Максим Горький.

О литературе



скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Максим Горький
|
|  О литературе
 -------


    [1 - Впервые напечатано в журнале «Наши достижения», 1930, номер 12 за декабрь. // Включалось во все издания сборника статей М. Горького «О литературе». // Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописью и авторизованной машинописью (Архив А. М. Горького).]
   Каковы и в чём выражаются наши достижения в области художественной литературы?
   Утверждают, что крупных мастеров словесно-изобразительного искусства молодая наша литература не создала. Внесём поправку: не успела создать. Это – естественно. Живёт она всего десяток лет, а в таком возрасте великаны – явление ненормальное. Согласимся с тем, что мастерство молодых писателей ещё не высоко, но не станем и понижать оценку его, ибо у нас есть уже немало литераторов очень талантливых; мы имеем право назвать их основоположниками новой советской литературы. Да и вообще, в массе, молодые писатели весьма и даже изумительно даровиты. Если б они учились так же усердно, как торопливо пишут, – их дарования развивались бы гораздо более быстро и ярко. Но при всех недостатках молодая литература наша обладает достоинством, которое очень резко и выгодно отличает её от литературы стариков.
   Вероятно, историки литературы и критики обидятся на меня, но я должен сказать, что, на мой взгляд, старая наша литература была по преимуществу литературой Московской области. Почти все классики и многие крупные писатели наши были уроженцами Тульской, Орловской и других, соседних с Московской губерний. Жанр и пейзаж – быт и природа, – в которых литераторы воспитывались, довольно однообразны. Решающие впечатления детства были ограничены действительностью Московской области, и эта узость поля наблюдений определенно отразилась впоследствии на творчестве классиков. Можно привести немало доказательств ограниченного знакомства классиков с общерусской жизнью. Они начали работать с тридцатых-пятидесятых годов [2 - 19-го века – прим. Ред.]. В эти годы на Верхней и Средней Волге работали большие тысячи бурлаков, из них отсеивались шайки разбойников; крепостные крестьяне бежали на юг, в Новороссию; происходили «картофельные бунты», шевелились рабочие казённых заводов; широко развивалось сектантство; крестьяне Московской области выделяли из своей среды организаторов текстильного дела и вообще промышленности. Совершалось ещё многое, чего литература того времени не заметила.
   «Освобождение крестьян» и разочарование их давно ожидаемой «волей» не отмечено ни одной более или менее художественно написанной книгой, также не отмечено и «хождение в народ» интеллигенции. Равнодушно прошла литература мимо картинной деятельности «народовольцев». О неудачных по форме и враждебных по тону попытках Клюшникова, Всеволода Крестовского, Писемского, Лескова, Гончарова и других изобразить революционера, «нигилиста» можно не упоминать.
Хорошие повести Помяловского о том, как революционер превращался в благополучного мещанина, недооценены, так же как неодооценены роман Кущевского о «благополучном россиянине» [3 - …роман Кущевского о «благополучном россиянине»… – Имеется в виду роман писателя-демократа И. А. Кущевского «Николай Негорев, или Благополучный россиянин»] и повесть Слепцова о «трудном времени» [4 - …повесть Слепцова о «трудном времени»… – Речь идёт о повести писателя-демократа В. А. Слепцова «Трудное время».], а эти авторы проницательно изобразили процесс превращения героя в лакея, – процесс, который и в наше буйное время «имеет место в жизни».
   «Казаки» Льва Толстого – прекрасная случайность, как его «Севастопольские рассказы» и «Хаджи-Мурат». Если б Лев Николаевич знал жизнь трудового народа Поволжья, Северного края и других областей, он едва ли написал бы «Поликушку» и Платона Каратаева так, как написал, наблюдая только сотни и тысячи тульских крестьян, обработанных помещиком и церковью до полной потери сознания. Даже знакомство с Бондаревым и Сютаевым не поколебало крепко сложившегося представления Толстого о мужике как человеке кротком, осуждённом на муки и терпение бога ради. Не поколебал этого представления ни тульский мужик-фабрикант, ни самарский мужик-помещик, которых великий писатель наблюдал.
   Гоголь изобразил группу помещиков уродов и чудаков, зная, что его друзья, помещики-славянофилы, пытаются повысить сельскохозяйственную культуру, строят заводы. Эти люди не были уродами, и хотя Манилов родня им по духу, но они – не Собакевичи и Ноздревы. Киреевские, Аксаковы были людьми высокой культуры, и очень странно, что люди этого типа оказались за пределами внимания литературы. Это – одна из иллюстраций к вопросу о том, насколько объективно художественное творчество классиков.
   Урал, Сибирь, Волга и другие области остались вне поля зрения старой литературы, так же как Украина, которой самодержавие затыкало рот и связывало руки, создавая этим вражду украинца к «москалю». Уже один факт этого гнёта должен был возбудить внимание и взволновать гуманитарные чувства литераторов. Не взволновал. И никто из крупных литераторов не пробовал писать о жизни Украины и Белоруссии. Я не навязываю художественной литературе задач «краеведения», этнографии, но всё же литература служит делу познания жизни, она – история быта, настроений эпохи, и вопрос о том, насколько широко охватила она действительность свою, – этот вопрос может быть поставлен. Всё, сказанное выше, укладывается в простые слова: поле наблюдений старых, великих мастеров слова было странно ограничено, и жизнь огромной страны, богатейшей разнообразным человеческим материалом, не отразилась в книгах классиков с той полнотой, с которой могла бы отразиться.

   Молодая наша литература, при сравнительной слабости её изобразительных средств, отличается широтою охвата действительности. Десяток лет – детское время! И всё же за эти десять лет, тотчас после гражданской войны, молодёжь наша дала множество книг, которые освещают жизнь даже самых тёмных и отдалённых от центров культуры «медвежьих углов».
   Мы имеем отличные книги, мастерски рисующие жизнь и быт даже тех племён, которые жили безвестно, немо и только что разбужены властной рукой революции от «сна веков». Укажу на романы Милия Езерского из быта самоедов, на «Полярное солнце» – прекрасную повесть Всеволода Лебедева о жизни лопарей, на роман Пасынкова «Тайпа», мастерски изображающий жизнь одного из племён Кавказа. Можно указать и ещё несколько книг такой же «высокой формы», и все они – подарок, которого нельзя было ожидать так скоро.
   В книгах этого ряда, кроме их бесспорной художественной ценности, внимательный читатель удовлетворённо отметит черту, которой в старой литературе мы не найдём: она лишь очень редко, «мимоходом» и эпизодически задевала «инородцев» и «иноверцев», она относилась к ним снисходительно, смотрела на них «сверху вниз». Не говоря о том, что татары, финские племена Поволжья, тюрко-финские прикаспийских степей и все другие люди, с которыми мы прожили века, остались совершенно вне поля зрения старой литературы, но даже к людям древней культуры – евреям, грузинам, армянам – литература в общем относилась почти так же туповато и невежественно, как литераторы Европы относились и относятся к нам, русским. Это дрянненькое и пошловатое отношение к людям «чужой крови», иноплеменным почти совершенно не встречается в книгах наших молодых писателей, а если изредка оно кое-где и заметно, так его принимаешь как «описку», как результат технической маломощности и торопливости, с которой молодёжь стремится ознакомить читателей со своими «впечатлениями бытия».
   «Мультанское жертвоприношение» [5 - «Мультанское жертвоприношение»… – В 1892 году царские чиновники обвинили 8 удмуртов (устарелое название – вотяки) из села Старый Мультан в убийстве нищего Матюшина с целью совершения религиозного (ритуального) обряда. Эту провокацию поддержал царский суд, приговоривший всех обвиняемых к долгосрочной каторге. В 1895 году кассационный суд утвердил приговор. В. Г. Короленко выступил с резким разоблачением несправедливого обвинения, организовал мощный протест общественного мнения против суда и добился оправдания всех обвиняемых.] вотяков – процесс не менее позорный, чем «дело Бейлиса» [6 - …«дело Бейлиса»… – провокационный судебный процесс, организованный царизмом в 1913 году в Киеве над евреем Бейлисом с целью разжигания национальной розни между народами России и отвлечения трудящихся масс от нараставшего в стране революционного движения. Бейлиса обвиняли в ритуальном убийстве христианского мальчика. Под давлением протеста рабочего класса и всех честных людей России, организованного большевистской партией, суд вынужден был вынести оправдательный приговор.], – принял бы ещё более мрачный характер, если б В. Г. Короленко не вмешался в этот процесс и не заставил прессу обратить внимание на идиотское мракобесие самодержавной власти. Сдача еврейских ребятишек в «кантонисты», в солдатские школы, тоже была жертвоприношением детей на алтарь самодержавного идиотизма, но это почти не возбудило протеста со стороны литературы и не отразилось в ней [7 - За исключением «Былого и дум» Герцена – прим. М. Г.].
   Старый читатель, я с радостью отмечаю в молодых литераторах уменье проникать глубоко в быт и психику тех людей, которых «государственный гений» Романовых вычёркивал из жизни. Марксистская наша молодёжь действительно умеет встать рядом с узбеком и киргизом, с чеченцем и самоедом, встать с каждым, как равный с таким же равным. Это – факт, культурное значение которого нельзя преувеличить: суть факта в том, что литература объединяет все племена Союза Советов не только силой своей революционной идеологии, но и своим активным товарищеским стремлением понять человека «изнутри», изучить и осветить его древний быт, вековые навыки его. Иными словами, молодая литература наша энергично служит делу объединения всего трудового народа в единую культурно-революционную силу. Это – задача совершенно новая, важность её не требует доказательств, и само собою разумеется, что старая литература перед собой такую задачу не ставила, не могла поставить.
   Умники могут сказать, что старая литература «объединяет весь культурный мир», и сошлются на влияние Достоевского, всё более растущее в Европе. Я предпочёл бы, чтоб «культурный мир» объединялся не Достоевским, а Пушкиным, ибо колоссальный и универсальный талант Пушкина – талант психически здоровый и оздоровляющий. Но не возражаю и против влияния ядовитого таланта Достоевского, будучи уверен, что он действует разрушительно на «душевное равновесие» европейского мещанина.
   Указывают, что «советская литература не создала крупных произведений». Совершенно бессмысленно требовать от молодых советских писателей, чтобы они немедленно создавали монументальные произведения, равные, скажем, «Войне и миру». Но некоторые умники требуют именно таких подвигов. Иногда думается, что под этим требованием скрыто провокационное желание заставить молодёжь разрабатывать темы, пока ещё непосильные для неё, а когда тот или иной автор изуродует, скомпрометирует сложную тему, злорадно высмеять и его и, кстати, всю советскую литературу. Надобно помнить, что о французской революции конца XVIII века начали писать в половине XIX, после того как не только погас её огонь, но и угли покрылись холодным пеплом мещанского благополучия.
   Требования «крупных» и «совершенных» произведений словесного искусства не только преждевременны, но и как будто намеренно эстетичны. Советская литература не может создать «Войны и мира», потому что она, вместе со всей массой творческих сил Союза Советов, живёт в состоянии войны со старым миром и в напряжённом строительстве мира нового. На войне эстетизм неуместен. На войне только равнодушный циник может остаться эстетом. Но мы имеем право сказать, что никогда ещё и нигде литература не шла так «нога в ногу» с жизнью, как она идёт в наши дни у нас. Мы можем законно похвастаться, что в целом ряде книг молодые наши писатели давно уже успели и сумели хорошо изобразить войну 1914–1918 годов со всеми её ужасами. Широко и многими весьма талантливо использован героический и трагический материал гражданской войны. Надолго останутся в новой истории литературы яркие работы Всеволода Иванова, Зазубрина, Фадеева, Михаила Алексеева, Юрия Либединского, Шолохова и десятков других авторов, – вместе они дали широкую, правдивую и талантливейшую картину гражданской войны.
   Я считаю промахом критики нашей тот факт, что она не дала должной и необходимой оценки книг, посвящённых теме войны гражданской, всей работе писателей над этим материалом. Я говорю об идеологической и технической оценке всей массы книг о гражданской войне. Это следовало и следует сделать не только в интересах литераторов, но и читателей, которые, кстати сказать, в положительной оценке книг этого ряда опередили критику. Критика берёт отдельную книгу и оперирует над нею более или менее хирургически. Но говорить о литераторе – это ещё не значит говорить о литературе, и далеко не все болезни излечиваются хирургами. Отрывая, отрезая ту или иную книгу от общей массы литературы, критика индивидуализирует автора и суживает тему – общую у него со многими другими авторами. К теме гражданской войны следует подходить иначе, более исторично и шире.
   Мне кажется, что было бы весьма полезно, если б критика наша давала читателю – массе – ежегодно обзоры литературы по темам, которые литература разрабатывает за год. Это очень серьёзная, ответственная и необходимая обязанность критики; социально-педагогическое значение таких обзоров не требует доказательств. Обзоры эти убедили бы читателя в том, что так же, как во всех областях строительства нового мира, у нас и в области литературы тоже есть прекрасные достижения, что, как всюду, и здесь молодой хозяин страны – рабочий класс – заявляет о своей талантливости, своей энергии.
   Незаметно, между прочим, у нас создан подлинный и высокохудожественный исторический роман. В прошлом, в старой литературе, – слащавые, лубочные сочинения Загоскина, Масальского, Лажечникова, А. К. Толстого, Всеволода Соловьева и ещё кое-что, столь же мало ценное и мало историческое. В настоящем – превосходный роман А. Н. Толстого «Пётр I», шелками вытканный «Разин Степан» Чапыгина, талантливая «Повесть о Болотникове» Георгия Шторма, два отличных, мастерских романа Юрия Тынянова – «Кюхля» и «Смерть Вазир-Мухтара» и ещё несколько весьма значительных книг из эпохи Николая Первого. Всё это поучительные, искусно написанные картины прошлого и решительная переоценка его. Я не знаю в прошлом десятилетия, которое вызвало бы к жизни столько ценных книг. Повторяю ещё раз: создан исторический роман, какого не было в литературе дореволюционной, и молодые наши художники слова получили хорошие образцы, на которых можно учиться писать о прошлом, не столь далёком, как далека эпоха Петра Первого, но очень похожем на неё – я говорю о вчерашнем дне. Вообще у нас в области литературы очень много нового и ценного, но не оценённого по достоинству. И, разумеется, много сора, хлама, всякой чепухи, злорадства над ошибками и противного нытья неудачников. Это вполне естественно, это – ветер революции обрывает жухлые, вялые листья с «древа жизни».
   Недавно я получил письмо, оно начинается такой фразой: «Говорю очень громко вам на ухо: материал нынешнего дня при всём моём старании и прилежании не укладывается в художественные рамки». Автор этой надуманной фразы – поэт, печатается. Фраза, по-моему, бездарна: зачем же говорить громко, если говоришь на ухо? Я – не глухой.
   Другой нытик пишет прозу, её тоже печатают. Этот нытик осведомляет меня о том, что «текущая действительность всегда была плохим материалом для подлинного творчества». Мало ли что «всегда» было, но – решили, что оно не должно быть.
   Леонид Леонов – автор книги «Вор», построение, «архитектонику» которой со временем будут серьёзно изучать, – Л. Леонов написал книгу «Соть», взяв для неё материалом именно текущую действительность. И – представьте! – получилось именно «подлинное творчество», замечательная вещь, написанная вкуснейшим, крепким, ясным русским языком, именно – ясным, слова у Леонова светятся. А действительность он знает, как будто сам её делал. Он, Леонов, очень талантлив, талантлив на всю жизнь и – для больших дел. И он хорошо понимает, что действительность надобно знать именно так, как будто сам её делал. Для нытиков действительность – чужое и даже враждебное им дело, потому они и ноют.
   Если б я писал отчёт о значительных книгах, созданным «духом» революции за десятилетие – 20-й – 30-й года – мне пришлось бы растянуть эту статейку от Эривани до Архангельска, от Минска до Владивостока через Киев, Харьков, Новосибирск, заглянув и в Ташкент, и в Ростов, и во все другие пункты, где более или менее энергично создаётся новая, советская литература. Пришлось бы назвать десятки книг, не прочитанных критикой или прочитанных невнимательно и торопливо, осуждённых несправедливо.
   Я не очень обвиняю критику в поспешности и, часто, в неосновательности суждений. Я знаю: мы крепко уверены в том, что «всё можем», знаю, что нам необходимо торопиться, но всё-таки мы немножко зазнаёмся и, чувствуя, видя себя в силах создавать почти чудеса, требуем, чтобы чудеса были созданы сегодня же. Это – психика большевизма, она вполне оправдывается фактами творчества во всех областях работы по организации социалистического государства, грандиозными успехами науки, ростом индустрии, превращением «раба природы» – крестьянина в хозяина земли, работающего машинами, всё это – так. Дальше я скажу, что, на мой взгляд, не так. Здесь же скажу два слова против возможного упрёка мне в том, что я не говорю ничего о пролетарской литературе. Действительно, понятие «пролетариат» по отношению к рабоче-крестьянской массе Союза Советов выпало из моего лексикона. Это потому, что – на мой взгляд – как-то неудобно и неправильно именовать пролетариатом класс, который тратит миллиарды золота на строительство своего, рабочего государства. Ведь есть уже неоспоримое различие между пролетариатом мира и рабочим классом – полным властелином величайшей и богатейшей страны Союза Советов.

   Молодая литература наша с каждым годом всё более могуче и быстро расширяет поле своего зрения. Никогда ещё искусство слова не служило так усердно и так успешно делу познания жизни. Это особенно хорошо видишь на «очерках».
   Очерк всегда считался критиками низшей формой литературы, что вообще неверно и несправедливо. Вспомним хотя бы только двух мастеров очерка, совершенно не сродных по характеру талантов и мироощущений: Глеба Успенского и Гюи де-Мопассана. Может быть, следует указать, что «Записки охотника» И. С. Тургенева по форме своей не что иное, как очерки, что этой формой не брезговали: Салтыков-Щедрин, Писемский, Лесков, Слепцов, Помяловский, Короленко и целый ряд очень крупных, весьма прославленных литераторов.
   Молодая наша литература выдвинула из своей среды группу талантливых «очеркистов», и они постепенно придают очерку формы «высокого искусства». «Туркменские записи» талантливейшего поэта и прозаика Н. Тихонова – это очерк и это подлинное искусство изображения жизни словом. Акульшин, Стонов, Лапин, Сытин, Г. Алексеев, Павленко, Мартынов, Овалов, Лухманов и ещё десятки авторов создали и продолжают развивать своеобразную литературу, явно и законно стремясь придать ей «высокую форму». Все они, как мне кажется, очень хорошо чувствуют социально-педагогическое значение своей работы, вполне отчётливо видят её цель. Следует похвально упомянуть Ивана Жигу, одного из убеждённых пропагандистов «очеркизма».
   Цель – изображение разнообразного и повсеместного процесса культурно-революционного строительства, изображение бешеной работы масс, героизма групп и единиц, работы успешной, несмотря на упорные и злейшие помехи со стороны всяческих лентяев, идиотов, шкурников и саботажников, пассивных и активных вредителей и прочих негодяев.
   Поток этой работы «очеркистов» как бы смывает с кожи нашей действительности грязь и пыль прошлого, обнажая его позорнейшие уродства. Вместе с этим он показывает, как на почве, засоренной веками невежества и глупости, отравленной пассивным отношением к жизни и зоологическим индивидуализмом мещанства, – как на этой почве вырастает новый человек: коммунист, коллективист, человек, который начинает понимать, что он работает не только на себя, для государства, где он – хозяин, но и на поучение всему миру трудового народа, пролетариата.
   Широкий поток очерков – явление, какого ещё не было в нашей литературе. Никогда и нигде важнейшее дело познания своей страны не развивалось так быстро и в такой удачной форме, как это совершается у нас. «Очеркисты» рассказывают многомиллионному читателю обо всём, что создаётся его энергией на всём огромном пространстве Союза Советов, на всех точках приложения творческой энергии рабочего класса. Но, как многое у нас, эта коллективная работа талантливых людей недооценивается, и её социалистическая педагогика ускользает от внимания критики. Недооценивается эта работа и материально, «очеркисты» справедливо указывают, что неряшливо состряпанная беллетристика журналов, вроде, например, «Фильки и Амельки» Шишкова, оплачивается как «высокое искусство», – оценка, которой небрежная повесть эта не заслуживает, так же как и многие другие произведения именитых беллетристов. Очерк у нас – большое, важное дело. К сожалению, некоторые молодые писатели не понимают этого, вероятно, потому не понимают, что наша критика не удосужилась отметить значение очерка. Вот, например, один из тех парней, которые смотрят на очерк как на низшую форму искусства, пишет мне:

   «Я весь содрогаюсь от напряжения творческой силы, а вы советуете мне пробовать себя на очерке, что это – насмешка?»

   Молодой человек! Вы окажете самому себе хорошую услугу, если поймёте, что решающую роль в работе играет не всегда материал, но всегда – мастер. Из берёзового полена можно сделать топорище и можно художественно вырезать прекрасную фигуру человека. Но и топорище не всякий может сделать достаточно хорошо: необходимо знать качество материала. А вы не знаете даже того, что в прошлом рядовой полицейский не мог достичь степени полицеймейстера и что женщин в алтари церквей не пускали. Совершенно необходимо, чтоб «творческие силы содрогались» над изучением материала, над познанием действительности в прошлом, а того более – в настоящем.

   Наша критика мало обращает внимания на очерк, да и обращает ли? Очерк и количественно и качественно занимает всё более видное место в общей массе нашей литературы, но он отдан на съедение рецензентам, будущим критикам. Рецензент – это молодой человек, который почему-то убеждён, что история призвала его учить людей, таких же молодых, как сам он, но более его талантливых. Сам он вообще учится плохо и за своим языком не следит. Например, он пишет о небрежности языка литератора, причём оказывается, что он не способен отличить небрежность автора от небрежности корректора, ставит знак равенства между небрежностью построения фразы и опиской и, не зная, кто такой Брайан, герой «обезьяньего процесса» [8 - …Брайан, герой «обезьяньего процесса»… – Имеется в виду реакционный политический деятель США, выступивший в качестве обвинителя на так называемом «обезьяньем процессе». 11–21 июля 1925 года в Дейтоне (штат Тенесси) происходил организованный американскими реакционерами-мракобесами суд над учителем Джоном Скопсом. Его осудили за преподавание в колледже теории происхождения видов и человека, созданной Ч. Дарвином.], именует его Баяном. Рецензируя книгу, в которой знаменитый ученый Жофруа Сент-Илер назван «святым Илером», он не замечает этой анекдотической «небрежности».
   Таких «анекдотов» у нас тысячи, и следовало бы сокращать их количество. Я думаю, что это – дело критики. И её же дело – не допускать таких словесных фокусов, как, например:

   «По-весеннему было тепло неожиданной теплотой ростепели». «Он весь заломился от предожидания растаянного мгновения жизни». «В сладостном опьянении жонглировал плавающими в глазах кругами».


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2