Григорий Кац.

Письмо из прошлого



скачать книгу бесплатно

© Григорий Кац, 2017


ISBN 978-5-4485-4364-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

1

Поезд, тяжело отдуваясь, медленно въехал на платформу полустанка. Издав победный гудок и пыхтя отработанным паром, паровоз с огромной звездой на тендере замер в ожидании своей дальнейшей судьбы. Бригада путевых рабочих не спеша отцепила огромный паровоз, и тот медленно покатил к водокачке. На платформе выстроились красноармейцы, внимательно наблюдая за закрытыми теплушками. Было раннее утро, и из теплушек никто не выходил. Это и немудрено, потому что поезд литерный, в теплушках были и красноармейцы, возвращавшиеся из Европы с Победой, и лица, освобожденные из концлагерей, и арестанты в зарешеченных вагонах.

В особом вагоне были дети, чьи родители погибли в застенках немецких лагерей смерти. Оставшиеся в живых, испытав всю трагедию гибели близких, ехали в неизвестность в чужую страну-победитель с надеждой на новую жизнь. Проделав неблизкий путь в теплушке через всю Европу, эти дети, связанные общей трагедией, изредка, когда это было дозволено, выходили на платформы незнакомых станций, чтобы подышать свежим воздухом свободы; без войны. Их можно было отличить от обычных детей по однообразной монастырской одежде – длинным, почти до земли коричневым платьями с белыми кружевными воротничками, а главное – по их унылым обреченным лицам детей, не знавших детства.

Это были девочки из европейских стран разного возраста, от шести до двенадцати лет, разной национальности и с разными языками. Их собрали в церковных общинах для отправки в СССР для дальнейшего воспитания и образования. Руководство страны решило, что эти дети должны стать в будущем пропагандистами развитого социализма Страны Советов, а главное – не забывать, что их приютила страна-победитель фашизма и германского империализма. Конечно, девочки ничего этого не знали и не понимали целей своего путешествия. Но главное, что в пути их кормили, они ехали в теплушках, где не холодно, с ними была монахиня из Гданьского костела, которая утром и вечером заставляла девочек молиться и благодарить Господа за свое освобождение.

В пути дети объединились по национальному и языковому принципу и жили своеобразными маленькими общинами, помогая друг другу. Роза и Марыся, примерно одного возраста, всю дорогу развлекали сами себя бесконечными играми в камешки и страшными рассказами про кладбища и мертвецов, от которых сами дрожали от страха. Старшие девочки пытались выпытывать друг у друга интересные эпизоды их коротких жизней, путешествий, довоенных друзей и знакомых. Про родителей пытались не вспоминать – это табу. Иногда монахиня запевала какую-то заунывную монастырскую песню или католический псалом. Тогда девочки подпевали ей, и на глазах у некоторых были слезы.

Поезд остановился. Было раннее утро. Некоторые дети спали, а самые непоседливые разглядывали в щели теплушки незнакомые строения и людей.

Монахиня отодвинула засов дверей теплушки и свежий морозный воздух проник в вагон

– Выходить нельзя. Видите на платформе стоят вооруженные солдаты? Будут стрелять в непослушных

– Матушка София, но у нас совсем нет воды. Может, можно попросить сбегать за водой?

Марыся с Розой спрыгнули на платформу.

– Мы мигом.

Матушка София не успела что-то сказать, как Марыся стрелой помчалась к водопроводному крану, из которого текла вода. Стоящий поблизости красноармеец крикнул: «Стой, стрелять буду!», вскинул винтовку и нажал на курок. В тишине мартовского утра выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Марыся споткнулась и замертво упала на рельсы. Коричневое платье окрасилось алой кровью.

– Ааа!! – завопила Роза, и криком закричала матушка София, заливаясь слезами.

– Побег! – коротко прокомментировал красноармеец. – Шаг влево, шаг вправо —буду стрелять без предупреждения.

– Да ребенок хотел набрать воды!

– Я сказал – побег! Такой приказ. Поезд литерный. Никто не имеет права выходить из вагонов без разрешения.

Роза упала на платформу, залившись слезами. К вагону уже бежал комендант поезда – армейский майор.

– Кто стрелял, что случилось?

– Попытка побега, – отрапортовал красноармеец.

Майор уставился на солдата.

– Ты в своем уме? Не можешь отличить арестанта от ребенка?

– На ней не написано, арестант она или нет. У нас приказ: шаг вправо, шаг влево – побег. Поезд литерный, приказ стрелять в случае побега.

К вагону приближался комендант станции, подполковник НКВД.

– Что за выстрел?

– Боец охраны сержант Сидоров! – отрапортовал стрелявший красноармеец. – Побег, товарищ подполковник. Вот из этого вагона.

Подполковник молча развел руками, хмуро оглядев солдата. Поглядев на майора, сказал:

– Ничего не поделаешь, приказ. Давай, майор, зайдем в помещение и составим протокол. Хоть война и кончилась, люди все равно напряжены. Ты же везешь арестантов? Вот поезд номерной, выставлена охрана. А вдруг на самом деле арестант попытался сбежать? Ты бы тогда протоколом не отделался. Сам понимаешь…

– Но ведь он видел, что это ребенок.

– Видел. Но ты знаешь, на каком языке и о чем она разговаривала со своей подружкой? Не знаешь! И солдат не знал. Подпиши протокол и оформи выбытие одного человека. Мы оставим девочку здесь и утром похороним на местном кладбище. Бывает…

Обитатели теплушки уже проснулись и рыдали навзрыд. Некоторые девочки повыпрыгивали из вагона, пытаясь подойти к Марысе. Красноармеец передернул затвор винтовки.

– Назад. Буду стрелять!

– Где есть костел? – рыдая, обратилась Роза к проходившему мимо железнодорожнику. Мужчина только пожал плечами и отвернулся. Станция была маленькая, и вряд ли кто-то знал, что такое костел.

– Марысю нужно отпевать и похоронить по польскому обряду, – обратилась Роза к матушке Софии.

– Молчи, дочь моя. Нас победители везут в свою страну из милости, поэтому ты должна молчать, что твоих родителей фашисты сожгли в печах. Мы все – дети врагов народа. Пленные – это люди предавшие свою Родину. Молчи, терпи и благодари Бога, что осталась жива.

Паровоз, набравший воды, медленно задним ходом приблизился к составу. Звякнули сцепки, зашипели ожившие тормоза. Дети забрались в вагон и закрылись в теплушке. Все молчали, всхлипывая. Поезд набирал ход. Матушка София начала тихонько читать молитву, и девочки присоединились к ней, разматывая про себя весь ужас происшедшего.

2

Комендант поезда медленно прохаживался вдоль теплушек, отдавая приказания младшему офицеру.

– Лейтенант, сначала будем отправлять арестованных, затем больных и раненых, а в последнюю очередь беспризорных из третьего вагона.

– Но это займет как минимум часа три, – возразил подчиненный. – Дети там задохнутся в вагоне.

– Делай как приказано. Они без присмотра, и старая монашка их не удержит. Их всех постреляет охрана. Ничего, пусть немного образумятся. Ты слышал, что произошло на разъезде?

– Слышал, чего уж там. Недоглядели…

– Уж больно ты сердобольный, лейтенант. Они – дети врагов народа. С ними нужно строго. Вот так…

И комендант сжал кулак.

– Но война уже закончилась…

– Нет, не закончилась. Ты знаешь, чьих они родителей? А сколько родичей-недобитков у них в Европе осталось? То-то. За ними глаз да глаз. У нас свои беспризорные по городам шляются. А тут еще этих корми…

– Страна большая, прокормим как нибудь. Чем дети виноваты?

Станция Нежин была заполнена ранеными, выздоравливающими, мужиками и бабами, принесшими какой-то скарб или нехитрую еду на продажу. Раненые неохотно выходили из теплушек, пересаживаясь на подводы, направлявшиеся в лазарет. Те, что поздоровее, шли своим ходом, держась за подводы. Стоял невообразимый шум и гам, какой всегда присутствует на станциях после прибытия поезда. В третьем вагоне, где ехали девочки, стояла необычная тишина. Кто-то смотрел сквозь щели вагона на непривычную суету на перроне, кто-то искал по вагону разбросанные вещи, а кто-то тихо дремал в уголке. Непоседливая Роза перебегала от одного бока вагона к другому, прислушиваясь к незнакомому говору снаружи. Вдруг она крикнула:

– Они говорят по-польски, вот послушайте.

– Это не польский, а украинский говор. Украинцы столетиями жили рядом с поляками. Поэтому ты их понимаешь. Когда ты только родилась, Сталин захватил часть польских земель и разделил с Гитлером Польшу. Эти украинцы не католики, как мы, а православные, но Господь у нас един, – высказалась монашка.

– Но если хорошо слушать, то можно понять, что они говорят, – ответила настырная Роза. —А когда нас уже выпустят из вагона?

– За нами должны приехать из приюта. А пока сидите тихо.

Наконец двери теплушки раздвинулись и строгий мужской голос скомандовал:

– Выходи по одному. Строиться…

Девочки послушно спустились на деревянную платформу и неловко построились в шеренгу, кто как.

– Вас не учили строиться по росту? – спросил офицер. Ему никто не ответил, потому что не знали языка, на котором была команда. Человек грубо схватил старших девочек, которые были повыше ростом и поставил их впереди колонны, затем оглядев всех остальных, сказал:

– Ну ладно, сойдет и так.

Затем обратился к монашке:

– Где списки прибывших?

Монашка молча подала офицеру листок бумаги.

– Я сейчас буду называть фамилии, а вы будете отвечать коротко: «Я!». Вам ясно?

Перекличка немного затянулась, так как офицер с трудом читал латинские буквы, путаясь в произношении. Не услышав или не поняв свою фамилию, девочки в строю молчали. Тогда офицер, повысив голос, дважды или трижды называл фамилию, с разным ударением. Дойдя до фамилии Марыси, офицер сказал:

– Закон военного времени. Строго, но справедливо.

– Она только хотела набрать воды, – заикнулась Роза.

– Говори нормальным языком, – перебил ее офицер. – Я директор вашего приюта, главный и безоговорочный командир. Хотите быть понятыми – учите русский язык. А теперь кругом! Шагом марш вон к тем телегам. Садитесь по шесть человек, чтобы можно было считать. И не забывайте: шаг вправо, шаг влево – побег. Я буду стрелять. Всем ясно?

Дети молча потянулись к телегам, усаживаясь поудобнее, положив свои нехитрые вещички себе на колени. Стало понятно, что 11 дней, проведенные в теплушке с монахиней Софьей, были самыми счастливыми днями в их коротких жизнях.

Но дети есть дети. И даже в этой жестокой ситуации они находили маленькие детские радости. То снегири на таявшем снегу, то ошалелый зайчишка, выбежавший из рощицы, то лай собак, – все то, что давно было забыто и выпало из памяти, возвращалось на место. Их удивляло все. И мазанки-хатки с плетнями вокруг дворов, и украинский говор людей, попадавшихся навстречу, и их одежды, и крестные знамения справа налево. Звон церковного колокола, редкие монахи в черных ризах и огромный каменный свод, который принял маленьких беглянок в свои объятья. Шесть телег въехали под мрачные своды и остановились посреди монастырского двора.

– Строиться! – раздалась команда. Девочки, утомленные путешествием, событиями прошедшего дня, новыми впечатлениями, с трудом кое-как двигались молча. Забрав свои узелки построились. Офицер оглядел вновь прибывших.

– Вас тридцать душ. Тут у нас еще пятьдесят, итого вас восемьдесят. Вы будете жить в монастырском трапезном зале. Завтра вас распределят по классам – будете учиться. На построение вас будет звать колокол. Кто опоздает – будет наказан, останется без обеда. Меня звать «товарищ капитан». Так и зовите. Ваши воспитатели и учителя будут жить с вами. Их слушаться беспрекословно. Даю вам месяц на обучение русскому языку. А сейчас разберите свои кровати, и через полчаса будет обед.

Капитан развернулся и, хромая, пошел прочь.

3

Таким запечатлелся первый день пребывания Розы Дрезнер в стенах приюта. Впоследствии она часто вспоминала этот день – день знакомства с новой родиной, которая так жестоко обошлась с Марысей.

Монастырь, куда привезли детей из Европы, был выложен из неотесанного камня, занимал большую площадь, имел тайные подвалы, где хранились кости умерших монахов, причисленных к лику святых. В 30-е годы всех монахов расстреляли, как людей, сеявших «опиум для народа» – ненавистную большевиками религию. Но впоследствии бум уничтожения церквей немного стих, а с началом войны Сталин решил восстановить утерянное было православие и разрешил проводить богослужения под надзором и контролем НКВД. Оставшиеся церкви, ставшие складами и овощехранилищами, очистили и превратили в молитвенные дома. Постепенно православие вошло в жизнь людей и в конечном итоге оказало существенную роль в Победе. А монастыри, и женские, и мужские, были расформированы и отданы под учебные заведения, госучреждения, архивы и военные склады.

Розе легко давалось изучение русского языка. Только незнакомая кириллица и непонятные склонения существительных вместе с предлогами не давали покоя. Почему нужно простой предмет, например, конь или лошадь, запоминать вместе с предлогом, окончанием, и еще по родам. Нет, чтобы проще, как в английском, – когда предмет не изменялся, а изменялись только предлоги: на столе, под столом, у стола, к столу. Но и это препятствие Роза быстро устранила, и вскоре могла уже прилично болтать по-русски.

Девочки быстро перезнакомились с обитательницами приюта-монастыря, которые были одного возраста с вновь прибывшими. С разными судьбами, с разным уровнем знаний, разной культурой. Некоторые были взяты прямо из тюремно-воспитательных учреждений, некоторых отлавливали из подвалов и подворотен. Те, кто постарше, пытались установить свои порядки, тюремно-лагерные, но «товарищ капитан» быстро пресек эти попытки, хотя с удовольствием выслушивал жалобы воспитанниц на нарушения дисциплины старшими ученицами.

Все занятия по школьной программе происходили в одной огромной комнате, служившей в прошлом общей молитвенной. Разбившись на «классы», девочки читали, писали, рисовали и даже пели. Розе нравился предмет «природоведение», где молоденькая «учителька» с увлечением рассказывала о видах рыб, цветах, деревьях, животных и прочих земных тварях. Про горы, долины, другие страны, моря, реки и океаны. Ничего этого Роза, как и другие воспитанницы, не знала. Они подолгу просили свою «училку» рассказывать о природе, придумывая в своих мечтах путешествия по разным континентам и морям. После окончания этих рассказов они возвращались в обыденную скудную обстановку, с полуголодным рационом, надзором и режимом. Раз в неделю в монастырь привозили мешки с одеждой, и девочкам приходилось разбирать, штопать и складывать эту одежду в отдельные пакеты. Это были собранные на поле боя или снятые с убитых солдат галифе, гимнастерки и нижнее белье – выстиранное, но требующее женских рук солдатское обмундирование.

Постепенно жизнь в монастыре налаживалась. Приезжали новые воспитанницы, в основном дети, оставшиеся без родителей, забитые и униженные. Возможно, дети врагов народа, без национальностей и прошлого. Они вливались в общую массу воспитанниц, вносили свои коррективы в процесс воспитания и быта. Появились красные галстуки, и их торжественно надевали на самых лучших. Классы тоже постепенно переходили в отдельные кельи, где раньше жили монахи. И через несколько лет монастырь стал похож на учебное заведение – с директором, завучем, пионервожатой, звонками с урока на урок. Даже трапезную перегородили, и девочки могли жить в более или менее сносных условиях, разделенные по возрасту. Старшие девочки были определены в Нежинскую женскую школу и могли беспрепятственно выходить из монастыря в дневное время.

У Розы появились новые подруги, с которыми она дружила, ссорилась и хранила тайны. Она уже училась в 6-м классе и по-прежнему увлекалась ботаникой и природоведением. Ее не интересовали девчоночьи игры с веревкой или расчерченными «классами». Она раскопала в монастырской библиотеке, чудом сохранившейся от уничтожения, книги и манускрипты о животных, растениях, устройстве мира, звезд и строении человека. Написаны они были на старославянском, церковном языке с иллюстрациями и подробными описаниями. С трудом разбирая церковную вязь, Роза укреплялась в желании изучать природу и животный мир.

4

За годы, проведенные в монастыре, Роза сблизилась со своей первой там учительницей Людмилой Станиславовной. Свободное время Людмила с удовольствием проводила с любознательной воспитанницей в библиотеке, растолковывая ей сложные конструкции жизни живых организмов и растений. Она не рассказывала Розе о том, где получила образование и знания биологии. Но, видя живой интерес Розы к этому предмету, всячески пыталась возбудить в ней тягу к научным знаниям. Людмила рассказывала Розе о технических училищах, которые в СССР стали развиваться по всей стране. Во многих из них, кроме технических профессий, были курсы садоводов и животноводов. Страна нуждалась в зоотехниках и работниках сельского хозяйства. В мечтах Роза уже ехала в Киев, чтобы поступить в ФЗУ на профессию садовода. Нужно было закончить успешно 7-й класс и получить характеристику для поступления.

Людмила Станиславовна с грустью смотрела на успехи своей ученицы. Из всех учениц приюта никто из девочек не изъявил больше желания учиться ботанике. Модно было стать швеей, токарем или слесарем. Юные девушки уже видели себя работницами огромных светлых цехов, где работает много юношей, есть комсомольские организации и интересные вечера и походы. Там начиналась послевоенная жизнь, в которой все мечтали преуспеть.

Однажды Роза застала свою учительницу в слезах и та под большим секретом рассказала Розе, что она беременна. Когда Роза попыталась расспросить, как это произошло, Людмила потеряла сознание. Когда она очнулась, ее стало тошнить. Кое-как умывшись и приведя себя в порядок, девушка рассказала Розе, что вот уже почти год встречается с «товарищем капитаном» – директором приюта Петром Ивановичем.

Все началось с того, что Петр Иванович как-то подвез на своей машине Людмилу в город. Людмила по-прежнему жила в отдельной келье монастыря, но иногда выходила в город за покупками. В тот раз Петр Иванович терпеливо ходил, хромая, вместе с Людой, помогая отоваривать продуктовые и товарные карточки. По дороге они много говорили и Людмила из его слов узнала про жизнь «товарища капитана». По его словам, он вырос в семье офицера, прошедшего горнила гражданской войны. С детства Петю готовили к военной службе, и когда пришел возраст, его призвали в армию. Он с гордостью отмечал и всегда подчеркивал, что рекомендацию ему подписал сам комдив Буденный, который был близко знаком с его отцом. Петра определили в войска НКВД, из которых через три года он был направлен на офицерские курсы. Уже будучи офицером, Петр столкнулся с безжалостной и бесконтрольной системой, где все поступки оправдывались партийной необходимостью. Самоуправство и беспредел были нормой, а попытки населения взывать к справедливости ограничивались круговой порукой и «честью мундира». Более того, жалобщика ждали изуверские пытки, как например – расстрел главы семьи на глазах его близких, и многое другое, что держало в страхе перед всесильными «органами» население Советского Союза. Внутри системы царил свой непререкаемый порядок подчинения младших – старшим офицерам. А старшие, чувствуя свою безнаказанность, сеяли страх не только среди граждан, но и стали в конце концов внутренней полицией среди обычных войск.

Когда началась война с немцами, Петр уже имел за плечами опыт борьбы с предателями и трусами в солдатской форме. Много было тех, кто дезертировал, прячась от войны по подвалам своих подворий. Соседи, видя неладное, «стучали» на трусов, и НКВД приходилось доставать таких «вояк» и прилюдно приводить в исполнении приказ военного времени – расстрел за дезертирство. Петр со смехом рассказывал Людмиле, как вытаскивал спрятавшегося дезертира из подвала, как тот плакал, целовал его сапоги и с соплями умолял его не расстреливать.

Свою рану в колено Петр получил в 43-м при форсировании Советской армией Днепра на Лютежском плацдарме под Киевом. Хоть руководители операции с гордостью отчитались перед Сталиным за удачную фальсификацию переправы, – солдат обмануть было трудно. Они понимали, что их гонят на убой, без артиллерии и танков, и авиации – ради другой, скрытой переправы, которая в конечном итоге увенчалась успехом для Советской армии. Вот тут-то и приходилось силой заградотрядов и показательными расстрелами поднимать «боевой дух» солдат, идущих на верную смерть. Случайная пуля раздробила Петру колено, и он почти на полгода оказался в лазарете. После выздоровления его комиссовали и направили на «воспитательную работу».

– А в основном он умный и порядочный, и я не жалею, что связалась с ним, – подытожила свой рассказ Людмила Станиславовна.

Просто, когда она рассказала Петру про свою «беду», тот несколько дней ходил хмурый и не разговаривал с ней. А плакала она потому, что Петр предложил ей бросить работу и уехать к его родственникам в Тамбов. То есть просто сбежать без спросу и официального оформления. Он сказал, что впоследствии она сможет вернуться, и они поженятся.

– Мне не нравится это предложение, как будто я дезертир, сбежавший с трудового фронта. Но Петя сказал – так надо, иначе у него могут быть проблемы из-за аморального поведения в школе. Еще Петя сказал, что сам отвезет меня на станцию, купит билет и даст письмо с адресом родственницы в Тамбове.

У Людмилы никаких родственников нет, и она вынуждена согласиться.

– Он отвезет меня на соседний разъезд, где поезда останавливаются, чтобы набрать воды, – потому что боится, что их увидят вместе и наплетут невесть что.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное