Георгий Бурцев.

Махно. II том



скачать книгу бесплатно

© Георгий Бурцев, 2016

© Интернациональный Союз писателей, 2016

* * *

Георгий Бурцев



Бурцев Георгий Иванович. Родился в городе Холмск Сахалинской области в 1950 году. Отец русский. Мать белоруска. Её фамилию я обычно использую в журналистике, в случаях, если в газете помещено более одного моих материалов. Срочную службу закончил сержантом. Окончил строительный техникум, курсы военных журналистов, институт психологии, институт управления. Работал на стройке прорабом. На радио – репортёром и диктором. На телевидении – ведущим программы. В газете – журналистом и редактором. В школе – учителем.

Мною написано и опубликовано множество статей. Есть несколько статей и обо мне как о психологе и учителе. Написал много песен к различным театральным постановкам. Опубликовано много стихов как в России, так и за её пределами, в том числе и в Белоруссии. Снялся в нескольких телефильмах и телевизионных программах.

Предисловие

Не каждое произведение на историческую тему нуждается в предисловии. Но в данном конкретном случае я остро чувствую необходимость сделать это, потому что любая историческая фигура нуждается в беспристрастном и объективном освещении его бытия и деяний. И наш главный герой – не исключение. Особенно с учётом нынешних психологизмов, подвергающих революционное прошлое страны порой совершенно неоправданным нападкам. Во имя непредвзятости и объективности я даже вкратце приоткрою своё происхождение. Мои родители родились задолго до октябрьских событий 1917 года. Мама из рода Богдановичей. Её прадед стрелялся на дуэли со своим начальником – генералом. Дуэль для генерала оказалась последней. Все мамины старшие братья, родные, двоюродные и троюродные, были царскими офицерами. Один из них служил в штабе генерала Дутова. У отца история та же. Его старший брат, юнкер-портупей, ушёл на Запад с Деникиным. Тем не менее, я рос без всякой фанаберии. Более того, я даже согласен с определением революции по В. Гюго.

Как будущему писателю, мне, молодому человеку 70-х, несказанно повезло. Моим руководителем был ровесник моих родителей, в ранней юности служивший синеблузником в культпросветотделе Повстанческой армии. И был он сыном самого известного в ней человека после самого Главнокомандующего. Однако, не менее интересным было то, что под одной с нами крышей работал комендантом более старший по возрасту старик, служивший в годы гражданской войны у Фрунзе, при штабе Южного фронта. Правда, сами они не догадывались о прошлом друг друга, так как первый ещё в конце 30-х по известной причине принял фамилию матери, а фамилия второго была просто неизвестна первому по причине его малолетства в тот период.

«Белых бил до покраснения». Часть первая

Зиньковский писал письмо за столом, освещённым керосиновой лампой. Снаружи донёсся звук остановившегося автомобиля.

Лев Николаевич прикрутил керосинку, встал, подошёл к окну и, чуть сдвинув штору, глянул на улицу. В сумерках лунной ночи от машины отделились две фигуры и направились к подъезду. Зиньковский метнулся к столу. Чиркнул спичкой. Поджёг скомканные листы и опустил их в пепельницу. От пламени писем попытался поджечь фотографию. Но она не загоралась. Тогда он поспешно отделил фото от толстой картонки и поджёг его. В пламени исчезли лица Махно, его жены и дочери.

В дверь постучали. Вытащив из кармана домашней куртки маленький наган, Лев Николаевич подошёл к двери.

– Кто там?

– Свои.

– Чего надо? – Лев Николаевич крутанул барабан пистолета.

– Гражданин Задов, – сдавленно произнёс кто-то за дверью и смолк.

– Товарищ Зиньковский, – бодро прервал того другой, – вас вызывают в управление.

Чуть помедлив, Лев Николаевич сунул пистолет в карман и отворил дверь.

– Сейчас оденусь.


Автомобиль промчался по тёмному городу и затормозил у парадного крыльца большого здания областного управления НКВД.

В сопровождении двух сотрудников, по длинной широкой и неосвещённой лестнице Зиньковский поднялся на второй этаж, свернул в тёмный коридор.

– Здесь, – услыхал он за спиной.

– Да, сюда, – сказал второй сопровождающий, и перед Зиньковским распахнулась высокая дверь кабинета.

Настольная лампа с непроницаемым абажуром освещала только стол и пол вокруг него. Из-за стола навстречу Зиньковскому выдвинулись галифе и начищенные сапоги. Лев Николаевич разглядел фигуру человека в форме.

– Здравствуйте, Лев Николаевич. Не обессудьте, что потревожил вас в неурочный час. Но я только что приехал в город, а дело неотложное, – заговорил тот.

– Здравия желаю. Я привыкший. Слушаю вас.

– Мне необходим ваш человек из штаба Южного фронта.

Зиньковский хмыкнул.

– Вы, наверное, шутите… Южный фронт… Когда это было… Почти двадцать лет прошло. Чую, плохи мои дела.

– Да будет вам сокрушаться. Дело-то пустяковое. Это ж не допрос, а так… беседа… вне протокола. Человека вы не отдаёте на заклание. Он нужен нам для выполнения особой миссии. И что вам-то… Отдаёте агента и идете домой.

– В данной ситуации мне было бы проще назвать фамилию от фонаря, наплести три короба, что он лежит где-нибудь под курганом, и уйти домой. Но из уважения к коллеге скажу правду: агента не было. Понимаете? Не было.

– Но вы же не станете отрицать, что к вам поступала информация, помогавшая Махно избежать многих неприятностей.

– Врать не буду. Кое-какие сведения попадали к нам. Но источник не был мне известен.

– Но как же это возможно? Ведь вы возглавляли контрразведку Махно?

– Что было, то было. Но человек в штабе Фрунзе оставался для меня загадкой. Похоже на то, что это был доброхот.

– И Махно это устраивало?

– Я делал вид, что это наш человек. Это поднимало мой авторитет, но я ничего не сделал, чтобы разрешить эту тайну. Просто некогда было. Сами знаете – бои… бои…

– Но кто бы это мог быть? Ну… мужчина или женщина?

– И юноша, и девушка, и бабушка, и дедушка.

– А мне известен факт, что в двадцатом году, в аккурат перед самым наступлением на Крым, из штаба фронта исчезла молодая сотрудница… Анастасия Варецкая, она же Аграновская, а с ней некто Карабань.

– Незнакомые фамилии.

– В Рябоконь?

– Ни Рябоконь, ни Карабань, ни Барабань, ни Тарабань. Дело не в фамилии. Для того, чтобы вытащить из кармана пять рублей, их надо туда как минимум однажды засунуть.

– Сильная метафора. А вот, посмотрите на эту фотографию. Может, она вам что-нибудь подскажет.

– Странное фото… Непонятно где и когда был сделан этот снимок, но… Нет, не знаю даже, что сказать.

– Ну, чего там – не знаю, не знаю… Кто-то на кого-то похож?

– Да вот эта девочка-подросток напоминает одного человека.

– Кого же?

– Жену Махно, Анастасию Васецкую.

– Ну, так это ж её дочь.

– Дочь? Забавно… Интересно, у Насти дочь… Здорово… Так… А, это стало быть сама Настя? А что, похожа, похожа; хотя изменилась очень сильно. И причёска тут… и цвет волос – тоже. И очки… Так что? Она работала в штабе Фрунзе? Невероятно. Как она могла туда попасть? А потом – за границу. Снимок-то сделан где-то там?

– В Париже.

– О-о-о! В Париже. Настя в Париже. Из Гуляй-то-Поля да на Елисейские поля. Сказка!

– Да, но она уже где-то здесь. И не просто в СССР, а у вас в городе.

– Ну, это совсем уже кино.

– А что вы о ней помните? – спросил следователь, вернувшись за стол.

– Да, что можно помнить через двадцать лет, если я даже не узнал её на фото.

– А как она стала женой Махно?

– Ну как… В семнадцатом, после Бутырки, Нестор воротился домой, в Гуляй-Поле и посватался. А тут ещё германская война была на дворе, а уже гражданской запахло. Мы тогда собрали ополчение и выступили против немцев. Они выбили нас. Мы отступили. Потом немного пошалили по буржуйским усадьбам. Потом пошли на воссоединение с Красной армией. Потом брали Екатеринослав, то бишь, Днепропетровск, потом отбили Александровск, который теперь Запорожье. Когда же через несколько месяцев мы, наконец, пробились в Гуляй-Поле, Насти там не оказалось.

– Куда же она могла деться?

– Вот с этого и начинается всё необъяснимое. Дело в том, что в наше отсутствие после австрийцев там побывали и петлюровцы, и деникинцы, и даже Пархоменко с красноармейцами. Так что, не знали на кого грешить.

– Неужели никаких следов?

– Никаких.

– Разве так бывает?

– А чего ж нет? Война… Короче, сгинула.

– А где её родственники?

– Поумирали. Мать – в гражданскую, а отец – так еще до революции…

– А дальние были?

– Не знал.

– А у самого Махно?

– У него был брат Савва. Но, когда сам Нестор ушёл за кордон, Михал Васильевич, извините, Фрунзе, Савву того пустил в расход, хотя тот был тыловым человеком. Вот так-то вот… А вроде все мы были против царя, против немцев, против генералов… А вы говорите: так не бывает. Ещё как бывает. И то ли ещё будет.

– Угу. М-м-м-да… Хорошо… Жаль, – следователь встал, энергично прошёлся по кабинету, возвратился за стол. Нажал на кнопку. Вошёл охранник. – Проводите товарища Зиньковского… в… камеру.

– А домой нельзя?

– Ну, вообще-то… тут вам будет безопаснее. Мало ли, что может случиться с вами там. А здешняя обстановка более всего способствует воспоминаниям.

Зиньковский переступил порог одиночной камеры. За его спиной со скрежетом затворилась дверь. Немного постояв, он приблизился к зарешёченному окну, за которым было слышно воркованье голубя. Затем обернулся к нарам. Шагнул к ним и опустился, растянувшись во весь рост на спине, закрыл глаза.


В просторном фойе управления фабрики Кернера играли новогодний утренник. Вокруг ёлки под руководством молодой барышни дети кружились в хороводе и пели:

 
Зелены твои иголки,
Ёлочка, ёлочка,
Мы танцуем вокруг ёлки
Полечку, полечку.
Раз, два, три, четыре,
Притопни ножками.
Держи круг пошире,
Хлопни ладошками.
 

Барышня остановила хоровод.

– Дети! А кого у нас нет на празднике?

– Деда Мороза! – влез в сценарий подвыпивший мужичок из толпы родителей.

– Снегурочки! – громко ответили малыши.

– Правильно! Так давайте позовём её хором! Сне-гу-ро-чка!

Дети дружно поддержали её. В зал въехал маленький возок, запряженный тремя мальчиками в лошадиных масках, с гривами и хвостами. В возке сидела маленькая Снегурочка с мальчуганом в красном гусарском доломане и шапке с красным верхом и белой опушкой, на которую были пришиты цифры из фольги «1898». Звеня бубенцами, тройка объехала ёлку. На следующем круге из-под ёлки выскочил Кот в сапогах, прицелился деревянным ружьецом, к которому была привязана хлопушка. С грохотом разлетелись конфетти. Гусар картинно вывалился из возка. Кот запрыгнул на его место. Набросил на Снегурочку черный бархатный мешок, крикнул:

– Н-н-н-н-о-о-о! – и угнал возок прочь.

– Дети! – напомнила о себе ведущая. – Кот маркиза Карабаса украл Снегурочку. Кто же спасёт наш праздник?

– Дед Мороз! – опять подал голос тот же мужичонка.

– Правильно, мальчик! – сказала барышня, и дети засмеялись. – Ребята, давайте все вместе позовём Дедушку Мороза. Дед Мороз, тебя мы ждём…

– С Новым годом и добром! – громко поддержали её дети.

– Иду! Иду! – появился Дед Мороз с песней под гармошку:

 
Я весёлый дед Мороз
И спешу к детишкам.
Им везу подарков воз
От зайчат и мишек!
Скрип, скрип… Ой-ёй-ёй,
Едут сами сани.
Ветры буйные со мной,
Вьюги и бураны!
 

– Здравствуйте, дети! А почему меня не встречает Снегурочка-внученька? Почему вы такие невесёлые? Что у вас стряслось?

– Кот-Васька украл Снегурку! – крикнул тот же пьяный мужичок.

Дети рассмеялись, но поправили:

– Кот маркиза Карабаса украл Снегурочку.

– Кот в сапогах украл Снегурочку? Эвон, каков разбойник! А ну-ка, вьюги и бураны, неситесь в лес и разыщите нашу Снегурочку с подарками.

Несколько девочек и мальчиков, расшитых блёстками и мишурой, образовали стайку и унеслись в распахнутую дверь. Тотчас послышался звон бубенцов. В зал въехала та же тройка со Снегурочкой, а за её спиной стоял мешок, из которого торчала голова кота в широкополой шляпе.

– Ага-а-а! Вот ты и попался, разбойник. А ну, поди, ко мне! – скомандовал Дед Мороз.

Кот вылез из мешка и подошёл к Деду Морозу.

– Ну, признавайся, – спросил Дед Мороз, – кто ты есть?

– Лёвка Задов! – опять влез пьяный мужичонка.

– А ты помалкивай, а то за родителями пойдёшь, – дети засмеялись, а Дед Мороз продолжил, – я спрашиваю по сказке, кто он? Дети, как мы его накажем?

– Пусть расскажет стишок! – хором ответили дети.

– Слыхал? Рассказывай! – приказал Дед Мороз.

Мальчишка глубоко вдохнул и выпалил:

 
Я кот маркиза Карабаса.
За ним хожу я – след во след.
Люблю сметану и колбасы,
Чего у нас на кухне нет.
 

– Ишь-ты! Настоящий кот-проныра. Ну, что простим его? – спросил Дед Мороз у детей.

– Простим! – ответили дети.

– Ну, конечно, простим. А скажи-ка мне, котик-воркотик, кем ты хочешь стать, когда вырастешь и станешь взрослым человеком? – обратился к нему Дед Мороз.

– Кучером, – ответил мальчуган.

– М-м-м. Кучером. Чужих невест увозить?

– Н-н-е-е-ет, – Лева понурил голову.

– Ну и ладно! Верю, верю всякому зверю, – Дед Мороз развязал мешок, запустил в него руку, порылся и извлёк из него варежки. – Вот тебе рукавички кучерские. Держи. А ты, Снегурочка-внученька, чем порадуешь деда?

Снегурочка запела:

 
Доченька, душенька, – мама поёт, —
Скоро в окно постучит Новый год.
Добрый и смелый, простой мальчуган
Будет в гусарский одет доломан.
Юноша станет и храбр, и велик.
Будет известен везде его лик.
А по прошествии множества зим
Он – генерал – будет мужем твоим.
 

– Ой, как хорошо поёт Снегурочка. А как тебя зовут, внученька?

– Настенька Васецкая.

– А, скажи-ка мне, Настёна, кем ты станешь?

– А-а-а-а! – Девочка махнула ладошкой, – ж-ж-жженой несчастной.

Взрослые рассмеялись. А Дед Мороз сказал:

– Ну, нет уж, нет уж. Ты, пожалуйста, будь счастливой, умненькой и здоровенькой. Хорошо?

– Хорошо.

– Обещаешь?

– Да.

– А что ты более всего любишь?

– Кошечек.

– Вот как… Ну, что ж, вот на-ка тебе… держи кошечку! – и Дед Мороз протянул ей мягкую игрушку. – С Новым годом тебя!

– Спасибо.

– На здоровье. А теперь пусть ко мне подойдёт гусар. Как тебя зовут?

– По-настоящему?

– Конечно, по-настоящему.

– Нестор Иванович Махно.

– Угу… А, петь умеет Нестор Иванович?

– Я стишок знаю. Здравствуй, Дедушка Мороз…

– Про меня? Хорошо! Давай, только погромче и с выражением.

– Шустрый, как мальчишка.

– Громче!

– Ты подарки нам принёс?

– Ещё громче!

– Пень и кочерыжка!!!

Все рассмеялись.

– М-м-м-да-а… Ловок. Очень смешно. Ладно, посмотрим, над кем сейчас народ смеяться будет. А ну-ка, ответь, кем ты будешь, когда вырастешь?

– Поваром.

– Что? Поваром? Ой! Держите меня! Повар должен быть во-о-о-о! И в-в-о-о-о! – Дед Мороз показал надутые щёки и выпятил живот. – А ты маленький, как прюнзик, и худой, как чепыжка.

– Прюнзик, – засмеялись дети. – Чепыжка.

– Ну ладно, ладно, – утешил его Дед Мороз. – Не унывай. Давай поступим так. Вот сейчас я вытащу что-то из мешка, то и будет предметом твоих занятий. Согласен?

– Да.

Дед Мороз запустил руку в мешок и вытащил сабельку.

– О! Сабелька! Значит, будешь атаманом. Пляши, атаман Махно, а я подыграю.


1909 год. В зале Александровского уездного суда под охраной жандармов на скамье подсудимых сидела группа молодых людей. В помещении было полно народу. Одни смотрели на парней злобно и злорадно, другие же с тревожным ожиданием решения суда. Наконец, в судейской стороне зала отворилась служебная дверь, вошёл юный секретарь суда и звонко объявил:

– Встать! Суд идёт!

В зал вошли трое заседателей. Они расположились, стоя за столом под портретом Николая II. Председательствующий открыл папку:

– Оглашается приговор! – произнёс он и, переведя дух, продолжил, – именем его Императорского Величества! За преступные антигосударственные планы, разбойное, бандитское нападение на полицейский участок, незаконное владение оружием и убийство урядника банда анархистов приговаривается к смертной казни через повешение!

В зале воцарилось оживление.

– Боже, царя храни! Слава Богу! Бог шельму метит! – восклицали одни, неистово крестились и аплодировали.

– Это неправедный суд! Урядник – сволочь и подох через месяц! Тираны! Сатрапы! Вам отольются чужие слёзы! – старались перекричать другие.

Матери рыдали и падали в обморок. Среди общего шума одна девчонка лет пятнадцати стояла, словно вкопанная, молча, устремив свой взор в сторону осуждённых.

– Бандиту место на виселице! – продолжали восклицать обыватели. – Урядник тоже человек! У него служба! Он – отец семейства!

– Собаке собачья смерть! Погодите, придёт правда на нашу землю! – в унисон им отвечали сторонники осуждённых.

Под общий шум в зал вошёл дополнительный наряд жандармов, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. За плотным окружением приговорённым надели кандалы и под усиленным конвоем вывели прочь.

Во внутреннем дворе их втолкнули в тюремную карету и под охраной казаков повезли на вокзал.

На привокзальном перроне уже стоял готовый к отправке поезд. Карета в окружении всадников развернулась, сдала назад. Дверь тюремного вагона отворилась. В ней показался жандармский чин. Он скомандовал:

– В шпалеры!

Конвоиры спешились и двумя шпалерами образовали коридор от вагона до кареты. Затем послышалась команда: «Отворяй!». После чего дверь кареты распахнулась, и из её чрева, гремя кандалами, стали выпрыгивать на белый снег осуждённые.

– Бегом к вагону, кандальники! – крикнул им старший конвоир.

– Нестор Иванович! – послышался девичий крик.

Нестор, бежавший вместе со всеми, резко остановился, придерживая кандалы.

– Не задёрживай! – окрикнул его конвоир и легко двинул прикладом.

– Давай, быстрей! Вперёд! У нас не забунтуешь! – поддержал другой, и конвоиры дружно засмеялись.

Через минуту вереница заключенных скрылась в вагоне. Паровоз дал длинный гудок, и состав, дёрнувшись, с трудом оторвавшись от перрона, медленно стал набирать ход и вскоре исчез из виду, оставив на перроне одиноко стоявшую, закутанную в шаль девочку-подростка.


Москва. Бутырская тюрьма. Все смертники прикованы к стене. Посреди камеры на полу стоит керосиновая лампа – «летучая мышь». Узники поют:

 
Солнце всходит и заходит,
А тюрьме моей темно,
Днём и ночью часовые
Стерегут моё окно.
 

Отворилась дверь. Вошёл пристав и следом за ним начальник тюрьмы с двумя надзирателями.

– Прекратить пение! Встать!

Заключённые умолкли, но не встали. Двое охранников подошли к Нестору Махно, подняли его на ноги и остались держать его.

Пристав открыл папку и зачитал указ:

– Именем его Императорского Величества! В связи с недостижением двадцати одного года в момент совершения преступления, Нестору Ивановичу Махно, приговорённому к повешению, смертную казнь заменить пожизненной каторгой!

Надзиратели тотчас отстегнули цепь Нестора от стены, приговаривая:

– Ну вот… Видишь, как оно обернулось? Царь-батюшка тебя милует, а ты бунтуешь. Пойдём-ка в другую камеру. Так положено. Порядок такой.

Махно вывели. Провели по коридору и завели в другую камеру, где оставили неприкованным. Когда надзиратели вышли, он увидел сидящего напротив себя интеллигентного, в окулярах, заключённого с книгой в руке. Тот встал. Сделал шаг вперёд.

– Ну, что будем знакомы? Аршинов, – представился он и протянул руку, – Владимир.

– Нестор Махно, – ответил новичок.


Март 1917-го.

Со скрежетом отворилась дверь. Вошёл человек в полувоенном френче. Следом за ним переступили порог узилища начальник тюрьмы и двое надзирателей.

– Господа анархисты! Рад сообщить вам, что в России произошла революция, царь отрёкся от престола. Я комиссар по делам тюрем и уполномочен донести до вас решение правительства о предоставлении амнистии всем заключённым. Вы свободны! Примите мои искренние поздравления!


На перроне Киевского вокзала встретились для прощания Махно и Аршинов. Махно был одет во всё солдатское, только без погон и кокарды на фуражке. Владимир Аршинов – в шинели и фуражке инженера-путейца.

– Ну и как тебе работа Учредительного Собрания? Может, расскажешь? – спросил Аршинов.

– Надо разгонять. Пустая говорильня, высокопарный трёп и болтовня. Ничего по делу. Всё как у Крылова – лебедь рвётся в облака, рак пятится назад, а щука тянет в воду. Армия Самсонова погибла. Фронт на Питер открыт. Экономика в упадке, а большинство в Учредиловке за войну до победного конца. Какая война? Зачем она? Во имя чего? И Германия, и Россия, обе державы, по сути, ведут войну на самоуничтожение. В выигрыше будет только Англия. Ну, ещё Франция с Америкой. Надо срочно замиряться с Германией.

– Ленина видел?

– Да, виделся.

– Какой он?

– Разговаривал с ним. Я ему прямо сказал: надо разгонять, иначе России крышка и хана.

– Ты пока ездил в Питер, здесь в Москве проходило заседание Госсовета, и я тут тоже кое-что узнал. Оказывается, когда в тринадцатом у нас в России случился скачок в агросекторе, и наши товары хлынули на западные рынки, это сильно всполошило Европу. Уже тогда в тринадцатом первые лица Англии и Франции решили во что бы то ни стало осадить Россию. Составили план. Предложили царю Николаю кредиты на выгодных условиях якобы на развитие промышленности, на закупку механизмов и станков. Царь на радостях взял восемнадцать миллиардов. И тут же его спровоцировали на войну с кузеном Вилли. Пока мы с тобой парились на бутырских нарах, первый год войны обошёлся в пять миллиардов. Второй – уже в одиннадцать. А третий уже стоил ровнёхонько восемнадцать миллиардов. То есть за три года Николай ухайдокал почти два внешних долга.

– Хорошенькое дело. Если бы министр финансов проиграл бы хотя бы половину этих денег в карты, его бы повесили.

– А Николашке англичане сказали: молодец, правильно действуешь. Да ещё присвоили ему звание фельдмаршала за то, что уложил в землю миллионы своих солдат и офицеров. Мало того. В прошлом году под ружьё поставили уже квалифицированных рабочих и ремесленников. И по заводам, по фабрикам и по мастерским прошёл упадок. Множество средних и мелких производителей разорились.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное