Георгий Крол.

Корректировщик. Блицкрига не будет!



скачать книгу бесплатно

© Крол Г., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

1

Это был самый идиотский Новый год в моей жизни! На полном серьёзе! Ну, во-первых, я встречал его в поезде… Во-вторых: в компании очень прикольного дядьки, которого встретил там же. Короче, «полный аллес»! А ведь всё должно было быть совсем иначе. Весело, но торжественно. Ещё сегодня, то есть вчера, утром 31 декабря, мы, я и Галина, собирались на праздник к её родителям. Где и намеревались сообщить о будущей свадьбе.

А сейчас я сижу в пустом купе и пытаюсь осмыслить происходящее. Тишина в вагоне говорит о двух вещах: почти полном отсутствии пассажиров (ну какой чудак едет, куда бы то ни было, в новогоднюю ночь) – раз. И о полной отключке тех, кто всё-таки решился на это безумие – два. Мой ночной собутыльник сошёл где-то в Подмосковье, а поезд вот-вот прибудет на Киевский вокзал города Москвы.

Ну, приехали, блин. Это не о поезде, а о состоянии души. Нет, встречать Новый год за стаканом чая, ведя разговор о Великой Отечественной войне – это, доложу вам, что-то особенное. А начиналось с того, что в шесть, а может, в половину седьмого вечера, я поздравил с «наступающим» мебель в своей гостиной, подхватил куртку и шапку и рванул на вокзал. Ехать было всё равно куда, и в 21.00 я отправился в Москву. На границе Украины с Россией началось веселье. Надо было слышать, КАК я объяснял таможенникам, куда еду в такую ночь ВООБЩЕ без вещей и багажа.

Благо перед этим они неплохо «загрузились» в двух первых купе, где бузила компания, решившая именно так встретить Новый год. У тех, правда, всё было путём – водка, шампанское, закусь и прочее. Потом был дядька, ехавший в срочную командировку. Ну и я. Справедливо решив, что тут собрались явно «двинутые» люди, таможня, почти спокойно, дала «добро». Под словом почти имеется в виду купюра в 50 баксов. Деньги я всё-таки прихватил, додумался. Под штуку баксов, пару тысяч рублей и столько же гривен, авось пригодятся.

Вот после таможни «командировочный» товарищ и постучался в мою дверь. Звали его Григорий Вольфович, выглядел он приличным мужиком лет сорока-пятидесяти, хотя оказалось, что ему уже за семьдесят. Даже завидно стало. Время было к одиннадцати, и он предложил выпить чаю, для успокоения. Как полагается, сели, разложили, кто чем богат. И первый вопрос: «Как же это вас угораздило, в поезде, в праздник?»

Как, как…

Утро у нас с невестой было обычное. Встали в очень даже приподнятом настроении. Причём несколько раз… А во время завтрака всё неожиданно обрушилось. Галя сказала, как-то между прочим, что её отец собирается предложить мне «очень интересную работу». И что я просто обязан её принять. На тон я внимания не обратил. А вот зря… Вместо этого в шутку заметил, что за заботу заранее благодарен, а вот принять или нет, это мы решим после предложения.

И тут моя милая и ласковая разом превратилась в жуткую гарпию.

Точнее, когда она вдруг принялась сдавленно орать, я впал в ступор. Потом возникло видение чудища, похожего на вампира, оборотня и дикобраза в одном флаконе. А уж то, что она кричала, окончательно привело меня в шок. То есть «тупой костолом» было одним из «нежных» эпитетов. Надо же, значит, я для неё – «тупой костолом»?!

Память скользнула глубже. Всегда, сколько себя помню, я хотел быть только офицером. Никаких тебе: доктором, космонавтом, актёром, милиционером, пожарником… Только офицером. В раннем детстве – офицером флота, как дед, погибший в 1942-м в Севастополе. А где-то лет с двенадцати – десантником. Уж и не помню, почему вдруг, любимый фильм «В зоне особого внимания» появился позже. Но – резкая смена моря на небеса. Тогда же я начал заниматься боксом и самбо, благо секций было много, и удалось найти не мешающие друг другу.

Резкое изменение в выборе приёмов боя произошло года через полтора. Тогда, возвращаясь домой через парк у ДК «ХЭМЗ», я увидел пятерых парней, «игравших» девочкой лет 14. Они её окружили и толкали друг другу, норовя что-нибудь порвать или сорвать. Судя по её лицу, это продолжалось уже довольно долго, целой одежды на ней почти не осталось. Но она молчала и пыталась сопротивляться. Слёзы текли, собираясь в углах сжатых губ, но ни звука.

Конечно, я «подписался». Обижать девчонок было «табу» даже у местной шпаны. Предложение оставить девушку в покое и валить восвояси принято парнями не было. Только переключило внимание двух из пяти на меня. Вначале. Правда, уже через минуту-две они осознали, что двое – это явно маловато, только траву помять и пыль собой подмести. Тогда девочку временно оставили в покое. Она, кстати, никуда не убежала, застыла на месте и смотрела.

При раскладе один к пяти мне пришлось туго. Знание приёмов самбо и бокса тут помогали мало. Вмешалась судьба в лице Виталия Витальевича, тогда тренера по дзюдо. Он быстро «успокоил» моих противников, а потом занялся нами: мной и девушкой. Его вмешательство спасло меня тогда от серьёзных травм и оказалось началом долгих отношений. Так я начал учиться у будущего создателя школы ниндзюцу в Харькове.

Его уроки здорово пригодились и потом. Я ведь поступил не куда-нибудь, а в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Четыре года жизни, тяжёлой, но приносящей радость. Готовили нас серьёзно, учитывая опыт всех войн и вооруженных конфликтов за всю историю нашей армии, включая Афган. Потом выпуск, долгожданное звание «лейтенант», назначение командиром разведвзвода в 299-й гвардейский парашютно-десантный ордена Кутузова 3-й степени полк 98-й гвардейской воздушно-десантной Свирской Краснознамённой ордена Кутузова 2-й степени дивизии в Болграде. Счастье заниматься любимым делом и… 1991-й год. Конец.

Потом, после развала Союза и отказа присягать «незалэжной Украине» я вылетел из армии и в 25 лет остался не у дел. Именно он, мой учитель, мой сэнсэй, взял меня на работу. Это принесло успокоение, я не сорвался, не ушёл в киллеры, как многие наши ребята, а даже начал прилично зарабатывать. Отдельная «двушка», всё в ней – это результат работы «костоломом»!

Я вынырнул из воспоминаний. Галина уже не орала, а шипела. Видите ли, её отец, выдающийся «историк», весьма почитаемый нынешней властью, снизошёл до меня. Его работы по истории великой державы и «клятых москалей», которые её угнетали и унижали, сделали его богатым. А также желанным гостем в «западенських» верхах. И такой человек заботится о простом драчуне без «видов на будущее».

Ну, я тоже завёлся, сообщив своей ненаглядной, что именно я думаю о научной ценности трудов её папочки вообще и о последней его работе «Герои дивизии СС «Галичина» в борьбе с москалями» в частности. На этом наши отношения умерли, потому что в ответ я услышал, что мой отец – дурак, которому мозги промыли с детства. А он промыл их и мне, если было что промывать. Батя умер меньше года назад. Умер глупо. Просто никому в новой Украине не было дела до какого-то доктора наук, главного специалиста НПО и так далее и тому подобное… Ну, болеет шестидесятилетний мужик, ну пухнут руки и ноги, а и чёрт с ним, на «преднизолон» и нишкни. А это был инфаркт!

Чёрт! Видимо, всё это давно накапливалось, где-то в подсознании. Ощущение, что моя девушка воспринимает меня как удачное приобретение, не более. Симпатичный, вполне образованный, знает, как себя вести в обществе. При деньгах, хоть и небольших, но стабильно. Да ещё с отдельной жилплощадью. Короче, тюфяк с мускулатурой.

А главное: я это давно понял, только признаться сам себе боялся. Обидно всё-таки, я ведь её любил. Смешно: думаю о любви в прошедшем времени. Причём, как это ни прискорбно, в очень прошедшем. Короче, через двадцать минут, красная от бешенства и белая от ненависти и унижения Галина, с двумя, как попало набитыми чемоданами, стояла за порогом. Никаких слов типа «до свидания» или «давай остынем и поговорим спокойно» не было. Дверь закрылась – финита ля комедия.

Всё это я изложил Григорию Вольфовичу за чашкой чая. В прямом смысле слова. А дальше как-то переключились на историю. Её я любил всегда, а историю войны в особенности. Про 12 ночи, Новый год и прочие глупости мы забыли. Я, впервые за последние годы, встретил единомышленника. Он верил в то же, что и я, приводил схожие аргументы. Так мы и беседовали, перекидываясь датами, цифрами, именами и названиями, пока Вольфович не спохватился, что пора собираться на выход. Мы тепло попрощались, и я остался один. Дрыхнущая в первых купе компашка не в счёт.

От мыслей меня отвлёк сиплый голос проводника, который приполз объявить о скором прибытии на станцию. Собирать мне было нечего, и я молча смотрел на проплывающий пейзаж, слушая начавшийся шорох в вагоне. Вот замелькали городские строения, и поезд прибыл в город-герой Москву. Дождавшись, когда осоловелая братия выползла вон, я тоже вышел в тамбур. Глянул на здание вокзала и спрыгнул на перрон.

В этот момент на меня и обрушилась пустота. Ни одного проблеска света. Ни одного звука. Я исчез, растворился, осталась лишь тьма. Спустя какой-то промежуток времени появился голос. Он звучал не в ушах, уши были по-прежнему, будто ватой набиты. Он резонировал в костях черепа, заполняя его целиком. Наверное, это тоже был язык, странный, но со своей мелодией. Потом прорезались слова, которые я понял. Кто-то приказывал задействовать защиту объекта, включая область регенерации и восстановления утраченных функций. Потом тьма сменилась вспышкой сверхновой. Причём этой сверхновой был я сам, разлетевшийся в астральную пыль.

2

Первая мысль, пришедшая в голову, была: «Ну ни фига себе кино!» Вторая, после взгляда на платформу: «Этого не может быть!» Я стоял на Киевском вокзале Москвы, вот только выглядел он иначе. Был вполовину меньше, а над входом в здание, на плакате, точнее, на праздничном транспаранте, я ясно видел цифры: 1–9 – 4–0! Это что, 1940 год!? И милиционер, стоящий дальше по платформе, был одет в колоколообразную шинель. Как на старых фотографиях.

А ещё был мороз. Тут было все минус тридцать, не меньше. Я знал, несколько секунд или минуту назад, спрыгивая на платформу, я ощущал от силы минус два-три градуса. Помню, мелькнула мысль о напрасно взятой шапке. Зато чуть раньше, в поезде, в разговоре с Григорием Вольфовичем, мы вспоминали, что зимой 1939/40 года в Москве морозы были до минус сорока, а то и сорока двух. Такие пироги.

Прошло несколько минут, люди, выходящие из поезда и уже пару раз крепко меня толкнувшие, почти втянулись в двери вокзала. И я сделал шаг вслед за ними. Это была чистая автоматика, инстинкт, решивший, что не стоит тупо торчать на месте и ждать, когда кто-то обратит на это внимание. Да и прохладно всё-таки.

В зале ожидания было теплее. Устроившись в сторонке на скамье, я обхватил голову руками и начал думать. Если это не галлюцинация, если я действительно попал в 1940 год, то у меня проблемка. Время суровое, идёт война с финнами, а тут какой-то тип, странно одетый, без документов. Хотя если об одежде, то всё не так плохо. Ношеная-переношенная лётная кожаная куртка старого образца – приемлемо. Чёрные свободные брюки, слава богу, я вышел не в джинсах, – тоже. Высокие тупоносые ботинки – под брюками не видно, сойдёт. Шапка – прикол, старая офицерская, высшего состава, каракулевая, что ли. Только без кокарды. Видать, на автомате взял, назло Галине.

А вот с документами худо. Не предъявлять же украинский паспорт с трезубом, выданный в 1995-м. И без денег не проживёшь, не коммунизм ещё. Значит, паспорт и деньги надо прятать подальше. Сотовый телефон – очень смешно, хотя в будущем может пригодиться. Это в минус. А что есть в плюсе? Ручка-нож, старые, ещё отцом подаренные «командирские» часы, что ещё?

Монета! Моя счастливая монета, десятизлотовик 1825 года, серебряный и довольно редкий. Достался мне в курсантские годы от одного приятеля. Тот чуть не выкинул в мусор унаследованную от деда коллекцию старинных монет и денежных знаков. Я тогда посоветовал ему сходить на толкучку коллекционеров с каталогом, который достался вместе с монетами. Оказалось, в среде нумизматов его дед был хорошо известен, коллекцию оторвали с руками и за оч-чень приличные бабки. Тогда он и подарил мне эту монету.

А счастливой она стала потому, что, вернувшись тогда из отпуска, я был назначен командиром отделения во взвод, о котором давно мечтал. Но это лирика. Главное, монета – это удачно. Если я не ошибаюсь, на Кутузовском есть несколько антикварных магазинов, где я и попробую сбыть эту самую монету. Ток опять загвоздка с документами. Потребуют какую-никакую бумагу, и де её, родимую, взять? В милицию, что ли, обратиться? Мол, дяденьки, допоможите убогому, покрали у меня всё… А они мне: а сам кто таков? А я: тутошние мы…

Хотя?! Если не тутошние? Приезжий, на перроне украли чемодан, а там документы и деньги? А кто я такой – ответ вдруг всплыл в голове, полностью готовый к употреблению. Брат деда, талантливый, как все в семье, и с той же бедой – водка! Единственный, кто получил образование. И какое! По тем временам окончить семилетку, а после рабфак при ХЭМЗ – это о-го-го. Он был инженером на паровозостроительном, взял отпуск под Новый 1940 год, поехал на охоту за город и пропал. Его начали искать только через неделю, да так ничего и не нашли. Родня решила, и не без оснований, что он «перебрал» где-то в лесу и замёрз. Но сейчас его ещё даже не ищут. А если так, то я Доценко Егор Петрович, 1909 года рождения. Из рабочих. Осталось собраться с духом и подойти к милиционеру со своей «легендой».

Для начала я встал и начал рассеянно бродить по залу ожидания. Остановился у газетного стенда, почитал «Правду». В «Правде» писали, что на советско-финском фронте затишье, авиация нанесла несколько ударов. А в старом номере «Советского искусства» от 5 декабря прочитал о выставке «И.В. Сталин и Красная армия». Попутно проводил рекогносцировку местности, намечал пути отхода и приводил себя в «боевое» состояние. А настроившись, уловил волну внимания от милиционера, стоящего в центре зала. Пора было действовать, и я постарался придать лицу выражение расстроенной растерянности. Всё, понеслась, я повернулся и направился к сотруднику милиции.

– Извините, товарищ милиционер!

– Старший милиционер Гаврилин, слушаю вас, гражданин.

Начало обнадёживает, идём дальше.

– Тут, понимаете, такое дело. У меня украли портфель. А там всё. Документы, вещи, деньги. Просто ума не приложу, как это получилось и что теперь делать. Я, понимаете, в Москве первый раз, ничего не знаю, и как мне теперь?

– Успокойтесь, товарищ. Прежде всего, где у вас украли портфель и что в нём было. Только представьтесь, пожалуйста.

Во, блин, прям лондонский полисмен на посту у Букингемского дворца. Завидно, право слово. Со мной менты так не говорили, ни в советские, ни, тем паче, в постсоветские времена.

– Да, извините. Доценко Егор Петрович. Инженер-механик. Работаю на Харьковском паровозостроительном заводе. Портфель украли на перроне, я рядом поставил, шапку хотел развязать, а посмотрел – нет его. А там паспорт, денег 1000 рублей, вещи. Главное паспорт, я в вагоне побоялся в кармане оставлять, а портфель под голову положил, думал, так надёжнее.

– Вы не волнуйтесь так, товарищ, – успокаивающе сказал постовой, – сейчас пройдём к нам в дежурку, напишете заявление, а там решим, что и как.

Так и пошли в неприметную дверь с надписью «Милиция», он – спокойный и деловой, а я жутко растерянный, с шапкой в руках. Дежурка была небольшая и походила, скорее, на приёмную. Скамья у стены, такая же, как в зале ожидания, письменный стол с лампой. За столом сидел мужчина лет сорока, с кубарём в петлице. Когда мы вошли, он поднял голову от бумаг и, скользнув по мне взглядом, вопросительно посмотрел на постового.

– Вот, товарищ младший лейтенант, у гражданина на выходе из поезда вещи украли. Совсем распоясались, чуть не с каждого поезда жалобы идут. А у гражданина, вот, и паспорт, и деньги были в портфеле.

Младший лейтенант посмотрел на меня. Спокойно и даже с сочувствием. Вот только есть у меня такое ощущение, что меня прицельно срисовали.

– Ну что ж, гражданин…?

– Доценко. Егор Петрович.

– Гражданин Доценко. Садитесь к столу, вот бумага, вот ручка – пишите объяснение.

Вот когда я поблагодарил господа бога и учительницу русского языка! Писать-то надо пером, макая его в чернильницу. А я инженером назвался, попробуй тут, начни карябать и сажать кляксы. Писал я лаконично и чётко. Мол, в поезде № такой-то, слава богу, чисто на рефлексах запомнил, из какого поезда вышел, я положил деньги и документы в портфель, а портфель под голову. При выходе из поезда поставил портфель возле ног и стал развязывать уши у шапки, наклонился, а портфеля нет. Тут же указал Ф.И.О., год и место рождения, образование, место работы. Закончив, пододвинул объяснительную дежурному и расстроенно спросил:

– Так что мне теперь делать, товарищ младший лейтенант?

Не отрываясь от чтения (он просматривал моё заявление), младшой сказал:

– А ничего. Пока посидите здесь. Отправим запрос в Харьков, ну а когда они ответят – решим, что с вами делать дальше.

Дежурный начал заполнять какие-то бланки, и где-то с минуту стояла тишина, нарушаемая только скрипом пера. Потом постовой, маявшийся у дверей, обратился к лейтенанту:

– Сидор Григорьевич, товарищ младший лейтенант, разрешите!.. – при этом в его голосе была такая просьба и надежда, что я даже улыбнулся.

Сидящий у стола дежурный эту мою улыбку поймал, улыбнулся в ответ, мол, совсем ещё дети, и сказал:

– Ладно, Борис, только быстро, в две затяжки, всё равно тут торчишь.

Обрадованный милиционер торопливо достал папиросы, вытащил одну, вопросительно посмотрел на дежурного. Тот кивнул, и он протянул мне пачку:

– Курите, гражданин?

– Нет, спасибо, бросил, давно уже. Иногда только, ну, под «это дело».

– Ну и правильно, – продолжая писать, сказал Сидор Григорьевич, – ни пользы, ни удовольствия, вонь одна.

Он открыл ящик стола, достал печать, подышал на неё и быстро проштамповал все бланки. Подписал один из листов, сложил всё в аккуратную стопку и потянулся за скрепками. Постовой торопливо докурил и загасил бычок в пепельнице на подоконнике. Чёрт, а я всё-таки крепко передёргался. Пепельницу я не заметил, что хреново! Должен был отметить, как возможное оружие. Тем временем постовой спрятал бумаги за отворот шинели, козырнул и вышел.

Лейтенант вернулся к своим бумагам, а я устроился поудобнее и заснул. Заставил себя заснуть специальным волевым усилием. Ничего так не успокаивает охраняющего, как вид подопечного, который от переизбытка событий и волнений клюёт носом. Да и мне это на пользу, денёк выдался не из лёгких…

Проснулся я от того, что меня легонько трясли за плечо. Открыл глаза и увидел улыбающегося Бориса.

– Здоровы вы спать, Егор Петрович, – сказал дежурный, – да ещё в таких условиях.

Мои внутренние часы говорили, что я проспал часов пять. Освещение в комнате указывало на то же самое. Но! Лейтенант назвал меня по имени-отчеству. То есть мою личность подтвердили? За пять часов? Фантастика, предки гении, снимаю шляпу. Это ж без Интернета, внутренних сетей и баз данных. Круто, круто и ещё раз круто! Пока всё это роилось в голове, я встал, поправил куртку и сильно потёр лицо ладонями. Вообще, сделал всё, что положено разбуженному человеку в такой ситуации. Младший лейтенант на этот раз стоял возле стола, держа в руках несколько справок.

– Итак. Вот вам справка, удостоверяющая личность, для предъявления в органы НКВД по месту жительства с целью восстановления паспорта. Её же можете предъявлять при проверке документов. Это – ордер на вселение в «Дом приезжего», Гаврилин вас проводит. Это талоны на питание в столовой при этом же «Доме приезжего», с деньгами у вас, как я понимаю, плохо. В ближайшие 4–5 дней вы должны заходить к нам в отделение, скажем, в районе 12.00. Найдём вора – опознаете вещи, не найдём – получите литер на поезд до Харькова. Гуляя по городу, будьте осторожны. Ну, и удачи вам.

Я жал ему руку, благодарил, прятал документы в карман и всё это время думал. Думал, что слишком уж легко всё получается. Слишком! Нет, в то, что в НКВД и милиции служили только маньяки-убийцы и садисты, я не верил никогда. То есть уроды были и, в зависимости от периода, довольно много, но далеко не все. И всё-таки! Никаких длительных расспросов, допросов, уточнений и перепроверок. А ведь мужик – профи, сразу видно. Званием, может, и не вышел, но дело своё знает крепко.

А со мной вёл себя как со старым знакомым, который попал в неприятную историю, но которого сто лет знаешь и потому особо проверять нет необходимости. Тем временем мы уже покинули и вокзал, и привокзальную площадь. Гаврилин вёл меня куда-то в сторону Кутузовского. Он шёл рядом и чему-то улыбался, и я решил, что молчание затянулось. Засмеявшись, спросил:

– Товарищ Гаврилин, а как вас по имени-отчеству?

– Да какое имя-отчество, я уже сменился, так что зовите Борис.

– Тогда я Егор. Слушай, Борис, а ты чего такой счастливый?

Борис рассмеялся. Звонко так, от души.

– Что, так заметно?

– Ага. Вроде и дежурил в Новый год, и смена не из лёгких, сам говорил, что ворьё распоясалось, а светишься, как новый грош.

Он снова рассмеялся.

– Да радость у меня. Рапорт мой удовлетворили, направляют в школу комсостава погранвойск. Я срочную там служил, а сейчас, ну, когда финны полезли, решил, что моё место там. Отучусь на курсах, а там – граница.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении