скачать книгу бесплатно
Моя одноклассница сидела в коридоре на жестком одиноком стуле. В ее зеленых глазах отражалась бегущая секундная стрелка часов, висевших на желтой стене напротив. Здесь никого не было, кроме нас. Хотя отдаленно я слышала гул, кто-то кричал и плакал, кто-то раздавал команды за стенами. Или мы были призраками здесь и никого не могли увидеть. Я боялась пошевелиться, не в силах осознать, что же произошло на самом деле. Только что я стояла у доски, и вот вам, пожалуйста, теперь находилась в каком-то коридоре. Незнакомом, мрачном, тянущимся из ниоткуда в никуда. Длинном и мерзком, как змея.
«Прав был папа, нужно почаще выходить между уроками на свежий воздух», – пыталась здраво размышлять я.
Я часто жмурилась, закрывала и открывала глаза, нетерпеливо терла их руками, желая смахнуть галлюцинацию, убрать пугающую картинку, представшую передо мной. Она же, напротив, становилась только ярче, приобретала откуда-то взявшиеся детали. Например, рядом со стулом, на котором сидела Вера, появилась ржавая кушетка, а на потолке обнаружились продолговатые люстры с тусклым светом. Под ногами я разглядела старый грязный кафель, выложенный наискосок большими ромбами, как в…
– Вера, что случилось? Мы в больнице? – подала голос я.
– Да, – коротко ответила одноклассница.
На нее было невыносимо смотреть. Глаза казались стеклянными, Вера только и делала, что поглядывала на часы и отсчитывала время. Она неподвижно сидела на стуле, сгорбившись, скрючившись, поджав ноги к груди, точно от холода. Я почувствовала мерзкий сквозняк, он и был переносчиком тех безликих голосов. Они проходились по коридору до нас и обратно, поглощая своими воплями все пространство, какое было отведено нам с Верой.
Я сделала шаг. В голове пронеслись мысли о смерти. Но с чего бы вдруг? Я всего лишь собиралась ответить домашнее задание по литературе, неужели от этого можно умереть?
«Конечно, по статистике каждая пятая школьница умирает, декламируя стихи Фета. Не зря же его творчество – олицетворение красоты. Ради этого можно и жизнь отдать».
Я редко теряла саркастический настрой. Позитивным назвать его было сложно, но и пессимистическим тоже считать нельзя. Другое дело – моя одноклассница. Вера все глубже погружалась в себя. Маленькими шажками я подбиралась к ее стулу. И чем ближе подходила, тем громче становился ее шепот. Нет, то был не сквозняк. Все голоса, которые я слышала до этого, принадлежали Вере. Только ее губы не шевелились. Любой зритель ужастиков сказал бы мне тогда: «Не подходи к ней, не подходи! Ты что, глупая?» Но я подходила. По коридору продолжали гулять голоса Веры. Она кричала. Она плакала. Она читала стихотворение. Она указывала кому-то, что нужно делать. Но при этом оставалась почти неподвижной. Будто я слышала Верины мысли, проносившиеся в голове.
– Вера, что случилось? – повторила я, подойдя к хлипкому стулу и опустившись на корточки перед одноклассницей.
– Мне страшно. Я боюсь, – призналась она, наконец-то зашевелив губами, а не голосами извне. Вера посмотрела на меня и поменялась в лице, словно пришла в себя. – Ты случайно не помнишь, что там после: тоскливый сон прервать единым звуком, упиться вдруг неведомым, родным?..
– Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам, чужое вмиг почувствовать своим…
– молниеносно продолжила я, даже не успев подумать, о чем меня спросила Вера.
Она с благодарностью кивнула и проговорила четверостишие заново. Я не видела смысла повторять по сто раз давно заученный текст. Вера знала все и всегда. Все учила, все понимала. И то, чем она занималась сейчас, было похоже скорее на необычную молитву, чем на простое повторение материала.
– Зачем? Ты и так знаешь слова! Что мы здесь делаем? Вер, ты помнишь, как мы сюда попали? – начала нервничать я.
– Мы в больнице, ждем моего папу.
– Твоего папу? А зачем мы его ждем?
– Ему надо поправиться, – пожала плечами Вера. – Ему же делают операцию, надо дождаться, что все пройдет хорошо. Надо только подождать. Чуть-чуть. Всего несколько часов. Надо…
– Ясно, – пришлось остановить ее, иначе бы Вера захлебнулась слезами в своем «надо».
Ее всхлипы и слезы хлынули наружу. Они оглушили меня, обратили в бездействие. Я сидела на корточках перед Верой и не понимала, как это случилось. Тот разлом в памяти между уроком литературы и этим местом.
«Как. Мы. Сюда. Попали?!» – этот вопрос не умещался в моей голове. Он терзал меня даже больше, чем слезы Веры. Хотя рыдала она довольно громко, иногда переходя на визг или подхватывая низкие ноты. Я еле сдержалась, чтобы не отпрянуть от нее. Мое сердце сжалось. Сначала от негодования, потом от страха, под конец я совсем растерялась. С одной стороны, я понимала, что должна успокоить ревущую одноклассницу; а с другой, хотела выбраться из этого дикого и по-настоящему пугающего места.
– Хочешь музыку послушать? – внезапно спросила я.
Странное предложение, но почему-то оно показалось мне правильным. Я поднялась с колен и запихала руки в большой карман серой толстовки. На мою удачу, наушники и плеер перенеслись сюда вместе со мной. Хотя, конечно, лучше бы это был телефон. Если мы с Верой и правда очутились в престранном месте навсегда, неплохо было бы предупредить об этом родителей… Стоп, ну об этом я совсем не хотела думать. Лишь от одного слова на букву «р» я вздрагивала, потому что любила их слишком сильно, моих «р».
Вера тупо уставилась на черную коробочку в моих руках. Больше ее разрешение мне не требовалось: то, что она перестала плакать – уже считалось небольшой победой. Кроме того, я бессовестно взгромоздилось рядом с Верой на стул, слегка подвинув ее в сторону. Она чуть не слетела на кафель, обиженная и оскорбленная моей невежественной натурой.
– Да ладно тебе, музыка успокаивает! Посидим, послушаем, может, вернемся в класс, – с этими словами я запихала наушник в ее левое ухо и включила песню.
Запела Нюша. Пока играла эта песня, я искала другую, выбирая взглядом ту, что попроще. Вряд ли бы Вера оказалась в восторге от Эминема, которого я слушала круглые сутки. Мы с Арсом слушали. Только он слушал потому, что все пацаны его слушали, а для меня Маршалл был кем-то вроде кумира. Белобрысый рэпер занимал, пожалуй, одну треть стен в моей комнате. Ради него я скупала всевозможные журналы и, не жалея других страниц, вырывала с корнем плакаты с его прекрасным изображением. Мама кривилась каждый раз, когда заходила ко мне в комнату. Папа не понимал моего увлечения взрослым мужчиной, который начитывает текст в микрофон «со скоростью света», однако пожимал плечами и уходил к себе. Зато Арс знатно крутился на спине под его речитатив, ловко пританцовывал, кайфуя от быстрого темпа и скорой смены ритма.
После Нюши, Ёлки и Димы Билана я растерялась. В какой-то момент плеер перекочевал в руки Веры, и она с интересом стала рассматривать мой список песен. Одноклассница тыкала то на одну композицию, то на другую. В ушах пели и затухали голоса, я растягивалась в сдержанной улыбке, но не мешала Вере мучить плеер. Ее это успокаивало, мне – практически не мешало. Я как будто бы наблюдала со стороны. Сидя на одном стуле с одноклассницей, я точно знакомилась с ней заново. Вот она, эта Вера, – зубрилка, отличница, у которой все хорошо. Но хорошо ли? Почему-то мы не попали после урока в ее роскошный двухэтажный дом, не расположились в уютной кафешке за круглыми столиками, не угодили в парк культуры на аттракционы. Нет. Мы прибыли в больничный коридор ожидания. Потому что за шестнадцатилетней зубрилкой с зелеными глазами скрывалась маленькая девочка, переживавшая за своего отца. Я впервые видела Веру отвлеченной от уроков, слушавшей попсовую музыку в моих старых наушниках. И в чем-то Вера выглядела даже счастливее, чем обычно.
А что, если она всегда зубрила для отвлечения? Меня подмывало спросить об этом, но я боялась, что в ответ получу только новую порцию слез. Вера мелодично покачивалась под музыку, прикрыв глаза и тихонько подпевая голосу из наушника.
– Не думала, что ты такая, – громковато произнесла Вера, не отвлекаясь от песни.
– Какая?
– Понимающая, – ответила она и даже улыбнулась мне. – Все время сидишь и молчишь в школе. Строишь из себя не пойми кого.
Я хмыкнула, не зная, что сказать. Вроде бы я никого и не строила из себя, но со стороны, наверное, было виднее.
– Ты тоже ничего. Я-то думала, ты только зубрить умеешь.
– Я и хочу, чтобы все так думали. Мой папа сильно болеет, пережил уже не одну операцию. Мама постоянно с ним в больнице, а я… должна учиться. Не могу себе позволить быть слабой. Я должна показать маме, что выстою, справлюсь. Что на меня можно рассчитывать, – призналась Вера.
Да что это за место такое? Вера не только слушала мою музыку в наушнике, но еще и разговаривала на откровенные темы. Меня будоражило от происходящего. Я путалась в словах, натыкаясь на огромную пропасть между нами. В моей семье самым слабым человеком и частым гостем больниц была только я. Но я не переживала о своих здоровье и судьбе, относилась к этому повседневно. Ну есть оно – и есть. А когда болеешь не ты, а кто-то из твоих родных… Каково это? Я задумалась.
Внезапно в коридоре появился яркий свет. Тот самый, будто в конце тоннеля. И он с немалой скоростью поглощал собой темноту. Я истерично стала расталкивать Веру, чтобы она тоже взглянула на это устрашающее действо. Но одноклассница продолжала сидеть с прикрытыми глазами и покачиваться под «Самба белого мотылька». У меня дрожали руки. Спокойствие Веры удивляло.
– Нужно бежать! – говорила я.
– Спасибо, что побыла со мной. Приходи иногда, здесь бывает очень одиноко. А так хотя бы музыку вместе послушаем… – эхом пронеслось в моей голове. И свет поглотил коридор, полностью заполнив собой все пространство.
Я вернулась в класс. Стояла у доски, когда Вера все же сумела выпутать свою руку из моей юбки. Мимолетный взгляд, и больше ничего. В то время как у меня разыгралась целая истерика. На глаза навернулись крупные слезы, губы задрожали в изумлении. Вера спокойно прошла до своей парты и уселась на стул. Я не посмела проследовать за ней, и раскрыть рот у меня не получилось. Только пялилась на нее и прокручивала в голове немые вопросы.
– Василёк! – попыталась вывести меня из ступора учительница. – Будем отвечать или нет?!
– Или нет, – захихикал весь класс. Почти весь. Кроме Арса и Веры.
Арс понятно почему не заржал. А вот Вера… Намного позже пришло осознание, что мое погружение все же накладывает невидимый отпечаток. Человек не помнит, что происходило там, но начинает испытывать ко мне теплые чувства. Доверие. Я вызвала у Веры доверие в тот день. И когда после уроков спросила, как чувствует себя ее отец, – она ответила, что хорошо. Операция прошла успешно.
Глава 3. Про ту самую большую силу, с которой приходит большая ответственность
Знаете, в чем разница между реальностью и фильмами? В фильмах главный герой почти сразу превозмогает себя, жертвует собой ради благополучия других, кайфует от сложившейся ситуации. Бывает, конечно, что режиссеры дают «сверхлюдям» немного помучиться в неопределенности – чтобы ты съел как можно больше попкорна, сочувствуя бедолаге, и пошел за добавкой, – но это все равно не дотягивает до реальности.
В реальности я растерялась. Испугалась. Убежала как последняя трусиха! До меня молниеносно дошло, что не следует распускать руки и трогать ими людей. Первые месяцы это всегда заканчивалось одинаково: я погружалась в другой мир.
Телепат? Чтец мыслей? Экстрасенс? Кем я была? От ужаса у меня тряслись коленки. Помню, как вбежала в свою комнату и спряталась за кровать. Сидела там и рыдала. Мне совсем не хотелось знать про болезнь отца Веры; уж тем более я не была в восторге оттого, что у нашей классной имелся любовник, из-за которого она всегда так нервно озиралась по сторонам. И про соседку тетю Надю я тоже никоим образом не желала узнать побольше. Однако она сама протянула мне злосчастный пакетик с вафлями и печеньем со словами «помяни мою матушку». Следующие полчаса или час мы провели в старческой квартирке, где нестерпимо пахло «Корвалолом» и нескончаемым потоком лился водопад слез из глаз тетушки Нади.
Когда я просила у всевышнего подарить мне дополнительные часы в сутках, я совсем не то имела в виду. «Сеанс» мог продолжаться достаточно долгое время. Пока человек, в сознании которого я пребывала, вдоволь не наплачется, не наговорится о наболевшем – у меня не было возможности улизнуть. Но благо что это никак не влияло на реальное время. Мы не застывали в момент погружения, иначе бы окружающие это заметили, и у них появились бы вопросы. Ничего такого. Либо другие люди оставались настолько равнодушны друг к другу, либо все же мой телепорт в сознание работал со знанием дела.
Разумеется, первым и единственным об этом узнал Арсений. Далеко не сразу. Я долго просидела за своей кроватью, жалобно обнимая коленки, надеясь таким образом избежать последующих погружений. Но мне нужно было ходить в школу. И я ходила. Только представьте девочку, без того дико странную, которая шарахается от каждого прохожего. Моя новая фобия не позволяла приближаться к людям ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Успеть к доске я больше не стремилась. Дожидалась, когда одноклассник пройдет по ряду и сядет на место, только потом выдвигалась в сторону учителя. Новые обстоятельства никак не могли укрыться от внимательного взгляда Арса. Он просто поймал меня после уроков и нагло стащил рюкзак со спины. Под мои дикие вопли он догнал меня и схватил за предплечье.
– Что за социофобия? – поинтересовался он.
– Уйди! Уйди! Пусти! – пыталась вырваться я.
– Вась, ты чего?
Я чуть ли не дралась с лучшим другом, лишь бы он меня отпустил. Мне совсем не хотелось лезть к нему в голову и читать его мысли. В первую очередь из-за самой атмосферы: погружение обязательно обволакивало меня во что-то тяжелое и мрачное. Будь то больничный коридор, вонючая квартира, лесная топь, погреб или даже обрыв на вершине горы, где резко стискивает ребра от нехватки воздуха. До меня также дошло, что приходящая атмосфера полностью отражает настроение человека, в которого я погружаюсь. И тот факт, что я не могу контролировать картинки, – убивал. Вернее, доводил мое сознание до изнеможения.
К счастью, у Арса никогда не было страшных картинок. Так, мелкие недоразумения, из которых он пытался инсценировать «проблему всей его жизни». Наверное, поэтому Арс до сих пор оставался моим лучшим другом. Как бы это странно ни звучало, но в него было не страшно погружаться. В его сознании не предвиделось больничных палат и кладбищ с крестами, сожженных дотла домов и бесконечных лесных лабиринтов. Он слыл позитивным человеком с легким характером. Может быть, именно это повлияло на то, что Арс сразу же мне поверил.
– Ничего себе! Как ты узнала? Я же реально об этом думал! – вскрикнул от восторга Арс, когда мы сидели на пороге моего дома, и я, провалившись в его голову, после все ему рассказала. – Ну? Стоит мне все-таки сбросить вес?
Предупреждала же, что проблемы Арса в основном надуманные. Этот дурачок искренне переживал из-за лишней парочки килограммов своего поджарого спортивного тела. Видно думал, что ему не удастся пройти хореографический отбор. Арс видел себя утонченным и красивым среди таких же ребят, танцующих брейк-данс. И, наверное, совсем не нужно говорить о том, что его любимыми фильмами были «Шаг вперед», «Шаг вперед 2: Улицы» и, по-моему, «Грязные танцы».
Арс посеял во мне мысль, что я теперь должна стать героем своего города и начать помогать людям. Мы сидели на все том же пороге и ржали, перебирая всякие разные прозвища, подходящие моей способности. «Крис Ксавьер», «Крисопорт», «ТелекиВас», «Женщина-дорожка», «Калуга-транзит» – вот вам несколько безумных имен, придуманных Арсом, обладающим больной фантазией и безграничным воображением. К слову, название происходящему мы так и не дали.
Но от этого оно не перестало происходить со мной. И как бы я ни избегала этой встречи, она все же случилась. Да и немудрено подобного избежать, если живешь с родителями и видишься с ними по многу раз на дню. Вы правильно уловили суть: больше всего на свете я боялась проникнуть в сознание моих родителей. Потому что там главной проблемой была я! И если папа еще хоть как-то умел переключаться на нечто условное и житейское, то мама – нет.
В реальности она много ругалась, кричала и срывалась. Я не понимала ее истерик. Ну и что, что я съела лишний шоколадный кексик на празднике? Вроде как от этого мир не рухнул, не превратился в пепел. Или простуда. «С кем не бывает?» – безразлично бы подумала я. Но только не мама. Когда я впервые очутилась в ее голове, то увидела калейдоскоп картинок. Эта атмосфера сначала показалась мне даже уютной и милой. Моя мама сидела на полу и просматривала слайды фотографий. Как пленка у старого фотоаппарата – по кадрам. На каждом снимке была я, двух лет отроду, трех, четырех, пяти. Спустя еще пятерку таких фотографий я поняла, что мама зациклилась. Она просматривала совсем не мое прошлое, а череду моих болезней. Мама помнила каждую. Ту, где я лежала с температурой под сорок и меня била лихорадка; когда я сильно закашлялась и начала синеть, не имея возможности вдохнуть; момент, в который мое тело покрылось назойливой красной сыпью от съеденного мандарина. И таких картинок было много. Мама продолжала смотреть. Во всех моих болезнях она винила только себя. В своем сознании мама не ругалась и не кричала, наоборот, сидела молча в слезах, медленно сползающих по ее щекам. И от этого мне становилось еще больнее. Оттого, как она себя грызла, съедала заживо, не видя другого выхода.
– Мам, ты не виновата, – я утирала слезы и всхлипывала снова.
На снимках тут же появлялись другие картинки. Вот меня, трехлетнюю, держат четверо врачей, медсестра пытается взять кровь из вены. Я реву и кричу что есть силы: «Позалуста, мама-а-а!» А мама стоит у стены и прячет свой взгляд.
Кухня. Я весело подбегаю к маме и прошу у нее зефирку с клубникой, но она отказывает мне. На мой вопрос «почему?» мама закипает и начинает кричать: «Ты что, хочешь опять задыхаться?! Тогда, конечно, бери эту долбаную зефирку! Бери! Только не приходи потом и не жалуйся, что все тело чешется! Бери ее! Давай! Чего стоишь?! Давай же!» Я трясусь и тихо плачу: «Нет, мам, я уже не хочу». И убегаю. А мама падает на колени и громко рыдает. Обвиняет себя в том, что снова сорвалась на своего же ребенка.
– Но ты же права, что не позволила мне съесть зефир. Кто знает, какие были бы последствия, – стоя между картинками на стене и сидящей на полу мамой, я всегда пыталась оправдать ее поступки.
Последнее, что она показывала, это самопожертвование. Мама отдавала всю себя для меня. Она жила мыслью о том, чтобы помочь мне, вылечить меня, вырастить. В ее планы никогда не входили личные достижения, потому что она занималась только мной. Когда другие люди искали себе занятия – вышивание, чтение книг, бег, кулинарию, плавание, йогу или, например, путешествия, – мама увлекалась мной. Да, она делала второстепенные дела: как и все, готовила, убирала, работала, ходила до магазина. Но ни один день не проходил без того, чтобы не вспомнить о моем здоровье. Когда подружки предлагали маме поехать куда-нибудь вместе, она заранее знала ответ. Нет. Она никуда не поедет. Папа какое-то время мечтал втроем отправиться в путешествие. Мы собирались. И собираемся до сих пор. Если дело касалось того, куда же отложить деньги с премии, решение всегда было одним и тем же: Кристине на врачей.
Такая жизнь, продолжающаяся и тянущаяся, как нуга, – из года в год – вытягивала из мамы силы. Послаблений не предвиделось, изменений тоже. Список диагнозов и предписаний все время пополнялся, постепенно превращаясь в длинный свиток. Радость просачивалась из дома в форточки и утекала в забытье. Время песком высыпалось на стол, как горсти таблеток, которыми не стеснялись кормить меня врачи. Мои родители замерли в ожидании – когда. Когда это прекратится и во что может вылиться. Я бы и сейчас им подсказала верное «никогда».
– Пока я жива, оно так и будет. Одно переживание будет сменяться другим. Мам, борись, но не закапывайся в это, пожалуйста. Дай мне научиться жить с этим самой, – просила ее я, садясь на пол и положив голову ей на плечо.
Мама редко соглашалась, и мое погружение завершалось только тогда, когда она обнимала меня в ответ. Она – одна из немногих, кто не принимал никаких решений после нашего тет-а-тет, но ей становилось легче. Возможно, поэтому я добровольно касалась ее руки и заставляла себя погружаться. Чтобы моей маме стало легче. Я была почти уверена, что она не сможет изменить свое отношение к накопившемуся грузу, так и утянет его с собой, навеки закрыв глаза. Но возможность освободить маму на некоторое время от этой тяжести вдохновляла меня, мотивировала на новые погружения.
Таким образом, к восемнадцати годам, к настоящему моменту, я неплохо развила в себе эту удивительную способность. Пусть я по-прежнему не умела открывать порталы в другие измерения, не училась колдовать, как «Зачарованные»; мое тело не стало грациознее и способнее в физическом плане, как у Женщины-кошки; но я свято верила, что слова дяди Бена из «Человека-паука» относятся и ко мне тоже. Моя сила была в человечности, в понимании поступков и недостатков людей. Человеческий перевертыш. Когда говорят попробовать встать на место человека и увидеть проблему его же глазами. Мне не приходилось вставать на чье-то место – я действовала посредством душевного разговора, задавая правильные вопросы и оттаскивая непринужденной беседой людей в сознании от пропасти.
В мире сознания все эти люди казались беззащитными, голыми, им нечем было прикрыться. Они не могли шутить или грубить, срываться или отворачиваться, уклоняться от ответа. И чем чаще я погружалась в сознания, тем лучше у меня это выходило. Теперь я сама решала: когда и как долго.
– Но разве это не бесполезно? – однажды возразил Арс. – По сути, ты же можешь в реальности поговорить с этими людьми. И они через время тебе все расскажут.
– Возможно. Но не все и не всё. Например, как бы я смогла подойти к Вере? Или к Роме? Мы в жизни никогда не общались! А тут стали бы они мне рассказывать о своих проблемах? – рассуждала я, прогуливаясь с другом по пешеходной дорожке у дома.
– Рома? Кабанов, что ль?! А с ним-то что?
– Первое свидание.
– Серьезно? И че?
– Волнуется. Даже не думала, что мальчишки могут быть такими ранимыми, – улыбнулась я.
Арс не понял тогда Рому, потому что не мог поставить себя на его место. У Марса было много девчонок, и свидание для него означало что-то вроде обязательного условия, чтобы размыть границы и добраться своими пальцами хотя бы до оголенной поясницы очередной счастливицы. Арс, не смущаясь, сыпал комплиментами и влюблял в себя девчонок – одну за одной. В то время как Рома Кабанов весь извелся, собираясь на свое первое в жизни свидание. Мыслей о том, как побыстрее пробраться ладошками девушке под майку, даже не возникало! Он суетился, маялся и томительно ждал. Постоянно терялся в минутах, то и дело посматривал на циферблат. Я коснулась его намеренно. В автобусе. То еще место! Однажды я ехала в автобусе. Не имея поднакопленного опыта в погружениях, я за пятнадцать минут поездки случайно побывала в пяти разных сознаниях…
Но не суть. После Ромы я подумала, что парень, который влюблен, не способен думать об объекте воздыхания в пошлом ключе. Оттого можно было сделать вывод, что Арсений пока не влюблен. Рома произносил, задыхаясь от нежности: «Моя девушка»; Арс – «да так, пустышка». Рома говорил: «Какая она красивая! Я теряюсь в ее глазах, когда она смотрит». Марс толковал свои чувства иначе: «Хлопает своими глазенками, смотрит на меня дурочкой, реально думает, что это у нас навсегда».
Не то чтобы меня заботил мир влюбленных парней, это я так – для примера. Показать, насколько разные, противоположные мнения мне встречались на пути. Там были и улыбающиеся дети, у которых на душе скребли кошки от одиночества; громко орущие дамы, на самом деле остро переживавшие климакс; злой директор школы, потерявший несколько лет назад свою дочь…
Иногда я ложилась в кровать совсем без сил, забывая, что чувствую сама. В этом бесконечном потоке людей ускользал мой внутренний мир. Я себя отлично слышала: то, что хочу или о чем мечтаю. Но моя цель не двигалась с места, не менялась. Я возвращалась все к одному и тому же вопросу: хватит ли мне сил сделать эту способность своим смыслом жизни? Я не была готова положить свою жизнь на восприятие чужих проблем, уж простите. Мне тоже хотелось, чтобы кто-то брал меня за руку и спрашивал о проблемах, хотя бы на долю секунды проникал в мое сознание, выслушивал и делал тем самым легче. Позволял отдыхать, а не подгонял вперед.
Мне не хватало близкого человека рядом. Я любила своих родных, всем сердцем обожала Арсения, но все это будто было не то. Из-за этого продолжились записи в тетради и нашлась подработка журналистом. Я пыталась перекрыть пустоту, заполнить ее делами и новыми возможностями, чтобы перестать выдвигать сверхспособность на первый план. И не стану делать из этого интригу: мое отвлечение-переключение не сработало. Оно только расширило это пустое пространство, норовя посадить меня в яму, вырытую собственноручно.
Глава 4. Недореальность
Как назло, этим летом я каждый день просыпалась рано. Закон подлости в моем мире работал круглосуточно, порой даже не отходя на обед. Казалось бы, школа закончилась, экзамены и выпускной позади, – спи не хочу, разве что жди списки с зачислением. Но мои биоритмы сбились и посчитали нужным будить меня в семь утра. Когда солнце еще только поднималось над горизонтом и подсказывало несчастным людишкам, что пора вставать на работу.
В моей комнате стоял спертый воздух, духота пробиралась в ноздри и не позволяла сделать носом глубокий вдох. Я задыхалась от сухости и жары, выискивала взглядом причину и почти сразу же обнаруживала ее в закрытом окне. Кто-то заходил в комнату ночью и укрыл меня одеялом. Заодно и форточку решил закрыть, посчитав, что сквозняк для меня опаснее, чем какой-то злосчастный процент умереть от нехватки кислорода. Операция по собственному спасению выглядела следующим образом: я резко откинула одеяло и встала босыми ногами на подоконник, распахнула форточку и снова запрыгнула в кровать, надеясь уснуть.
Солнце освещало не только предметы моего ежедневного гардероба, висевшие на стуле, но и письменный стол с компьютером, навесную полочку с любимыми книгами и, конечно же, стены. Эминем оценивающе смотрел на меня голубыми глазами с плакатов. От его уверенного и вызывающего взгляда никогда ничего не ускользало. Мой кумир жил в этой комнате вместе со мной и каждый день наблюдал мою физиономию. У него просто не было выбора! Плакаты висели справа от двери, над письменным столом, обязательно над кроватью и один у зеркала, хотя там была наклеена всего лишь вырезка из журнала, так что за полноценный плакат не считалось. Под пронзительным взглядом блондина я просыпалась, расчесывала свое незатейливое русое каре, переодевалась, сгребая одежду с того самого стула, и, прикрыв глаза, воображала: что лучший мужчина любуется мной и называет прекрасной.
Будучи уже в наушниках, я с Эминемом под его Without me отправлялась чистить зубы. Если успевала, то в конце обязательно подпевала в зубную щетку кумиру:
Hum, dei-dei, la-la
La-la, la-la-la
La-la, la-la-la
La-la, la-la
Пожалуй, только концовку трека я и могла пропеть: поспеть за речитативом Маршалла было выше моих способностей. Проникать в сознание других людей я умела, да, а вот зачитать рэп по-английски – это увольте.
Глупо полагать, что наше времяпрепровождение с Маршаллом заканчивалось за завтраком. После я садилась за комп и кликала два раза на иконку «Симс 2». Погружалась в игру, жизненный симулятор, где можно было создать своих персонажей, построить для них дом, кормить и ухаживать за ними, как за тамагочи. Другими словами, почувствовать себя богом игрушечного мира, в котором от твоего решения зависело практически все: кто с кем станет встречаться, сколько комнат будет в доме, каким цветом поклеить обои, появятся ли в этой семье дети, кем устроится на работу отец… Много ума не требовалось, чтобы создать копию себя в игре и обручить ее со своим кумиром. Там, в симуляторе, у меня с Маршаллом были дети – мальчик и девочка; трехэтажный дом с балконом и террасой; пес по кличке Кэм. Я (моя копия), как и мой виртуальный муж, работала в шоу-бизнесе. С утра за нами прилетал служебный вертолет, а за детьми в это время присматривала няня. По вечерам мы танцевали странные танцы, играли с Кэмом во дворе, купались в собственном бассейне, после – ныряли под одеяло.
Я часто проваливалась в ненастоящий мир, так и сидела в нем, не желая возвращаться в реальность. Реальность была куда печальнее, чем наш укромный мирок с Маршаллом в «Симс». Я едва ли представляла себе, что найду такого же идеального парня в Калуге, какого смогла создать для своей копии в игре. И работа с вертолетом в шоу-бизнесе мне тоже не светила, если только очередная вылазка в город для написания маленькой статейки в местной газете.
– Все сидишь? – папа буквально вырвал меня из виртуального мира своим внезапным появлением в тот самый момент, когда моя героиня целовалась с мужем.
– Папэд? А ты чего не на работе? – большие наушники соскочили с моей головы и шумно грохнулись на стол.
– Сегодня только репетиция вечером, – отмахнулся отец от надобности идти работать с утра. – На улице тепло, хорошо, а ты время теряешь за этой ерундой.
– Кстати, Марика просила взять у тебя интервью о предстоящем концерте.
– На кой черт ей сдался трубач?
– Она сказала, что хочет эксклюзивную статью, которая будет отражать разные мнения участников симфонического оркестра, – объяснила я. – Ну так что? Побеседуем вечером? Прямо в парке?
– Уговорила. А теперь поднимай свою задницу и тащись на улицу, пока маме не позвонил!
Что-то мне подсказывало, что мама, напротив, удержала бы меня дома в такой солнечный и жаркий день. В этом они часто расходились: папа советовал мне свежий воздух, а мама пыталась воспитывать меня в тепличных условиях. Но это нисколько не мешало им быть дружными и классными родителями.
Свое прозвище – Папэд – папа получил, когда меня стали называть Васей, то есть когда я училась в младшей школе. Это считалось моей сладкой местью ему за звучную фамилию Василёк. Василёк – Вася, Папа Эдуард – папа Эд – Папэд. Сначала его такая тенденция раздражала, вроде «все дети как дети – пап папами называют, а моя дочь не хочет», но потом смирился, а на выпускном даже растрогался, когда я при всех назвала его Папэдом. Еще бы! Моя речь была грандиозной и чувственной. Я благодарила жизнь за великолепных учителей, за возможность учиться именно в этой школе и именно в этом одиннадцатом «А» классе, но все же больше отдала эмоций и душевности моим родителям. Мама рыдала как никогда, папа пустил скупую слезу и сразу же вытер ее, растянув губы в слабой улыбке. И в тот день я знала наверняка, что мои домочадцы гордятся мной, но все еще боязно относятся к тому, что их ребенок вырос. Они пока не хотели меня отпускать.