Джон Голсуорси.

Собрание сочинений. Пробуждение: Интерлюдия; Сдается внаем



скачать книгу бесплатно

Потом медленным, робким взглядом он нашел свою мать, улыбающуюся, в синем платье, с синим автомобильным шарфом, накинутым на шапочку и волосы. Он подскочил как только мог выше, сцепил ноги у нее за спиной и обнял ее. Он услышал, как она охнула, почувствовал, что и она его обнимает. Его глаза, темно-синие в эту минуту, смотрелись в ее, темно-карие, пока губы ее не прижались к его брови, и, стискивая ее изо всех сил, он услышал, как она закашлялась, и засмеялась, и сказала:

– Ну и силач ты, Джон!

Тогда он соскользнул на землю и бросился в дом, таща ее за собой.

Уплетая варенье под старым дубом, он заметил в своей матери много такого, чего, казалось, никогда раньше не видел: щеки, например, цвета сливок, серебряные нити в темно-золотистых волосах, на шее спереди нет шишки, как у Бэллы, и во всех движениях что-то мягкое. Он заметил также черточки, бегущие от уголков ее глаз, а под глазами красивые тени. Она была ужасно красивая, красивее, чем Да, или мадемуазель, или «тетя» Джун, или даже «тетя» Холли, которая ему очень понравилась; даже красивее, чем румяная Бэлла, – та, пожалуй, уж слишком костлява. Эта новая красота матери имела для него какое-то особенное значение, и он съел меньше, чем собирался.

После чая отец захотел пройтись с ним по саду. Он долго разговаривал с отцом о всякой всячине, обходя свою личную жизнь: сэра Ламорака, австрийцев и ту пустоту, которую он ощущал последние три дня и которая теперь так внезапно заполнилась. Отец рассказал ему о месте, называемом Гленсофантрим, где побывали он и его мать, и о маленьких человечках, которые выходят из-под земли, когда бывает совсем тихо. Маленький Джон остановился, расставив пятки.

– А ты правда веришь в них, папа?

– Нет, Джон, но я думал, может быть, ты поверишь.

– Почему?

– Ты моложе меня; а они ведь эльфы.

Маленький Джон прижал палец к подбородку.

– Я не верю в эльфов. Никогда их не вижу.

– Ха, – сказал отец.

– А мама?

Отец улыбнулся своей странной улыбкой.

– Нет, она видит только Пана.

– Что это «Пан»?

– Козлоногий бог, который резвится в диких и прекрасных местах.

– А он был в Гленсофантриме?

– Мама говорит, что был.

Маленький Джон сдвинул пятки и пошел дальше.

– А ты его видел?

– Нет, я видел только Венеру Анадиомейскую.

Маленький Джон задумался. Венера была у него в книге про греков и троянцев. Значит, Анна – ее имя, а Диомейская – фамилия? Но когда он спросил, оказалось, что это одно слово и значит «встающая из пены».

– А она вставала из пены в Гленсофантриме?

– Да, каждый день.

– А какая она, папа?

– Как мама.

– О, так она, наверно…

Но тут он запнулся, бросился к стене, вскарабкался на нее и сейчас же слез обратно. Открытие, что его мать красива, было тайной, которую, он чувствовал, никто не должен узнать. Но отец так долго курил сигару, что он наконец был вынужден спросить:

– Мне хочется посмотреть, что мама привезла.

Можно?

Он выдумал этот корыстный предлог, чтобы его не заподозрили в чувствительности, и немножко растерялся, когда отец посмотрел на него так, словно видел его насквозь, многозначительно вздохнул и ответил:

– Ну что ж, малыш, беги, люби ее!

Он пошел нарочно медленно, а потом пустился бегом, чтобы наверстать потерянное время. Он вошел к ней в спальню из своей комнаты, так как дверь была отворена. Она стояла на коленях перед чемоданом, и он стал рядом с ней и стоял тихо-тихо.

Она выпрямилась и сказала:

– Ну, Джон?

– Я думал, зайду посмотрю.

Обняв ее еще раз и получив ответный поцелуй, он влез на диван у окна и, поджав под себя ноги, стал смотреть, как она распаковывает чемодан. Этот процесс доставлял ему не испытанное дотоле удовольствие – и потому, что она вынимала заманчивого вида пакеты, и потому, что ему нравилось смотреть на нее. Она двигалась не так, как другие, особенно не так, как Бэлла. Из всех людей, которых он видел в жизни, она, безусловно, была самая прекрасная. Наконец она покончила с чемоданом и встала на колени перед сыном.

– Ты скучал по нас, Джон?

Маленький Джон кивнул и, подтвердив таким образом свои чувства, продолжал кивать.

– Но ведь с тобой была «тетя» Джун?

– Да-а, у нее был человек, который кашлял.

Лицо матери изменилось, стало почти сердитым. Он поспешно добавил:

– Он бедный, мама; он ужасно кашлял. Я… я его люблю.

Мать обняла его.

– Ты всех любишь, Джон.

Маленький Джон подумал.

– Немножко – да, – сказал он. – «Тетя» Джун водила меня в церковь в воскресенье.

– В церковь? О!

– Она хотела посмотреть, как на меня подействует.

– Ну и как же, подействовало?

– Да. Мне стало так странно, она уж поскорей увела меня домой. А я не заболел. Меня уложили в постель и дали горячего коньяку с водой, и я читал «Бичвудских мальчиков». Было замечательно.

Мать прикусила губу.

– Когда это было?

– Ну, приблизительно… уже давно; я хотел, чтобы она меня еще взяла с собой, а она не захотела. Вы с папой никогда не ходите в церковь?

– Нет, не ходим.

– А почему?

– Мы оба, милый, ходили, когда были маленькие. Может быть, мы были для этого слишком малы.

– Понимаю, – сказал маленький Джон. – Это опасно.

– Сам разберешься во всем этом, когда вырастешь!

Маленький Джон ответил рассудительно:

– Я не хочу совсем вырасти, только немножко. Не хочу ехать в школу. – Он покраснел от внезапно нахлынувшего желания сказать еще что-то, высказать то, что он действительно чувствовал. – Я… я хочу остаться с тобой и быть твоим возлюбленным, мама.

И в инстинктивном усилии спасти положение он поспешно добавил:

– И я сегодня не хочу ложиться спать. Я устал ложиться спать каждый вечер.

– У тебя бывали еще кошмары?

– Только один раз. Мама, можно сегодня оставить дверь в твою комнату открытой?

– Да, немножко.

Маленький Джон удовлетворенно вздохнул.

– Что ты видела в Гленсофантриме?

– Там такая красота, милый!

– А что это такое «красота»?

– Что это такое?… О Джон, это трудный вопрос.

– Я, например, могу ее увидеть?

Мать встала и села рядом с ним.

– Каждый день видишь. Небо красиво, и звезды, и лунные ночи, и еще птицы, цветы, деревья – все это красиво. Посмотри в окно, вот тебе красота, Джон.

– Ну да, это вид. И это все?

– Все? Нет. Море удивительно красивое, и волны с летящей пеной.

– Ты из нее вставала каждый день, мама?

Мать улыбнулась.

– Мы купались.

Маленький Джон быстро потянулся и охватил ее шею руками.

– Я знаю, – сказал он таинственно, – это ты, а все остальное – это только так.

Она вздохнула, засмеялась, сказала:

– Ох, Джон!

Маленький Джон сказал критически:

– По-твоему, Бэлла, например, красивая? По-моему, нет.

– Бэлла молода; а это уже много.

– Но ты выглядишь моложе, мама. Если о Бэллу стукнешься – больно. Да, по-моему, не была красивая, я помню, а мадемуазель так чуть не урод.

– У мадемуазель очень приятное лицо.

– Это да, приятное. Мне так нравятся твои лучики, мама.

– «Лучики»?

Маленький Джон тронул пальцем наружный уголок ее глаза.

– Ах это? Но ведь это признак старости.

– Они бывают, когда ты улыбаешься.

– Раньше их не было.

– Все равно, они мне нравятся. Ты меня любишь, мама?

– Люблю, конечно люблю, милый.

– Очень-очень?

– Очень-очень.

– Больше, чем я думал?

– Больше, гораздо больше.

– Ну, и я так. Значит, поровну.

Внезапно осознав, что еще никогда в жизни не высказывался так откровенно, он сразу обратился мыслью к сэру Ламораку, Дику Нидхэму, Геку Финну и прочим мужественным героям.

– Показать тебе кое-что? – сказал он и, выскользнув из ее объятий, встал на голову. Потом, вдохновленный ее явным восхищением, влез на кровать и перекувырнулся головой вперед прямо на спину, ничего не коснувшись руками. Это он проделал несколько раз.

Вечером, осмотрев все, что они привезли, он обедал, сидя между ними за маленьким круглым столом, за которым они всегда ели, когда не бывало гостей. Он был до крайности возбужден. Его мать переоделась в светло-серое платье с кремовым кружевом вокруг шеи; кружево было из маленьких крученых розочек, и шея была темнее кружева. Он все смотрел на нее, пока наконец странная улыбка отца не заставила его поспешно переключить внимание на лежавший перед ним ломтик ананаса. Спать он отправился позднее, чем когда-либо в жизни.

Мать пошла с ним в детскую, и он стал раздеваться нарочно медленно, чтобы она подольше не уходила. Оставшись наконец в одной пижаме, он сказал:

– Обещай, что не уйдешь, пока я молюсь.

– Обещаю.

Встав на колени и уткнувшись лицом в постель, маленький Джон торопливо зашептал, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы взглянуть, как она стоит – совсем тихо, с улыбкой на лице.

– «Отче наш, – так вышла последняя молитва, – иже еси на небесех, да святится Мама твоя, да Мама царствие твое яко на небеси и на земли. Маму насущный даждь нам днесь и остави нам долги наши на небеси и на земли и должником нашим; ибо твое есть рабствие и сила и слава во веки веков. Амам! Берегись!» – Он подскочил и на целую минуту замер у нее на груди. Улегшись, он все не выпускал ее руку.

– Дверь не будешь закрывать, да? Ты скоро придешь, мамочка?

– Надо пойти вниз поиграть папе.

– Это хорошо, я буду слушать.

– Надеюсь, что не будешь. Тебе надо спать.

– Спать я каждый вечер могу.

– Что ж, сегодня такой же вечер, как и всегда.

– Ну нет, сегодня совсем особенный.

– В совсем особенные вечера всегда спится крепче.

– Но если я засну, мама, я не услышу, как ты придешь.

– А я тогда зайду поцеловать тебя, и если ты еще не будешь спать, ты меня увидишь, а если уже заснешь, все равно будешь знать, что я приходила.

Маленький Джон вздохнул.

– Ну что ж, – сказал он. – Придется потерпеть. Мама!

– Да?

– Как ее зовут, в которую папа верит? Венера Анна Диомедская?

– Ох, родной мой, Анадиомейская!

– Да. Но у меня есть для тебя имя гораздо лучше.

– Какое, Джон?

Маленький Джон робко ответил:

– Гуинивир. Это из «Рыцарей Круглого стола» – я это только что придумал, только у нее были распущенные волосы.

Глаза матери смотрели мимо него, словно уплывали куда-то.

– Не забудешь зайти, мама?

– Нет, если ты сейчас заснешь.

– Ну, значит, сговорились.

И маленький Джон зажмурил глаза. Он почувствовал ее губы у себя на лбу, услышал ее шаги, открыл глаза, увидел, как она проскользнула в дверь, и со вздохом снова зажмурился.

Тогда потянулось время.

Минут десять он честно старался заснуть, применяя давнишний рецепт Да – считать уложенные в длинный ряд репейники. Казалось, он считал уже много часов. Наверное, думал он, ей время прийти. Он откинул одеяло.

– Мне жарко, – сказал он, и его голос в темноте прозвучал странно, как чужой.

Почему она не идет? Он сел. Надо посмотреть! Он вылез из кроватки, подошел к окну и чуть-чуть раздвинул занавески. Темно не было, но он не мог разобрать, наступил ли день, или это от луны, которая была очень большая. У нее было странное, злое лицо, точно она смеялась над ним, и ему не хотелось смотреть на нее. Но, вспомнив слова матери, что лунные ночи красивы, он продолжал смотреть. Деревья отбрасывали толстые тени, лужайка была похожа на разлитое молоко, и было видно далеко-далеко – ой, как далеко, через весь свет! – и все было необычное и словно плыло. И очень хорошо пахло из открытого окна. «Вот был бы у меня голубь, как у Ноя», – подумал он.

 
Луна была лунистая, светила из-за туч
И, круглая и светлая, бросала яркий луч.
 

После этих стихов, которые пришли ему в голову совершенно неожиданно, он услышал музыку, очень тихую – чудесную. Мама играет! Он вспомнил, что у него в комоде припрятано миндальное пирожное, достал его и вернулся к окну. Высунувшись наружу, он то жевал пирожное, то переставал, чтоб лучше слышать музыку. Да говорила когда-то, что ангелы небесные играют на арфах, но это, наверно, куда хуже, чем вот как сейчас: мама играет в лунную ночь, а он ест миндальное пирожное. Прожужжал жук, у самого лица пролетела ночная бабочка, музыка кончилась, и маленький Джон втянул голову в комнату. Наверно, она идет! Он не хотел, чтобы его застали на полу, залез опять в постель и натянул одеяло до самого носа. Но в занавеске осталась щель, и сквозь нее вошел лунный луч и упал на пол в ногах кровати. Маленький Джон следил, как луч двигается к нему медленно-медленно, как будто живой. Снова зазвучала музыка, но теперь он еле-еле слышал ее; сонная музыка, славная… сонная музыка… сонная… сон…

А время шло, музыка звучала то громче, то тише, потом смолкла, лунный свет подполз к его лицу. Маленький Джон ворочался во сне, наконец лег на спину, вцепившись загорелыми пальцами в одеяло. Уголки его глаз подрагивали – он видел сны. Ему снилось, что он пьет молоко из сковородки и сковородка – это луна, а напротив него сидит большая черная кошка и смотрит на него со странной улыбкой, как у его отца. Он услышал ее шепот: «Не пей слишком много». Молоко ведь было кошкино, и он дружески протянул руку, чтобы погладить ее; но она уже исчезла; сковородка превратилась в кровать, на которой он лежал, и когда он захотел вылезти, то никак не мог найти края, не мог найти его, никак-никак не мог вылезти. Это было ужасно!

Он тихо заплакал во сне. И кровать начала вертеться; она была и внутри его и снаружи; ходила все кругом и кругом и становилась как огонь, и старуха Ли из «Выброшенных морем» вертела ее. Ух, какая она была страшная! Быстрее, быстрее, пока он, и кровать, и старуха Ли, и луна, и кошка – все не слилось в одно колесо и кружилось, кружилось, поднимаясь все выше, выше… страшно – страшно – страшно! Он закричал.

Голос, говоривший: «Милый, милый», проник сквозь колесо, и он проснулся, стоя в постели, с широко открытыми глазами.

Рядом с ним стояла мать, волосы у нее были как у Гуинивир, и, вцепившись в нее, он уткнулся в них лицом.

– Ой, ой!

– Ничего, мое золото. Ты теперь проснулся. Ну, ну, все прошло.

Но маленький Джон все говорил: «Ой, ой!» Голос ее продолжал, мягкий, как бархат:

– Это лунный свет упал тебе на лицо, родной.

Маленький Джон всхлипнул ей в плечо:

– Ты сказала, что он красивый. Ой!

– Но спать он мешает, Джон. Кто впустил его? Это ты раздвинул занавески?

– Я хотел посмотреть, сколько времени; я… я высунулся, я… я слышал, как ты играла. Я… съел миндальное пирожное.

Но на душе у него становилось спокойнее, и в нем проснулось инстинктивное желание оправдать свой испуг.

– Старуха Ли кружилась у меня внутри и стала вся огненная, – пробормотал он.

– Но, Джон, чего же и ждать, если ты будешь есть пирожные в постели?

– Только одно, мама. От него музыка стала гораздо лучше. Я ждал тебя, я уж думал, сейчас завтра.

– Милый ты мой, сейчас только одиннадцать часов.

Маленький Джон помолчал, потерся носом о ее шею.

– Мама, папа у тебя в комнате?

– Сегодня нет.

– Можно к тебе?

– Если хочешь, мой хороший.

Придя наконец в себя, маленький Джон отодвинулся.

– Ты сейчас совсем другая, мама; гораздо моложе.

– Это мои волосы, милый.

Маленький Джон взял их в руки, они были густые, темно-золотые, с серебряными нитями.

– Я люблю их, – сказал он, – я тебя больше всего люблю вот такую.

Схватив мать за руку, Джон потащил ее к двери. Он закрыл за собой дверь со вздохом облегчения.

– Ты с какой стороны ляжешь, мама?

– С левой.

– Ну хорошо.

Не теряя времени, чтобы она не успела передумать, маленький Джон залез в постель, которая показалась ему гораздо мягче, чем его собственная. Он опять глубоко вздохнул, зарылся головой в подушку и лежал, разглядывая битву колесниц и мечей и пик, которая всегда происходила на одеялах, там, где на свет были видны волоски.

– По-настоящему ведь ничего не было, правда? – сказал он.

Не отходя от зеркала, мать ответила:

– Только луна и твое разгоряченное воображение. Нельзя так волноваться, Джон!

Но маленький Джон, все еще не владея своими нервами, ответил хвастливо:

– Я и не испугался, по правде-то.

И он все лежал, разглядывая колесницы и пики. Время тянулось.

– Ой, мамочка, поскорей!

– Милый, надо же мне заплести косы.

– Сегодня не надо. Завтра ведь опять придется расплетать. Мне спать хочется, а если ты не придешь, расхочется.

Мать стояла перед трехстворчатым зеркалом, вся белая, и он видел ее с трех сторон; шея была повернута, волосы блестели в свете лампы, темные глаза улыбались. Все это было ни к чему, и он сказал:

– Иди же, мама, я жду.

– Сейчас, мой родной, сейчас.

Маленький Джон закрыл глаза. Все кончилось к лучшему, только пусть бы уж она поскорее! Кровать дрогнула, она легла. И не открывая глаз он сонно проговорил:

– Хорошо, правда?

Он слышал, как она сказала что-то, почувствовал прикосновение ее губ у себя на носу и, прижавшись к той, что лежала без сна и любила его всеми помыслами, погрузился в безмятежный сон, который отделил его от прошлого.

«Сага о Форсайтах»
Сдается внаем[13]13
  Перевод Н. Вольпина.


[Закрыть]

 
От чресл враждебных родилась чета,
Любившая наперекор звездам.
 
Шекспир. «Ромео и Джульетта»

Часть первая
I
Встреча

Двенадцатого мая 1920 года Сомс Форсайт вышел из подъезда своей гостиницы, Найтсбридж-отеля, с намерением посетить выставку в картинной галерее на Корк-стрит и заглянуть в будущее. Он шел пешком. Со времени войны он по мере возможности избегал такси. Шоферы, на его взгляд, были отъявленные невежи, хотя теперь, когда война закончилась и предложение труда снова начало превышать спрос, они становились почтительнее – согласно законам человеческой природы. Но Сомс им так и не простил: в глубине души он отождествлял их с мрачными тенями прошлого, а ныне смутно, как все представители его класса, – с революцией. Сильные волнения, перенесенные им во время войны, и еще более сильные волнения, коим подвергло его заключение мира, не прошли без психологических последствий для его упрямой натуры. Он столько раз в мыслях переживал разорение, что перестал верить в его реальную возможность. Чего же еще ждать, если и так приходится платить четыре тысячи в год подоходного и чрезвычайного налога! Состояние в четверть миллиона, обремененное только женой и единственной дочерью и разнообразно обеспеченное, представляло существенную гарантию даже против такого «нелепого новшества», как налог на капитал. Что же касается конфискации военных прибылей, то ей Сомс всецело сочувствовал – сам он таковых не имел. «Прощелыги! Так им и надо», – говорил он о тех, кто нажился на войне. На картины между тем цены даже поднялись, и с начала войны дела с коллекцией шли у него все лучше и лучше. Налеты цеппелинов также подействовали благотворно на человека по природе осторожного и укрепили и без того упорный характер. Возможность в любую минуту взлететь на воздух приучала относиться более спокойно к взрывам небольших снарядов в виде всяческих обложений и налогов, а привычка ругать немцев за бессовестность естественно перерождалась в привычку ругать тред-юнионы – если не открыто, то в тайниках души.

Он шел пешком. Торопиться было некуда, так как они с Флер условились встретиться в галерее в четыре, а сейчас было только половина третьего. Ходить пешком Сомс считал для себя полезным – у него пошаливала печень, да и нервы слегка развинтились. Жена его, когда они жили в городе, никогда не сидела дома, а дочь была прямо неуловима и целый день «носилась по разным местам», легкомысленная, как большинство молодых девушек послевоенной формации. Впрочем, уже и то хорошо, что по своему возрасту она не могла принять участие в войне. Из этого не следует, что Сомс не поддерживал войны всей душой с первых ее дней. Но между такою поддержкой и личным, непосредственным участием в войне родной дочери и жены зияла пропасть, созданная его старозаветным отвращением к экстравагантным проявлениям чувств. Так, например, он решительно воспротивился желанию прелестной Аннет (в четырнадцатом году ей было только тридцать четыре года) поехать во Францию, на свою «Ch?re patrie»[14]14
  Дорогая родина (фр.).


[Закрыть]
, как она выражалась теперь под влиянием войны, и ухаживать там за своими «braves poilus»[15]15
  Храбрые солдатики (фр.).


[Закрыть]
. Губить здоровье, портить внешность! Да какая она, в самом деле, сестра милосердия! Сомс наложил свое veto: пусть дома шьет на них или вяжет. Аннет не поехала, но с этого времени что-то в ней изменилось. Ее неприятная наклонность смеяться над ним – не открыто, а как-то по-своему, постоянно подтрунивая, – заметно возросла. В отношении Флер война разрешила трудный вопрос – отдать ли девочку в школу или нет. Лучше было отдалить ее от воинствующего патриотизма матери, от воздушных налетов и от стремлений к экстравагантным поступкам; поэтому Сомс поместил ее в пансион настолько далеко на западе страны, насколько это, по его представлениям, было совместимо с хорошим тоном, и отчаянно по ней скучал. Флер! Он отнюдь не сожалел об иностранном имени, которым внезапно, при ее рождении, решил окрестить дочь, хоть это и было явной уступкой Франции. Флер! Красивое имя – красивая девушка! Но неспокойная, слишком неспокойная, и своенравная! Сознает свою власть над отцом! Сомс часто раздумывал о том, какую он делает ошибку, что так трясется над дочерью. Старческая слабость! Шестьдесят пять! Да, он старится; но годы не очень давали себя знать, так как, на его счастье, несмотря на молодость и красоту Аннет, второй брак не пробудил в нем горячих чувств. Сомс знал в жизни лишь одну подлинную страсть – к своей первой жене, к Ирэн. Да! А тот бездельник, его двоюродный братец Джолион, которому она досталась, совсем, говорят, одряхлел. Не удивительно – в семьдесят два года, после двадцати лет третьего брака.

Сомс на минуту остановился, прислонясь к решетке Роттен-Роу. Самое подобающее место для воспоминаний – на полпути между домом на Парк-Лейн, который видел его рождение и смерть его родителей, и маленьким домиком на Монпелье-сквер, где тридцать пять лет назад он вкусил радости первого брака. Теперь, после двадцати лет второго брака, та старая трагедия казалась Сомсу другой жизнью, которая закончилась, когда вместо ожидаемого сына родилась Флер. Сомс давно перестал жалеть, хотя бы смутно, о нерожденном сыне. Флер целиком заполнила его сердце. В конце концов, дочь носит его имя, и он совсем не жаждет, чтобы она его переменила. В самом деле, если он и думал иногда о подобном несчастье, оно умерялось смутным сознанием, что он может сделать свою дочь достаточно богатой, чтобы имя ее перевесило и, может быть, даже поглотило имя того счастливца, который женится на ней, – почему бы и нет, раз женщина в наши дни, по-видимому, сравнялась с мужчиной? И Сомс, втайне убежденный в неизменном превосходстве своего пола, крепко провел вогнутой ладонью по лицу и дал ей успокоиться на подбородке. Благодаря привычке к воздержанию он не разжирел и не обрюзг; нос у него был белый и тонкий; седые усы были коротко подстрижены; глаза не нуждались в стеклах. Легкий наклон головы умерял излишнюю высоту лба, создаваемую отступившими на висках седыми волосами. Не много перемен произвело время в этом «самом богатеньком» из младших Форсайтов, как выразился бы последний из старшего поколения, Тимоти Форсайт, которому шел теперь сто первый год.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7