
не считая.
 
 
Всевышний, говорят, и сам не рад,
Что раздавал изъяны всем подряд.
Теперь Он разбивает нас о камни.
Ущербны мы. Но кто же виноват?
 


 
Сегодня ты богат, а завтра нищ.
Твой прах развеют ветры пепелищ,
Смешают с глиной, и она однажды
Пойдет на стены будущих жилищ.
 
 
О кумир драгоценный, продолжим игру.
Кровь пурпурной лозы я в кувшин соберу.
Выпьем вместе, покуда мы глиной не стали,
А из глины – кувшином на бойком пиру.
 
 
Поскольку жизнь твоя висит на волоске,
Остерегайся дни растрачивать в тоске.
Иначе ты найдешь не переливы перлов,
А серую пыльцу в разжатом кулаке.
 
 
Даже если мой стан – кипарис, а щека
Ярче розы, нежнее ее лепестка, —
Не пойму, для чего, о Предвечный Художник,
Ты включил нас в узор Своего цветника?
 
 
Что мне миру сказать, если, умники, вы
Не узрели рисунка Господней канвы?
Потянули за кончик сверкающей нити —
И узор в тот же миг распустился, увы!
 
 
Гонимый роком по холмам кручин —
Не различает истинных причин
Тех бед, что небосвод ему пророчит
Затем, чтоб он их завтра получил.
 
 
Слабеют корни. Осыпается листва.
Гранаты щек моих покрыла синева.
Я – старый дом: прогнили крыша и опоры.
Свет не погас еще, но теплится едва.
 
 
Бог – кукловод, а куклы – ты и я.
Что боль Ему твоя или моя?
Даст поиграть над пестрою завесой
И сложит нас в сундук небытия.
 
 
Почто в преданиях сплелись и с незапамятных
времен
Волнуют смертных кипарис и нежной лилии
бутон?
Ведь лилия всегда молчит, десятком языков
владея.
А стоязыкий кипарис ввысь неподвижно
устремлен.
 
 
В стрекозьем пенье луга, где синь и тишина,
Он возлежит с подругой, что нежности полна.
И пьет рубин из чаши под куполом лазурным,
Пока не опьянеет от сладкого вина.
 


 
Под небесами счастья нет, и мир устроен так:
Один рождается на свет, другой летит
во мрак.
Когда бы ведал человек о всех земных печалях,
Не торопился б он сюда, коль сам себе не враг.
 
 
К чаше, полной соблазна в луче золотом,
Сотни раз припадал я взыскующим ртом.
А Творец создает драгоценную чашу
И о землю ее разбивает потом.
 
 
Искусен тот гончар, что чашами голов
Земной украсил мир, трудясь без лишних слов:
На скатерть бытия вверх дном поставил Чашу
И горечью ее наполнил до краев.
 
 
Из чаши неба пьют уста твои
Напиток зла, глупец, а не любви.
Смотри: бутыль и кубок в поцелуе
Опять слились, но губы их – в крови.
 
 
Прекрасен капель жар на черенке листа.
Возлюбленной твоей прекрасна чистота.
Что о вчерашнем дне ни вспомнишь,
всё некстати.
Будь счастлив тем, что есть, а прочее —
тщета.
 
 
Ты плачешь, что роком по жизни гоним,
Что слабому духу не справиться с ним.
Не лучше ли воле Творца подчиниться?
Будь счастлив хотя бы мгновеньем одним.
 
 
Ты, гонимый човганом рока, словно мяч,
по горбам времен,
Не спеши вопрошать до срока и оплакивать
свой урон.
Ибо Тот, Кто тебя направил и заставил тебя
бежать, —
Он-то знает, зачем. Он знает. Только Он это
знает. Он.
 
 
Если мудрому знанье о мире дано, —
Радость, горе, печаль он приемлет равно.
Будь, чем хочешь: вином, утоляющим жажду,
Или жаждой, что в нас порождает оно.
 
 
И мудрому – увы – конца не миновать.
Чтоб роком правил я – такому не бывать.
Похороню мечты. Пожрет их червь могильный
Иль воющий шакал, – мне, право, наплевать.
 
 
Я отвергнут любимой. Сказала она:
«На другую гляди, а меж нами – стена».
Как могу я глядеть на другую, о пери,
Если взор застилает мне слез пелена?!
 


 
Утро. Чаша. Лепешка, а к ней – виноград.
Нам не стоит глядеть ни вперед, ни назад.
Все, что было, – ушло, а грядущее – скрыто.
Вот – сегодняшний рай твой. И вот он —
твой ад.
 
 
Перенеся лишенья, ты станешь вольной
птицей.
А капля станет перлом в жемчужнице-темнице.
Раздашь свое богатство – оно к тебе
вернется.
Коль чаша опустеет – тебе дадут напиться.
 
 
Как только я кувшин опустошил на треть,
Он выскользнул из рук на каменную твердь.
Всевышний, для кого Ты создаешь кувшины
И разбиваешь их из-за кого, ответь?
 
 
Всю жизнь аскетом быть, лелея образ рая?
Ну нет! – уж лучше пить. Я чашу выбираю.
Коль пьяниц прямо в ад погонят, как баранов,
То кто ж увидит рай из тех, кого я знаю?
 
 
Чем к смерти суетно спешить,
Уж лучше с гурией грешить.
Пока я был, и есть, и буду, —
Я пил, я пью, я буду пить!
 
 
Говорят: «Ни вина, ни подруги не тронь,
Или вскоре пожрет тебя адский огонь».
Чепуха. Если ад – для влюбленных и пьяных, —
Рай назавтра окажется пуст, как ладонь!
 
 
Мне говорят: «Не пей. Ты попадешь в капкан.
Тебе гореть в огне, гуляка и смутьян».
О, не сулите мне ни ада и ни рая:
Блаженней двух миров тот миг, когда я пьян!
 
 
Если будет в объятьях владелица розовых уст,
В чаше – Хидра вода, и кувшин не окажется
пуст,
Музыкантом – Зухра, а Иса собеседником
станет, —
Вновь душа расцветет, как весною —
гранатовый куст.
 
 
В тех песчинках, что ветер сдувает
с горы, —
Прах красавиц: подруги, невесты, сестры.
Пыль со смуглой щеки вытирай осторожно —
Юной девой была она с ликом Зухры.
 
 
Жаркий лал в синеве небосклона – любовь.
Бирюзой напоенная крона – любовь.
И не стон соловья над поляной зеленой,
А – когда умираешь без стона – любовь.
 


 
Тот, чей разум, словно факел, потревожил
темноту,
Ни единого мгновенья не потратил на тщету:
Или к милости Господней обратил свои
молитвы,
Или выбрал созерцанье и вино поднес ко рту.
 
 
Ту, что тело мое воспалила и дух,
Иссушили наветы коварных подруг.
У кого мне искать исцеленья от хвори,
Если лекаря тоже терзает недуг?
 
 
Счастлив тот, кто в плену у своей дорогой,
Даже если он – пыль у нее под ногой.
Из возлюбленных рук я приму и отраву.
Не возьму и лекарства из дланей другой.
 
 
Без причины о нуждах чужих не радей.
Стерегись приближать незнакомых людей.
Тот, кто нынче за чашей тебя восхваляет,
Завтра в пропасть столкнет, как последний
злодей.
 
 
О камень ты разбил кувшин с вином, Господь.
Врата услад закрыл для уст моих, Господь.
Ты землю окропил лозы живою кровью.
Будь проклят я, но Ты, наверно, пьян, Господь?
 
 
Кто в мире не грешил, скажи?
И кто не жил во лжи, скажи?
Я зло свершил, Ты злом воздал мне:
Кто здесь хорош, кто плох, скажи?
 
 
Мир, мне не сбросить ни на миг
Судьбы мучительных вериг.
Всю жизнь ходить мне в подмастерьях
У лучших мастеров твоих.
 
 
Та, что сердце мое увела без труда,
Вновь надеждой меня одарила, когда
Жаркий бросила взор, словно камешек в чашу:
Он остыл, но зато закипела вода.
 
 
Как дождевые облака,
Пройдут и радость, и тоска.
Пока ты медлил, жизнь кувшин твой
Опустошила в три глотка.
 
 
Над глупостью смеешься? Но пока
Бессилен разум: он доит быка.
Сам притворись глупцом: сегодня ум твой
Не стоит и головки чеснока.
 


 
Мы пили вино, наслаждались, любили.
Нас весны ласкали, а зимы губили.
Ступай осторожно меж нежных соцветий —
Зрачками красавиц вчера они были.
 
 
Муки старят красавиц. Избавь от беды
Ту, чьи веки прозрачны, а губы тверды.
Будь с любимой нежней: красота ускользает,
На лице оставляя страданий следы.
 
 
«Рай, – мне твердили, – высшая награда.
Там – прелесть гурий, сладость винограда».
Но что мне рай, когда я и сейчас
Владею всем, не выходя из сада!
 
 
Мы влюблены, восторженны, пьяны.
Молясь вину, не чувствуем вины.
Земные узы сброшены: отныне
Мы в дом Творца на пир приглашены.
 
 
Щека тюльпана мокнет в синеве.
Наполни кубок, лежа на траве.
Когда-нибудь и ты тюльпаном станешь.
Пей, смысла не ищи в людской молве.
 
 
Книга юности нами прочитана. Жаль.
Облетели страницы, как горький миндаль.
Тишина еле слышно шуршит под ногами,
И печалью сквозит помутневшая даль.
 
 
Встань, юнец, чтоб увидеть рассвет за окном,
Тонкий кубок наполнить пурпурным вином.
Краткий миг, что для радости нам
предназначен,
Отыскать не сумеешь ты в мире ином.
 
 
Век прожит? Не грусти о нем.
Давай рукой на все махнем,
Вдвоем прильнем устами к чаше
И насладимся этим днем.
 
 
Подруга, ты зря притворяешься злой.
Потешь свое сердце моей похвалой.
Танцуй, веселись, ибо завтра, быть может,
Я стану кувшином, а ты – пиалой.
 
 
Хочешь цели достичь – не надейся
на помощь людей.
На чужое не зарься, своим равнодушно владей.
Тот, кто прошлым живет или будущим, равен
безумцу,
Что из суетных рук выпускает сегодняшний
день.
 


 
Мир – вымысел, что множит миражи.
А я, глупец, поверил этой лжи.
Эй, кравчий! Я прикончил жбан, но, может,
И он – лишь пьяный вымысел, скажи?
 
 
Караван этой жизни почти миновал.
Много лет я чужим доверялся словам.
А теперь доверяюсь кувшину, в котором
Только то, что мне кравчий, смеясь, наливал.
 
 
Мудрец, омывающий ноги в речушке,
чья влага светла,
Увидел, как пыль на дороге вздымает погонщик
осла.
И старец изрек: «Осторожней! А вдруг
эта желтая пыль
Была головой Кей-Кубада и глазом Парвиза
была?»
 
 
Мне облако, цвета густой синевы,
Шепнуло: «Любуешься глянцем травы?
Дождешься, что некто пленится фиалкой,
Проросшей из глупой твоей головы!»
 
 
Изысканный тюльпан на синем ветерке
Вскормила кровь царя, угасшего в тоске.
Не раздави в лугах невинную фиалку,
Что родинкой была на девичьей щеке.
 
 
Травинку в тени молодого граната
Сорвать не осмелюсь: возможно, когда-то
Была она локоном дивной смуглянки,
Что сном беспробудным отныне объята.
 
 
Зри, око, пока не ослепло, могилы средь гулких
ручьев,
Мир, щедро удобренный пеплом и полный
греха до краев,
Правителей гордые клики, сокрытые в недрах
земли,
И луноподобные лики в недремлющих ртах
муравьев.
 
 
Эй, гончар! Ты работаешь в поте лица:
Глину месишь, и топчешь, и бьешь без конца.
Если слеп твой рассудок, прислушайся к сердцу:
Ты, возможно, глумишься над прахом отца.
 
 
Откуда ты пришел, куда уйдешь, —
Не спрашивай: ответом будет ложь.
В том круге, без конца и без начала,
Ни щели, ни просвета не найдешь.
 
 
Лик твой – чаши Джамшида прекраснее,
кравчий!
Смерть из рук твоих лучше бессмертия,
кравчий!
Прах ступней твоих станет очей моих светом.
Ярче тысячи солнц засверкает он, кравчий!
 


 
Виночерпий, я с горечью мира знаком.
Дай мне сладость почувствовать под языком.
Погляди: скоро дно обнажится в кувшине.
Жизнь моя уменьшается с каждым глотком.
 
 
Что синий небосвод? – На теле поясок.
Джейхун – твоя слеза, ушедшая в песок.
Ад – место, где тебя обдаст жестоким жаром.
А рай – привал, где ты передохнешь часок.
 
 
Пусть я погряз в грехах, зато, по крайней мере,
Не мучаюсь, как те, что потрафляют вере
В кумирнях. Мне нужны в тяжелый час
похмелья
Не церковь, не мечеть, а лишь вино и пери.
 
 
Нам – вино и любовь, вам – кумирня и храм.
Нам – глумленье в аду, вам – в раю фимиам.
Судьбы смертных Творец начертал
на скрижалях.
Разве мы виноваты, что верим словам?
 
 
Мне тоска воздержания не по нутру.
Если впрямь я воскресну таким, как умру, —
Не расстанусь до ночи с подругой и с чашей,
Чтоб и с той, и с другою воспрять поутру.
 
 
Тайн вечности, мой друг, нам не постичь
никак.
Неясен каждый звук, расплывчат каждый знак.
Жизнь – света пелена меж прошлым
и грядущим.
Рассеется она – и мы уйдем во мрак.
 
 
Качнется свод небесно-голубой
И облаком накроет нас с тобой.
Пей, веселись, ласкай траву ладонью.
Мы станем прахом, чтоб взойти травой.
 
 
Нет на свете того, кто б подмял небосвод,
Кто бы пищей земною насытил живот.
Зря кичишься, что вышел из бед невредимым:
Будешь недругом съеден и ты в свой черед.
 
 
Взахлеб вино любви (все прочее – вода)
Я пью с огнем в крови, не ведая стыда.
Так жадно, долго пью, что спрашивает
встречный:
«Откуда, жбан вина, бредешь ты и куда?»
 
 
Все, что тебя неволит и гнетет,
Не сваливай на бедный небосвод.
Он – раб, и то свершает, что Всевышний
Ему велит, а не наоборот.
 


 
Виночерпий, цветы, что пестрели в лугах,
Потускнели, истлели, рассыпались в прах.
Веселись же, покуда пурпурные чаши
Полыхают под солнцем на сочных стеблях!
 
 
Один к фиалке попадает в плен,
Другой – к тюльпану, в жажде перемен.
А мне милей – бутон стыдливой розы,
Что подбирает платье до колен.
 
 
Творец, создавший бытия изнанку и лицо,
смирил
Прыть недруга, с которым я вчера,
как с другом, говорил.
Черпак из тыквы – мне твердят —
быть мусульманином не может.
Но как ты назовешь того, кто эту тыкву
сотворил?
 
 
На землю в ярости пролей кровь тех,
чья совесть коротка;
Кровь нечестивцев и вралей, что греют
жирные бока;
И лицемеров, чьи слова пусты, раскаянье
фальшиво.
Но крови девственной лозы не проливай
и полглотка.
 
 
Мне не набрать мгновений, когда я трезв
бывал.
Ночь предопределений я спьяну прозевал:
Припав губами к чаше, держа кувшин за горло,
Прижавшись грудью к жбану, я храпака давал.
 
 
Я к вину не рискну прикоснуться в шабан.
И в раджаб я себе послабленья не дам.
Ибо месяцы эти во власти Аллаха.
Но уж как я потешу себя в рамадан!
 
 
Доколе будешь низости людской
прислуживать, ничтожный человек,
И, прилипая к пище день-деньской,
как муха, коротать недолгий век?
Уж лучше, не имея ничего,
голодным быть, чем должником извечным.
И лучше кровью сердца своего
питаться, чем жевать чужой чурек.
 


 
Я приму и шипы, если роз
не достанется мне.
Свет с небес не сойдет – я готов
размышлять при огне.
Коль Всевышнего я не найду ни в мечети,
ни в церкви, —
Веры в сердце моем мне достаточно будет
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное