Герман Кох.

Уважаемый господин М.



скачать книгу бесплатно

– Ну как, еще терпите этот холод? – спросил господин Ландзаат.

Он пытался говорить весело. Он из кожи вон лез, чтобы понравиться, чтобы сделать вид, будто все в прошлом: отчаянные попытки заговорить с Лаурой на велопарковке, вздохи в телефонной трубке, торчание под окном ее спальни. Что было – быльем поросло, хотел он сказать. Не надо меня больше бояться.

Но он все еще стоял, грея руки у печки. Он стоял слишком близко к нашей постели. Он не должен был приходить.

Прежде чем я успел ему ответить, в комнату вошла Лаура с бутылкой коренвина и тремя стаканами. Это были не какие-нибудь стопочки, а стаканы для воды. Она сдвинула в сторону грязные тарелки, с которых мы утром ели яичницу со шпиком, и поставила стаканы на стол.

– Сколько сюда наливать? – спросила она, откручивая с бутылки колпачок.

– Не слишком много, – сказал я.

– Ха, выглядит недурно, – сказал господин Ландзаат.

Потирая руки, он отошел от печки и сел за стол. Лаура зажгла две свечки и поставила их на подоконник. На улице, похоже, стало чуть темнее, чем несколько минут назад: снова пошел снег.

– Ну, за здоровье! – сказал господин Ландзаат и поднял свой стакан.

Но поскольку ни Лаура, ни я даже не собирались пить вместе с ним, то он быстро поднес стакан к губам и сделал большой глоток.

– Ах, – сказал он, – вот что мне было нужно.

Он бросил взгляд на грязные тарелки:

– Что, классно в таком домике без родителей? Делать все, что хочется?

Лаура нахмурилась. Она вертела стакан своими красивыми длинными пальцами, но не сделала еще ни глотка.

– Зачем ты пришел? – спросила она тихо, не глядя на историка.

Господин Ландзаат снова поднес стакан к губам, но, не отпив, поставил его обратно. Потом он чуть подался вперед и положил руку на стол, рядом с Лауриными пальцами вокруг стакана. От моего движения в стуле что-то хрустнуло.

– Лаура, – сказал он, – я пришел сказать тебе, что сожалею. Не о том, что… мы, не о нас двоих, этого мне не жаль, но что… потом. Я не так… я вел себя как школяр. Я не должен был тебе названивать. Но я просто не мог принять, что все прошло. Теперь могу.

Он снова улыбнулся, обнажив свои длинные зубы. Под действием тепла от печки и первого глотка коренвина на его серых щеках появились два маленьких розовых пятнышка. «Как школяр», он сказал. «Я вел себя как школяр». Я не чувствовал себя прямо задетым, потому что не был школяром. Подростком – да, но не школяром. В этом боязливом мужчине, который сравнивал себя со школяром, было прежде всего что-то жалкое.

Лаура смотрела на него молча. Господин Ландзаат снова поднес стакан к губам и залпом выпил оставшееся. Потом он вытер губы тыльной стороной ладони. Губы его были уже не темно-синими, а скорее красными.

– Лаура, я хотел спросить тебя, сможешь ли ты меня простить, – сказал он. – Для того я и пришел. Попросить у тебя прощения.

– Ладно, – сказала Лаура.

Господин Ландзаат глубоко вздохнул.

Я увидел, как что-то мелькнуло у него в глазах. Я сделал первый глоток из своего стакана, а потом как-то резковато поставил его обратно на стол. Историк искоса взглянул – не на меня, только на стакан.

– Надеюсь, что скоро, после каникул, мы опять сможем просто сидеть друг против друга в классе, – продолжал он. – Что мы сможем нормально обходиться друг с другом. Как друзья. Что мы сможем остаться друзьями.

– Нет, – сказала Лаура.

Господин Ландзаат уставился на нее.

– Нормально обходиться в классе – ладно, – сказала Лаура. – Это зависит главным образом от тебя. Но я не хочу, чтобы мы были друзьями. Ты мне не друг. И никогда не был.

Я почувствовал, как во мне из глубины поднимается тепло. Оно возникало где-то под животом и перемещалось наверх. Это было не такое тепло, как от печки. Это тепло пришло изнутри. Гордое тепло, которое просилось наружу.

– Лаура, я понимаю, что я… свалял дурака, – сказал господин Ландзаат. – За это я теперь тоже приношу извинения. Я на время потерял ориентиры. Рассудок. Я… я больше не мог думать ни о чем другом. Но раз ты меня простила, мы же можем просто остаться друзьями? Мне бы этого очень хотелось. Может быть, надо, чтобы сначала прошло какое-то время, но потом… я хочу сказать, скоро мы будем несколько раз в неделю видеться в классе. В школе. В коридорах, на лестницах мы будем встречаться. И что-то же было, Лаура. Это тоже не пустяк. Ты мне очень нравишься, для меня это не пустяк. Странно было бы делать вид, что никогда ничего не было.

У меня в голове крутилась одна фраза. Это была фраза из какого-то фильма. «Может быть, ты плохо слушал, дружище. Может быть, ты не слышал, что она сказала». Потом я встану в знак того, что разговор окончен. Самое время завести машину и продолжить путь в Париж.

Но я ничего не сказал. Я точно знал, что лучше ничего не говорить. На последних шагах через дорогу из Ретраншемента к дому я еще несколько раз прошептал, что ей не нужно ни о чем беспокоиться. Что я буду ее защищать. Но Лауре была не нужна никакая защита. Она все делала сама. Господин Ландзаат лежал на спине. Он лежал на спине, как ложится на спину собака, чтобы в знак покорности показать более сильному противнику свое самое уязвимое место.

Должен признаться, что тогда-то у меня впервые и возникла мысль, что такой, как господин Ландзаат, возможно, не заслуживает жизни. Что он, так сказать, не стоит жизни. Раньше на гладиаторских боях публика указывала большим пальцем вниз, если потерпевший поражение вел себя в бою как трус. Так и я тогда мысленно указал Лауре большим пальцем вниз. Добей его, думал я. Совсем. Вот зачем он пришел.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – сказала Лаура тихо. – Я в самом деле не хочу.

Господин Ландзаат взял со стола свой пустой стакан, поднес его к губам и снова поставил обратно. Он бросил взгляд на бутылку, а потом посмотрел на Лауру.

– Ты права, – сказал он. – Я сейчас уйду. Может быть, не стоило приходить.

Но он продолжал сидеть.

– Я… – начал он.

Теперь он сам взял бутылку и открутил колпачок.

– А вам добавить? – спросил он.

Лаура пожала плечами, я вообще не отреагировал. Добавив нам обоим, он наполнил свой стакан – почти до половины.

Я посмотрел в окно. На улице было совсем темно. В свете единственного фонаря, стоявшего у дороги, было видно, как снег, кружась, все более густыми хлопьями падал на землю. Я думал о советах родителей и других взрослых. В такую погоду лучше не ездить, особенно заложив за воротник. Но мы не были взрослыми. Из нас троих только господин Ландзаат давно перешагнул возраст совершеннолетия. Он мог самостоятельно решить, что для него хорошо.

Для нас – для Лауры и для меня, конечно, тоже, – без всякого сомнения, было бы лучше, если бы он где-нибудь подальше отсюда съехал с дороги и погиб, врезавшись в дерево или пустив машину под откос.

– Если вы еще хотите в Париж… – сказал я.

– «Ты», – сказал он, – говори, пожалуйста, «ты».

Когда историк посмотрел на меня, я увидел, что между делом коренвин добрался до его глаз: что-то в белках, что-то водянистое, в чем отражались огоньки обеих свечей.

– Уже почти темно, – сказал я. – Если вы хотите еще до ночи добраться до Парижа, вам пора бы уезжать.

Господин Ландзаат глубоко вздохнул и отвел от меня глаза.

– Лаура, ты счастлива? – спросил он. – Скажи мне, что ты счастлива с… с ним. Если ты не посмеешь сказать это при нем, я сразу увезу тебя в Париж. Но если ты сейчас скажешь мне, что в самом деле счастлива, то через десять секунд я буду уже на улице. Но я должен видеть твои глаза. Лаура, пожалуйста. Это единственное… последнее, о чем я тебя прошу.

– Убирайся, – сказала Лаура. – Убирайся прочь, идиот.

Я смотрел на бутылку коренвина – это был скорее глиняный кувшин, чем бутылка. Я пытался оценить, можно ли ею проломить чей-нибудь череп.

– Лаура, посмотри на меня, – сказал господин Ландзаат. – Посмотри на меня и скажи.

Я взял бутылку и взвесил ее в руках. Я делал вид, что хочу налить еще коренвина, а сам между тем оценивал вес бутылки.

– Я счастлива, – сказала Лаура. – Я еще никогда не была так счастлива, как с ним. Еще никогда в жизни. Посмотри мне в глаза, придурок! Посмотри же! Посмотри мне в глаза и скажи, что ты видишь.


Мы стояли на улице возле садовой ограды, а господин Ландзаат пытался завести свой «фольксваген». Казалось, прошло несколько минут, но тут из выхлопной трубы с громким выстрелом вылетело белое облачко. Я обнял Лауру обеими руками и прижал к себе. Я прижался щекой к ее щеке, которая все еще была мокрой.

– Милый мой, – прошептала она мне на ухо. – Сокровище мое.

Машина едва заметно для невооруженного глаза сдвинулась с места на несколько сантиметров. Прошло еще какое-то время, прежде чем мы поняли, что задние колеса безнадежно буксуют в свежем снегу. Господин Ландзаат заглушил двигатель и открыл дверцу.

– Совсем никакого сцепления, – сказал он, выйдя из машины.

Он пнул ногой заднее колесо, а потом сделал несколько осторожных шагов в сторону дороги. Почти сразу он поскользнулся – или сделал вид, что поскользнулся.

– Каток, – сказал он.

Я почувствовал под своей курткой руку Лауры, ее пальцы под свитером и футболкой, ее ноготки на моей коже.

– Мне в самом деле очень неприятно, – сказал господин Ландзаат. – Я хотел уехать. Вы видели, что я ушел. Но это не в моей власти. Может быть, здесь есть какая-нибудь гостиница, в этой деревне?

10

За туннелем пейзаж меняется. Не буду пытаться описать этот пейзаж, – думаю, вы видите то же, что и я. Сначала там еще видны портовые краны, трубопроводы и заводские трубы сахарных заводов, мигающие огоньки над опорами высоковольтных линий, но за туннелем все становится более плоским и пустым. Белый дым из башенных градирен атомной электростанции. Вдоль дамбы высокими штабелями составлены красные и синие контейнеры с надписями вроде «Ханджин» и «Чайна шиппинг». Дорожное покрытие состоит из неряшливо придвинутых друг к другу бетонных плит, как будто это только временная дорога, которая уже завтра может лежать где-нибудь в другом месте.

Сделав несколько поворотов, я оставил градирни и контейнеры у себя за спиной, в зеркале заднего вида. Передо мной открывается новый пейзаж – с дамбами, обсаженными рядами тополей, с лугами, на которых кое-где пасутся овцы или лошади, с кирпичной колокольней вдалеке.

В романе – в выдуманном рассказе – следует, как уже сказано, по мере возможности избегать совпадений. Совпадение более уместно в действительности. Действительность – его идеальное охотничье угодье. Только в реальной жизни совпадения случаются сплошь и рядом.

Ни в «Годе освобождения», ни в «Расплате» ничто не оставлено на волю случая. Случайность делает писателя и его рассказ не заслуживающими доверия, в этом вы слишком хорошо отдаете себе отчет. Поэтому в ваших книгах тщательно сведены концы с концами. Дети могут найти дорогу в освобожденную часть Нидерландов, потому что старший из двух мальчиков когда-то, за много лет до этого, был там с родителями на каникулах. Немецкий офицер-перебежчик понимает нидерландский язык (чего не сознают те, кто его допрашивает), потому что до войны в Берлине у него был недолгий роман с голландской девушкой. «Не окажется ли эта голландская девушка той самой девушкой, которая прячется в укрытии близ Западной церкви?» – спрашивает себя тогда читатель. А если они дальше в рассказе и впрямь встречаются (при менее счастливых обстоятельствах), можно ли тогда назвать это совпадением?

В «Расплате» происходит нечто подобное. Учитель истории Ландзаат (в своей книге вы назвали его Тер Брехтом – слишком надуманная фамилия, на мой вкус) по дороге в Терхофстеде (Даммердорп в «Расплате») в машине слушает по радио прогноз погоды. Он знает, хотите вы намекнуть, что позже в тот же день пойдет снег, что надвигается сильный снегопад. Значит, он учитывает, что может застрять в Терхофстеде, заставляете вы читателя думать вместе с вами. И все-таки он едет. Здесь книга отклоняется от действительности. Действительность, как это часто бывает, гораздо проще. Пожалуй, господин Ландзаат надеялся, что Лаура встретит его иначе, но я не думаю, что он когда-нибудь интересовался прогнозами погоды.

Он уже стоял на улице, в свежем снегу. В ту минуту он, наверное, искренне хотел уехать. Даже сегодня, спустя столько лет, я в этом все еще твердо убежден.

Стало быть, представим себе, что снег не пошел или его выпало совсем мало, – тогда историк в самом деле уехал бы. Он провел бы остаток рождественских каникул у друзей в Париже. У вас не было бы никакого сюжета для книги – во всяком случае, для этой. За неимением лучшего вам, возможно, опять пришлось бы писать книгу о войне.


Вот и рынок в Х. Разок объезжаю весь город и наконец паркую машину у того самого крепостного вала, который накануне видел на открытке.

Мой план таков: иду в кафе что-нибудь выпить. Завязываю разговор с барменом или официантом. Через какое-то время невзначай произношу вашу фамилию. Да, писатель. У него же дача где-то здесь поблизости? Сразу после этого меняю тему. Где в Х. лучше всего поесть мидий? Если немножко повезет, я пойму, в какую примерно сторону надо ехать, чтобы найти белый дом с номером, который оканчивается на единицу.

Но все идет не так. Случай явно обосновался в Х. задолго до моего приезда. На террасах вокруг рыночной площади полно посетителей. Оглядывая столики в поисках свободного места, за одним из них я вижу ее. Она сдвинула противосолнечные очки на макушку. На столике перед ней полупустой бокал белого вина. Возле ее бокала стоит еще один. Бокал красного лимонада с соломинкой. Верхний конец соломинки скрывается в детском ротике.

Сам-то я могу только радоваться такому решению. Я благодарен случаю. Я могу пропустить все эти поиски, как, наверное, пропустил бы их в книге. А заодно и описания пейзажей и лиц. У книги, у выдуманного рассказа, наверняка есть читатели, которые будут кричать, что они считают все это случайным совпадением. Может быть, они даже бросят читать.

А вы – нет, думаю я. Вы не бросите. Делаю вид, что обвожу взглядом террасу. Как будто ищу свободный столик или хотя бы кресло. Напротив кресел, которые заняты вашей женой и дочкой, есть свободное. На нем стоят пакеты с покупками, но, если убрать эти пакеты, кто-нибудь сможет сесть.

– Извините, пожалуйста, – говорю я, – это место не занято?

Смотрю на нее. Я смотрю на ее лицо, как будто что-то припоминаю. Как будто вижу смутно знакомое лицо, но пока еще не знаю, откуда оно мне знакомо.

– Я… – говорю я. – Это… вы?

Она прищуривает глаза против солнца и смотрит на меня, подняв голову. Я делаю шаг в сторону, чтобы моя тень падала на ее лицо. Теперь, в свою очередь, она смотрит на меня так, словно не может сразу вспомнить, кто я.

– Но… – говорит она.

– Да, – говорю я. – Теперь я вижу. Вы… Я живу под вами. Я ваш сосед снизу.

– Да, – говорит она. – Сосед. Вы наш сосед.

– Да. Я… – указываю на рынок у меня за спиной, – я хотел кое-что купить. Я был тут неподалеку.

Теперь приходит время той части, которую я выучил заранее; все дело в том, чтобы она как можно естественнее отскакивала у меня от зубов.

– Я остановился в К., – говорю я, – тут, недалеко, в мини-отеле. Я тут ради заповедника, «Затопленной земли С.». Я фотографирую. Снимаю птиц. Это совершенно случайно, – добавляю я. – Я и не знал… Я хочу сказать, вы здесь в отпуске?

Это я обдумал, пока ехал. Могу я быть в курсе, что у вас есть домик в окрестностях Х.? Возможно, но не обязательно.

– Птиц, – повторяет ваша жена.

– Да, – говорю я. – А, это просто хобби. Я снимаю и других животных – я фотографирую других животных, – быстро поправляюсь я. – Природу. Все в природе.

Именно в этот момент я оглядываюсь по сторонам. Не освободился ли тем временем какой-нибудь столик? Нет. Возможно, стало больше свободных мест, но это означало бы, что мне придется подсесть к другим посетителям. Я уже положил руки на спинку того кресла, где стояли пакеты с покупками.

Настало время сыграть в орлянку. Бросаешь монетку кверху, она падает, вращаясь вокруг своей оси, закатывается под стол или под стул. Наклоняешься и подбираешь ее.

Орел – это я: «Ну, не буду вам больше мешать. Мне пора».

Решка – это она: «Ах, как я невнимательна… Садитесь, пожалуйста».

Выпадает решка. Она наклоняется вперед, снимает с кресла сначала один, а потом и другой пакет и ставит их на пол.

– Вы хотели что-нибудь заказать?

Рядом со мной появляется официантка, девушка с деревянным подносом в руке. Бросаю взгляд на столик, на бокал лимонада и бокал белого вина.

– Принесите мне пивка, – говорю я.

Отодвигаю кресло и опускаюсь в него. Только после этого смотрю на нее. Улыбаюсь. Она улыбается в ответ. Мне не нужно описывать ее лицо – вы видите его перед собой.

– Мама, кто это?

В принципе, личико вашей дочери тоже не нужно описывать, но я больше не могу обходить ее молчанием в своем рассказе. Если я о ней умолчу, будет непонятно продолжение.

– Это наш сосед, – говорит ваша жена. – Он же сказал. Наш сосед снизу.

Тогда ваша дочь впервые смотрит на меня. Я смотрю на нее. Я смотрю на ее лицо. В этом лице ваши фамильные черты решили спор в свою пользу. А жаль. Не то чтобы оно было некрасивым, только это не девичье лицо. Скорее лицо мужчины. Не мальчика. Мужское лицо с девичьими волосами. У нее ваши глаза, ваш нос, ваш рот. Ее глаза не такие водянистые, как ваши, кожа у нее на носу еще нормального белого цвета, сам нос не изуродован пятнами или волосами; если она засмеется, мы не увидим желтых или серых зубов, но в остальном она просто ваша копия – трехлетнее девичье воплощение вас самого.

Я называю свое имя. Потом спрашиваю, как зовут ее.

Она тоже называет свое имя, и я говорю, что нахожу его красивым. Немножко мудреное, немножко завлекательное; может быть, не слишком обычное, – но всего этого я, разумеется, не говорю. Кто выбрал такое имя? Вы или ваша жена? Держу пари, что вы. Вы сочли, что имя вашей дочери не может быть обычным.

– Надо же, как получается, – говорит ваша жена вашей дочери. – Дядю зовут так же, как папу.

Значит, теперь и вы знаете, как меня зовут. Конечно, вы это уже знали. Или, точнее, могли бы знать – несколько дней назад вы написали мое имя на своей новой книге. «Год освобождения».

«(такому-то), – написали вы. – С пожеланием большого удовольствия от чтения».

Удовольствие от чтения – да, писатели иногда пишут это на своих книгах, вы не единственный. «С пожеланием большого удовольствия от чтения». Не знаю, как это у вас, но я редко испытываю от чтения удовольствие. Слова «удовольствие от чтения» наводят меня на мысль о человеке, который во время чтения от удовольствия хлопает себя по ляжкам.

Читатель читает книгу. Если книга хорошая, он забывает себя. Это единственное, что должна делать книга. Если читатель не может забыть себя и во время чтения непрерывно думает о писателе, книга не удалась. К удовольствию от чтения это не имеет никакого отношения. Кто хочет получить удовольствие, тот просто покупает билет на американские горки.

То, что мы оказались тезками, лишний раз доказывает, что мы находимся в действительности. В романах у персонажей никогда не бывает одинаковых имен. Никогда. Только в действительности, в реальной жизни, которая разыгрывается здесь и сейчас, людей зовут одинаково. Нам приходится добавлять фамилию, чтобы различать людей с одинаковыми именами. Или мы придумываем прозвища. Тихий Виллем, говорим мы, чтобы отличить молчаливого Виллема от болтливого.

Надо поддержать разговор, думаю я, но в эту самую минуту официантка приносит мне пиво. Я поднимаю бокал и делаю глоток. Не такой большой глоток, как мне бы хотелось.

– У нас здесь дом, – говорит ваша жена, прежде чем я успеваю придумать, что бы такое сказать. – Километрах в семи отсюда. Домик. Он стоит у дамбы. Вдалеке можно увидеть корабли в устье В. Корабли, которые входят в гавань А.

Я смотрю на нее. Смотрю прямо ей в глаза. Не смотреть так долго, мысленно приказываю я себе. Есть достаточно вопросов, которые я мог бы задать. Как вы сюда добирались? Я хочу сказать, вы уехали на такси. Но не до самого же Х., я полагаю? Такси доставило вас на вокзал. Но сюда не ходят поезда, как я установил вчера. Вчера, когда еще сомневался, ехать ли мне поездом или на машине. Ближайшая станция – А.

– Обычно мы едем поездом до А., – отвечает она на один из не заданных мною вопросов. – Во всяком случае, когда едем вдвоем. – Она головой указала в сторону вашей дочки. – Так… не остается без машины в Амстердаме. А в А. мы берем такси. Здесь у нас тоже есть машина. Маленькая машинка. Подержанный «субару».

Произнося ваше имя, она слегка улыбается, и я коротко улыбаюсь в ответ, словно мы одновременно осознаем, что она произносит и мое имя. Это как раз то, чего никогда не прочитаешь в книге. Во всяком случае, я такого еще не читал. А кроме того, мне очень нравится, что она называет марку машины. «Субару»… Большинство людей стыдится ездить на «субару», а она называет его совершенно спокойно. Подержанный «субару». Маленькая машинка, и не важно, что она «субару», потому что ее используют только здесь, для коротких поездок за покупками.

Вот в чем дело, пришло мне на ум. Все дело в уменьшительных словах. Дом – домик. Машина – машинка. В уменьшительном слове заключено оправдание. Хоть вы и знаменитый писатель с деньгами в банке и можете себе позволить второй дом и вторую машину, это ничего не значит, если назвать второй дом и вторую машину домиком и машинкой – подержанным «субару». Мы ничего о себе не возомнили, объясняет мне ваша жена этими уменьшительными словами.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8