Gerda Сорокина.

Питер. Дневник



скачать книгу бесплатно


Посвящается Наталье Князевой – девочке,

которая, каждый раз, когда меня куда-нибудь несёт,

заботится о тех, кто остаётся дома.


И Пегасу – моей чёрной слепой крысе,

названной в честь белого крылатого коня

и отдавшей Богу свою крысиную душу 9.06.14.


—||—

Жизнь непредсказуема. Во главе всего стоит случай. Всё может измениться в любое мгновение, и ты больше никогда не будешь прежним.

На самом деле в этот раз всё обстояло немного по-другому. Билеты до Питера мы взяли за месяц до отъезда. А то, что написано в начале, – это моя мантра. Я повторяю это себе, когда мои дни начинают быть неотличимы один от другого. Как день сурка. Всё повторяется. Всё предсказуемо, и от этого отдаёт безысходностью так, что хочется выть, лезть на стену, что угодно. Помни, говорю я себе, всё проходит. Да, в последние пару месяцев сильно не хватало динамики, движения. Жажда приключений превратилась в угрюмую одержимость, и ещё одна мысль не давала мне покоя: вдруг Питер будет не таким? В общем-то, ничего особенного я себе не представляла, и от этого сложно сформулировать: каким таким – «не таким»? Ну вот, а если вдруг? Ведь всё равно ждёшь не чего-то определённого, но особенного точно. Элемента неожиданности нет, что само по себе отметает одну из вариаций «особенности», волшебства. Только удовлетворение от того, что от мечтаний наконец-то дошло до дела, и в кармане – билет на поезд. Всё высчитывается: денег копить, вписку искать, гуглить куда сходить. Ночная Нева как бесплатное приложение к экскурсии, не более. Никакой романтики. Только «сейчас или никогда». То есть цель. В конце концов, впереди ещё целый месяц, и всё может поменяться в любую секунду.

Питер был идеей. А идея – это примерный план того, что рано или поздно произойдёт вне зависимости от твоих действий, решений и не факт, что с тобой. Сейчас – это не более чем последующая реалия твоего существования.

До Питера 34 дня.


—||—

«5 мая 2013 года. Полупустой вагон поезда Москва – Домой. Не занятая нижняя боковая, следовательно, у меня есть толика личного пространства, окна, тишины, неизменно пива. Мы с друзьями вчетвером заняли весь плацкарт, но Выпь уже забралась на верхнюю полку, попросила занавесить окно, поэтому я пересела к маленькому боковому столику одиночного передвижного бара. Жук, наверное, уже видит седьмой сон. Я – нет. Хотя мы все толком и не спали несколько дней, какие тут сны. Умка залипла в электронную книжку, она единственная из нас, хоть как-то нормально выспавшаяся, а я сижу и пишу всё это, то и дело отхлёбывая «жигулей» из банки и поглядывая на Умкины фиолетовые колготки, растущие напрямую из свободной длинной цветастой юбки. Сколько же ребёнка в этом человеке… Я тоже устала, но спать не вижу смысла, так как мы едем на нетипичном для нас поезде, который приходит в Тамбов в 2 часа ночи. Не хочу просыпаться в потёмках от того, что нужно всё собирать, упаковывать и сваливать из вагона. Лучше посижу, а потом тихонечко всех растолкаю».

Заметка в поезде.

–||—

30 апреля.

День нашего отъезда был особенно суматошным. Даже не из-за сборов и приготовлений (с этим у меня проблем обычно не бывает), а потому что ко всему прочему у моей бабушки был день рождения. 77ой виток вокруг солнца. Уезжать вот так было неловко, но всё уже давно спланировано. Более – мечта поехать в Питер зрела во мне несколько лет, и сейчас я чувствовала, что откладывать нельзя. Я скорее отложу всё остальное, чем эту поездку. Среди остального был и мой недоделанный, публично (но справедливо) осмеянный диплом. Но даже это больше не волновало. Всё срывалось несчётное количество раз и даже теперь было весьма шатко. Жук то и дело порывалась сдать свой билет, ибо не всё благополучно было с финансами, а среди всех остальных, включая меня, витал устойчивый дух таких стоп-кранов как «не лучшее время» и «да ладно, увижу я ещё этот Питер». Тем не менее, затарившись изрядным количеством любимых напитков в дорогу, мы бодро шагали на вокзал, и в запасе у нас было около 40 минут, что довольно нетипично, ведь предыдущие мои путешествия на поезде мы догоняли его буквально в последнюю минуту, чуть ли не заскакивая на ходу на ступеньку отъезжающего вагона. Не было волнения и предвкушения приключений, мы просто забурились на свои места, будто совершаем совершенно обыденный рядовой рейс. Разве что порядком повеселили свой вагон и людей на перроне, ещё даже никуда не отъехав. Нас вызвалась провожать порядочная толпа друзей, таких же безбашенных психов, как и мы. Они махали нам белыми салфетками и почти правдоподобно плакали на бегу, крича слова напутствия вслед удаляющемуся поезду.

Мы много шутили ещё на платформе о том, что «зачем нам в Питер, давайте поедем в запой», – и, в общем-то, в каждой шутке, как и всегда, есть доля шутки. Первая остановка была в Мичуринске. Стояли около 40 минут, так что мы смело вышли на поиски нового алкоголя, хоть наш изначальный запас ещё не успел как следует обмельчать. Взяли четыре «сиськи» (так славно кто-то научил Жука называть бутылку пива объёмом 2,5 литра), запечатлели на память магазин «Козлов», я захватила магнитик, ибо уже раз третий посещаю этот город, но, опять же, не выходя за рамки вокзала. Демонстративно (хоть и не нарочно) прошествовали со всем купленным вдоль состава, сопровождаемые весьма недвусмысленными взглядами провожатых и проводников. Дабы не было сильно стрёмно, я представляла, что мы – высоко уполномочены нести великую ношу и принимала реакцию окружающих за благоговейный трепет. При хорошей фантазии это было весьма эпично. Сложив эти несметные сокровища под нижнюю полку, мы остались довольны собой и впредь были спокойны за то, что трезвость нам не грозит вплоть до глубокой ночи. Набирать обороты было ещё рано, и я искренне пыталась читать Хэма «Старик и море», но то и дело упускала строчки, отвлекаясь на тосты и разговоры, а когда Умка вывалила перед нами набор своей волшебной порошковой провизии для похудения, бросила вовсе. Перед нашими глазами предстали всевозможные пакетики с аппетитными названиями типа «Паста по-итальянски» и «Плов по-грузински» и весьма сомнительные «Кисель очищающий» и «Чай для похудения». То, что это можно есть, ещё и наесться, я ставила под большое сомнение. Взращённая на бабушкиных харчах, я отказывалась воспринимать бесформенные непонятные массы как что-то съедобное. Впрочем, отведать эти яства нам предстояло позже, сейчас никто особого желания к этому не выказывал. Ели нормальную еду, то, что у кого было припасено в дорогу. К слову, во мне проснулся просто необузданный аппетит, чего уже давно со мной не бывало. Дома всегда было чем подкрепиться, но либо из-за стресса, либо из-за занятости я ела очень мало, зачастую и вовсе пропуская приёмы пищи. Бывало и так, что живот урчал, а в глотку ничего не лезло. Тут же, повинуясь зову великого дорожного жора, я навёрстывала все дни своей нелепой необоснованной голодовки. Хлеб был как мёд, редис, который я прежде не жаловала, тёк внутрь как божественный нектар. Вид дороги, уходящей вдаль, творит чудеса.

За игрой в «личности» и разговорами всех потихоньку сморило. Мне же сон казался кощунством, и я довольно долго с ним боролась. Слушала музыку, встречала огни, застала момент, когда мы проезжали Москву, но в итоге и меня прибило к подушке. Намертво, но ненадолго.

Утро застало нас на станции «Бологое». Как гласила табличка, это было где-то чуть не в аккурат между Питером и Москвой. Умывшись, приведя себя, насколько это возможно, в порядок, мы, всё ещё сонные, потянулись гуськом с роллтоновскими пюрешечками, купленными где-то ночью на будущее на промежуточной станции, к кипятку. Припасённые на утро полторашки кваса и воды осушили – даже не заметили. Те из нас, кто уже был в северной столице, ждали появления за окном зелёного сплошного забора, тянувшегося вплоть до точки прибытия. Умка (нужно упомянуть, что Умка в этот раз у нас была своя, в миру звавшаяся Мариной) завязала дружбу с парнишкой, чьё имя я не разобрала и потому называла на японский манер Димасяо-сан. Он ехал с бабушкой, у них были боковые места, что не мешало юному отпрыску бродить по всему вагону, объединяя (сам того не зная) людей и повышая им настроение. Умка всё же была центром его внимания. Они во что-то играли и разговаривали о чём-то, не всегда понятном остальным.

– Ты умеешь читать и писать? – спрашивает его Умка.

– Нет. Бабушка умеет. А я мужик. Я буду мужицкие дела делать.

– А кем хочешь стать, когда вырастешь?

– Великаном.

Отпоившись в конце концов кофе, мы затеяли игру в «шляпу». Суть была в том, чтобы за минимум времени объяснять друг другу слова, предварительно написанные на бумажках, сложенных в красную Выпину кепку. Слова были разные, но в первом коне отчётливо запомнились «безысходность», «боль» и «тлен», а во втором – «наручники», «клей», «наркоман», «раб» и «прыщ», написанные в основном Жуком, что стало предлогом для проявления иронично-серьезного беспокойства. Играли командами, менялись. И так всё это было увлекательно и весело, что пару раз мне даже случилось плакать от смеха. Жаль, что такое времяпрепровождение почему-то чаще практикуется в пути с целью убить время и реже вспоминается за будними послеработними пивными посиделками. Вообще всё самое лучшее происходит в пути. У меня есть пара мыслей на этот счёт. Думаю, мы становимся более расслабленными и свободными, когда наша потребность в движении вперёд весьма удовлетворяется пейзажем, проносящимся мимо в обратном направлении. Человечество сделало огромный прорыв, когда изобрело машины, позволяющие двигаться, не поднимая жопы с сиденья.

–||—

Последние часы прошли в ожидании. Скорее даже в волнительном предвкушении. Наконец, поезд начал тормозить, и первое, что я увидела и запомнила, – это невероятные громадные облака, волной нависшие над горизонтом, будто пыль, взметенная от взрыва. Там сам Бог уронил кулак на гору манны небесной. Поезд остановился. Остановилось всё. Собака, застывшая в своей позе у забора, женщина, читающая что-то по ту сторону окна привокзального здания. Стало даже как-то не по себе. Ощущение продлилось недолго. Как только открыли двери, все тут же снялись со своих мест и, толкаясь друг за другом, гурьбой потянулись к выходу на перрон.

Нас должны были встречать рыжая девушка, парень и длинноногая блондинка. Рыжая девушка должна была отвезти нас на вписку, а парень и блондинка были друзьями Умки. Их мы увидели сразу, они забрали у нас Умку и увели в неизвестном направлении. Нашей же рыжей девушки нигде не было, её телефона и номера Паяльника (хозяина вписки) – тоже. Отойдя в сторонку, Выпь пыталась раздобыть чьи-нибудь контакты. Мы с Жуком закурили. Была свободная минута, чтобы отдышаться и оглядеться. В переулке, ведущем с перрона, среди многочисленных ларьков с сувенирами и салонов сотовой связи между шавермой и пельменной втиснулся музей шоколада. То есть, мы ещё не успели зайти в город, а один музей уже нашли.

Наконец, Выпь раздобыла номер Паяльника и узнала, почему нас никто не встретил. Перепутали время. Подрагивая под сквозным питерским ветром, мы вышли на площадь Восстания. Не помню, что за чувства роились вперемешку с ветром в моей голове, возможно, и сейчас не понимаю, но это был Питер. Это определённо был Питер: высокие здания, пёстрые люди на самокатах, влажный холодный воздух и завораживающие великолепные облака. Зачем-то мы наворачивали круги вокруг площади: Выпь, видимо, выясняла, где и как нам пересечься с Юлей – рыжей девушкой Паяльника. В руках у нас, помимо вещей, были пакеты с недоеденным и недопитым в поезде. Мы зашли во двор, пройдя обросшими строительными лесами проулками, остановились у питерской помойки. Вот она, ниферская природа: приехали в Питер и первым делом забились в самую глубокую дыру, какую только нашли. Там же раздобыли табуретку, разложили на ней еду. Выпь всё ещё не отлипла от телефона, я тоже позвонила бабушке, «доложила», что доехали. Я могла быть где угодно и что угодно делать (лазать по горам, сплавляться по бурным порожистым рекам, стопить ночью на пустынной трассе машины), главное – не забыть при этом позвонить бабушке.

Мы допивали «сиську» пива в обычном питерском дворе, среди стен с высокими окнами, рядом с питерской помойкой. Естественно, я не могла это не заснять. На моей шее болталась камера, ремешком которой я порядком натёрла себе кожу. Первый местный, которого мы встретили, был питерским бомжом или, как мы позже узнали, – «неаккуратным». Именно так питерцы называют бомжей. Мужчина спросил, не хочу ли я выбросить свой фотоаппарат на помойку, чтобы он смог его подобрать. Поинтересовался, что за матрица и сколько в нём мегапикселей. Вежливо попрощался и ушёл. Я удивлённо посмотрела на Жука. От понимания, что только что у меня интеллигентно пытались отжать камеру, мы обе прыснули. Забавное первое знакомство с местными обитателями. После мимо нас прошёл парень. Увидев, как Жук аккуратно выбрасывает маленький бычок в огромный контейнер, он усмехнулся и сказал: «Культурная, не то, что я», – болтнул в знак приветствия банкой пива. Этот город нравился мне всё больше и больше. Следом – компания молодых людей, шумно и весело переговаривающихся между собой, так, что пока мы были в поле их видимости, тоже невольно стали участниками задорной перепалки. «Если все люди здесь такие, то я хочу сюда переехать», – сказала я вслух. Мы были в Питере чуть меньше часа.

–||—

На станции Чкаловская нас встретила Юля и повела в квартиру. Где-то тут же на этой улице жил кто-то ещё из наших тамбовских. Сразу создалось впечатление, что, в общем-то, какая разница, куда приезжать, – везде всё равно свои. Юля открыла домофон (вход с улицы), и мы вошли в парадную (так тут называют подъезд). Лифт был прилеплен к зданию снаружи, со стороны двора, отчего сквозь дверцы пробивался дневной свет, и казалось, что сейчас перед нами откроются ворота в рай, а не в кабину метр на метр. Порциями доехали до последнего этажа (лифт на автоматике отказывался брать лишний вес). Можно было бы дойти пешком – ступеньки низкие, но груз вещей и дорожной усталости обленил нас до уровня коал. Поспать бы сейчас часов двадцать. На лестничной площадке перед входом в коммуналку стояли скамейка и пепельница. Мы с Жуком сразу оценили уют этого места и переглянулись – мол, да, иначе и быть не могло. Квартира состояла из нескольких комнат с жильцами, общей кухни, душевой кабинки и туалета. Наша вписка была в конце длинного коридора, к стене которого были прислонены велосипеды и другие вещи, о которые мы не раз после натыкались в темноте, пытаясь на ощупь пройти к своей двери. Внутри было уютно и убрано. Мы разулись, сняли рюкзаки, Юля заварила чай. Расселись. Нам с Жуком поначалу было неловко, Выпь же этим, кажется, никогда не страдала. Решили, что пойдём прогуляться, а Паяльник с Юлей присоединятся к нам позже. Далеко идти особо не хотелось, но оказалось, что и поблизости есть кое-что интересное. «Камчатка» – так называется место, где Цой работал кочегаром. Дойти до него можно было за 20 минут. Мы взяли пива. Причём стоит упомянуть момент его покупки. Ещё в поезде Умка, которая какое-то время жила в Питере, рассказала нам о таком явлении, как «питерская глухота». Она постоянно недослышивала или недопонимала слова, что было одновременно забавно и странно. «Подождите, приедете в Питер, у вас тоже начнётся», – говорила она. Так вот, определившись, наконец, кто из нас что будет пить, мы пошли на кассу. Первой пробивалась я, у меня был литр «Оболоня» и сигареты. К слову, приступы паники, которые случались со мной в наших тамбовских гипермаркетах, на этот раз меня не беспокоили. Атмосфера была дружелюбной, народу мало, кассир улыбался. Следом шла Жучка. У неё была бутылка вина. Продавец что-то у неё спросил, что я не расслышала. Жук, видимо, тоже, переспросив: «Восемнадцать?» Не дожидаясь ответа кассира, полезла в сумку за паспортом. Кассир кивнул, заулыбался ещё сильнее. Следом шла тоже чем-то развеселившаяся Выпь. С паспортом наголо. Тут уже встряла и я, говорю: «А что же у меня не спросили? Я что, уже так старо выгляжу?» На что кассир уже откровенно начал смеяться, это меня не удивило – я же пошутила, а потом сказал, что все мы трое «подозрительные». В итоге Выпь вытолкала нас из магазина: «Пошли, – говорит, – сейчас я вам поясню». Идёт впереди и смеётся: «Он, – говорит, пытаясь унять смех, – у тебя, Жук, карточку спросил. Карту магазина». Мы же, прижатые суровыми тамбовскими законами, держим паспорт всегда поблизости, готовые тут же подтвердить, что нам есть восемнадцать и нам можно продать алкоголь. Здравствуй, питерская глухота. Ещё, говорит Выпь, если бомжей они называют «неаккуратные», то «подозрительные» у них, видимо, означает *банутые.

Покружив немного по району и несколько раз уточнив по телефону, где находится и как выглядит место, которое мы ищем, зашли в небольшой закоулок. У стены был козырёк, и лестница вела вниз. Рядом – мемориальная доска Цоя. Ещё подальше компания немолодых ребят выпивала, о чём-то оживлённо разговаривая. А в глубине двора – закрытый вход в подвал под названием «Чукотка». Ещё одна бывшая котельная. Или что-то типа того. Первым делом мы спустились в «Камчатку». Она представляла собой небольшой бар-музей, посвящённый Цою, где даже стены туалета были обклеены вырезками из старых газет и фотографиями. Пиво здесь стоило 150 рублей, и я, признаюсь, не отказалась бы выпить здесь одну кружку. Всё-таки эпичное место. Маленькая барная стойка, деревянные столы, как в моём любимом баре, сцена. На стенах – фотографии, гитара Виктора, маленький телевизор, по которому крутят концерты группы «Кино». Алкоголь был у нас с собой, и мы решили пить его снаружи. Пристроились на лестнице, ведущей тут же в какой-то офис или задние помещения магазина, рядом с портретом местного героя.

Открыли вино, пиво. Разговор зашёл о том, насколько нам в Тамбове перекрыли кислород, что мы сразу кидаемся доставать паспорт и удивляемся доброжелательности продавцов. Мэр хочет сделать из нашего города образцовый, и, признаться, внешне он действительно выглядит хорошо, только вот жить в нём стало немного тревожно. Что ни праздник – всё оцеплено так, что чувствуешь себя в оккупации. Алкоголь не продают, даже пиво, и полиции вокруг больше, чем гражданских, так что хочется переждать это "народное разгулье" где-нибудь подальше. Говорили о подкупности власти и о жёсткости системы, о том, что 90% людей не понимают и не хотят понять своего положения, а остальные 10% либо забили и забухали/закурили, либо не забили и сели за абсурдно сфабрикованные дела. От этих мрачных размышлений стало грустно, но что уж тут поделаешь. Вздрогнем.

Спустя некоторое время подошли Юля с Паяльником, мы взяли ещё вина и пошли на вписку, чтобы переодеться. Наступал вечер, быстро холодало. Мою тряпочную ветровку продувало насквозь. Сверху у меня была безрукавка, телу было ещё более-менее, а вот руки, будто совсем голые, были беззащитны перед ветром. Ночью в такой одежде на питерских улицах можно дуба дать. На вписке Юля выдала нам тёплые кофты/куртки, гетры, носки, перчатки, шапки и шарфы. Мне достались гетры, перчатки без пальцев и косуха. Из зеркала на меня смотрел терминатор, осталось разве что раздобыть мотоцикл. Смешно, но именно так лет десять назад мы собрали комп. Информатик сказал нам купить дискеты, и, идя с ними из магазина, мы с одноклассницей переглянулись, и я обронила что-то вроде: «осталось только купить компьютер». Мою первую ЭВМ мы с соседом собрали из подержанных деталей через две недели. Так что чем чёрт не шутит.

Заметив мой восторг по поводу эпичного облачения, Юля сказала: «Можешь оставить, дарю. Я уже не ношу, а на тебе неплохо сидит, к тому же мне самой её отдали». Переходящая из рук в руки косуха теперь была моей «эстафетной палочкой». Я дико обрадовалась и дала себе обещание тоже передать её кому-нибудь, в свою очередь. Итак, утеплившись, мы вышли из подъезда в промозглую (с позволения сказать) северную питерскую ночь. К нашей вечерней прогулке подоспели Белоснежка с мужем, так что наша толпа была довольно многочисленна. Я уже не вспомню, куда именно мы пошли, ибо была уже довольно уставшая и точно не трезвая. Жук и Выпь чувствовали себя настолько хорошо, что с трудом сдерживали в себе всю эту радость. Помню, что сидели у какого-то памятника, играли на гитаре, фотографировались. Подсел какой-то парень, потусил с нами, ушёл. Я залипла в наушники, как говорит Выпь, «абсорбировалась от всеобщего безумия». Мне было прохладно, но терпимо. Я села на край лавочки, то и дело мне передавали бутылку с вином. Слушала музыку и думала, думала, думала. За последние сутки для этого не выдалось ни секунды, но теперь уже я не могла устоять перед этим потоком. Всё пережитое и переживаемое медленно и степенно, порционно проходит сквозь меня, если я остаюсь наедине с собой с периодичностью час через три, если грубо. Но когда не расстаёшься с людьми сутки, сутки не остаёшься один… Действуешь, участвуешь, живёшь, но не переживаешь, когда всё это внутри, не рассосавшись, требуя переваривания достигает размеров больших, чем ты рассчитан воспринять, не осознавая… тогда, хочу я того или нет, оно вламывается сквозь разговоры и смех, делая тебя более не способным поддерживать беседу, морально опасно ослабшим. Это похоже на то, как садится батарейка. И, если физически я могу долго выносить то или иное испытание, труд, нагрузки, то эмоционально я быстро иссякаю. И мне порой даже обидно за то, что мой ментальный желудок размером как у птички.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2