Генрих Штолль.

Классические мифы Греции и Рима



скачать книгу бесплатно

И радостно заключили они друг друга в объятия. Не понимали отец и сын, как могло все это случиться, но можно ли не верить Аполлону – богу?

Не желая, чтобы принятие в дом неожиданного для Креузы пасынка не внушило ей каких-нибудь подозрений и не огорчило ее, Ксуф решил сначала ввести Иона – так наименовал он сына – в дом свой, как чужеземца. Впоследствии же, в благоприятное время, когда Креуза полюбит юношу, с ее согласия, он решил признать его сыном и наследником власти.

Ксуф удалился с Ионом из храма, чтобы через глашатая призвать дельфийцев на великий пир, который хотел он устроить в честь своего сына или – как он говорил – гостя.

А в это время Креуза, вместе со старым слугой, возвращалась от алтаря Аполлона, ничего не зная о случившемся.

Прислужницы Креузы, которые, ей на горе, слышали и видели, как Ксуф усыновил Иона, открыли ей тайну, которой, до времени, не должна была знать Креуза и разглашать которую запретил им Ксуф под страхом смерти.

– Муж твой, – говорили они, – тебе на позорь хочет ввести в дом взрослого своего сына – юного стража Аполлона. Здесь, наверное, кроется какой-нибудь злой обман; приемыш этот, наверное, сын Ксуфа, рожденный ему какой-нибудь посторонней. И вот безродный чужеземец наследует со временем трон Эрехфея, а сама дочь Эрехфея, возлюбленная властительница паша, бездетная и презираемая, будет влачить жизнь изгнанницы в своем собственном доме.

Невыносимою казалась такая будущность для прислужниц, еще невыносимее она была для исполненной страха и гнева царицы. Под одною кровлей жить с этим пришельцем казалось ей невозможным. Оскорбленная, не помня себя от печали и гнева, Креуза одобрила даже план старого, преданного царскому дому служителя, который решился отравить юношу на пиру.

В это время Ксуфа уже не было в Дельфах. Он удалился на двойную вершину Парнаса, посвященную Аполлону и Дионису, чтобы там принести богам жертву в благодарность за дарование сына; Ион же в его отсутствие должен был устроить в Дельфах великий пир. На красивых колоннах раскинул он великолепную палатку и украсил ее коврами и пышными тканями. Во множестве пришли дельфийские мужи на пир; длинною вереницей уселись они, увенчанные венками из цветов, за столы, уставленные богатыми золотыми и серебряными сосудами, и с наслаждением вкушали сладкие яства и пили прекрасные вина. Когда, после еды, следовало совершить возлияние богам, вошел в палатку старый слуга и развеселил всех гостей своею услужливостью. Поспешно подавал он гостям воду для омовения рук, зажигал курения и разносил золотые кубки. Когда раздались потом звуки флейты и когда чаши были наполнены вином, смешанным с водою, старый слуга поставил перед гостями большие кубки, чтобы гости скорее предались веселью. Молодому же своему господину поднес он самый красивый кубок, наполненный до краев.

Когда Ион приготовился вместе с другими совершить богам возлияние, у одного раба случайно вырвалось богохульное слово.

Ион, выросший в храме, среди гадателей, увидел в том не добрый знак, вылил вино на землю и предложил гостям последовать его примеру и наполнить кубки свежим вином.

Гости, в молчании, последовали совету Иона.

В это время прилетела целая стая священных голубей, которых держали неподалеку от Аполлонова храма. Голуби стали летать по обширной палатке. Томимые жаждой, слетелись они к пролитому вину и утоляли жажду. Все голуби оставались невредимы, лишь одна голубка, та, что ближе всех подлетела к Иону, как только испила вина, пролитого из Ионова кубка, задрожала, закружилась, стала издавать странные, пронзительные звуки.

Все изумились, видя мучения голубки. Не долго металась и трепетала бедняжка: скоро протянула она пурпурные ножки свои и испустила дыхание. Вскочил тогда Ионе со своего места, разорвал на себе одежду и воскликнул:

– Какой смертный замышляет мне смерть? Говори, старик, – из твоих рук принял я кубок!

Перед пыткой сознался раб, что в вино подмешал он яду и что Креуза знала об этом.

Ион перед старейшинами дельфийскими обвинил Креузу в покушении на убийство. Судьи единогласно решили, что чужестранка, дочь Эрехфея, покушавшаяся на жизнь человека, посвященного богу, и осмелившаяся исполнить свое намерение близ святилища Аполлона, должна быть побита камнями.

Все дельфийцы принялись искать преступницу. Креуза скрылась у одного алтаря перед Аполлоновым святилищем, и там Ион нашел ее. Уже готов был юноша поразить Креузу, как из храма показалась воспитательница его, Пифия, которую чтил он как мать, и остановила его. Жрице нужно было видеть Иона, чтобы вручить ему ту корзинку, в которой он найден был когда-то у порога дельфийского храма; эту мысль внушил ей бог Аполлон.

– До сей поры, говорила жрица, – Аполлону было угодно, чтобы ты был служителем в его храме, а потому я держала корзинку у себя. Теперь, когда Аполлон указал, кто твой отец, когда настало для тебя время покинуть храм и отправиться вместе с отцом в Афины, я должна возвратить тебе ее, как средство найти мать.

Полный светлых надежд, Ион взял убранную венками и лентами корзинку из рук своей воспитательницы, но скоро овладели им грустные мысли: Пифия напомнила ему о матери, которая безжалостно его покинула, не вскормила своей грудью; припомнил Ион и то, как рос он, безыменный ребенок, не видя материнских ласк. «Не лучше ли, думал он, забыть мне мать свою, чем искать встречи с нею? Но нет, ни одному смертному не избегнуть своей участи, – не буду и я противиться милости бога, который вознамерился возвратить мне мать. Возьму же я лучше корзинку и открою ее».

Креуза, все это время не отходившая от алтаря, видела все, расслышала разговор и узнала корзинку, в которую когда-то положила своего милого ребенка. Быстро сошла Креуза со ступеней алтаря и бросилась к своему сыну.

– Хватайте, вяжите ее, она хочет бежать! – воскликнул Ион; но Креуза уже заключила его в свои объятия. – Что за чудо! Она меня ловит!

– Нет, ты не понял меня: я нашла любимого сына. Ты – сын мой, сокровище мое!

– Лживая, неужели ты надеешься обмануть меня и избежать казни?

– Эта корзинка будет говорит за меня; спроси, и я скажу тебе, что в ней. Разверни ткань, я сама ее вышивала: в средине на ней вышито изображение горгоны, еще не оконченное, – это была только проба, – вокруг горгоны вышиты змеи.

Юноша нашел все это.

– Что еще в корзинке?

– Два маленьких золотых дракона, старинный дар Афины-Паллады, – это шейный убор для новорожденного малютки. Здесь же найдешь венок из ветвей оливы, растущей на скалистых высотах Паллады, на Афинском Акрополе: им я увенчала тебя. Если ветви еще целы, то зелень их свежа: Oни были отломаны от неувядающей оливы Афины-Паллады.

И в самом деле, не поблекший венок лежал на дне корзинки.

– О, дорогая моя, о, мать моя! – воскликнул юноша и вне себя от восторга, бросился в объятия счастливой матери.

Так нашла мать своего сына, которого, думала она, давно нет на свете. Когда Ион пожелал видеть Ксуфа, отца своего, чтобы с ним разделить свою радость, Креуза открыла юноше, что отец его не Ксуф, а сам Аполлон.

– Аполлон дал тебя, сына своего, другому отцу, супругу твоей матери, чтобы властвовать тебе над Афинами.

Так прекрасный сын Аполлона, усыновленный Ксуфом, прибыл в Афины и, как потомок Эрехефея, восстановил славный, уже угасавший царственный род Эрехфидов. От внука Эрехфеева Иона получило имя далеко распространенное племя ионян.

19. Прокрида и Кефал

(из „Метамофоз" Овидия)

Прокрида, дочь афинского царя Эрехфея, была прекраснее всех сестер своих. Нежно любила она прекрасного юношу Кефала, сына Гермеса и Герсы, и им была нежно любима. Охотно исполнил отец желание обоих, сочетал их браком, и были Прокрида и Кефал счастливейшею в мире четой. Счастье их не продолжалось однако и двух месяцев. Как-то рано утром Кефал охотился на оленей на цветистых высотах Гиметта.

Увидала его прекраснокудрая богиня Эос и, мгновенно объятая любовью к нему, увлекла его в пурпурный чертог свой. Но как ни прелестна была богиня, Кефал не полюбил ее. Не мог он забыть своей Прокриды и томился по ней тоскою.

– Перестань печалиться, неблагодарный! Пусть будет твоей Прокрида, только не пожалел бы ты, что она была твоею.

Так сказала Эос и отпустила упрямца. На прощание она внушила Кефалу недовеpиe к супруге и посоветовала ему, незаметно для нее, испытать ее верность. Неузнанный, вошел он в дом. Прокрида все еще оплакивала погибшего супруга. Напрасны были все попытки чужеземца снискать любовь Прокриды, и в дом-то пустила она его не вдруг.

– Я принадлежу одному лишь, говорила Прокрида, где бы он ни был, я буду верна ему.

Будь Кефал в здравом уме, ему было бы довольно этих доказательств верности; по нет, безумный, он продолжал настаивать. На свое же горе, предлагал он ей всё больше и больше ценных подарков, давал всевозможные обещания, и твердость Прокриды начинает колебаться.

– Теперь-то я вижу вину твою! – торжествующе, наконец, вскричал Кефал. – Не пришлый я искатель руки твоей, я – Кефал, свидетель твоей неверности, подлая!

Прокрида в ответ ему не сказала ни слова. Глубоко оскорбленная такой злою пыткой, мучимая стыдом и раскаяньем, удалилась она на остров Крит и там, презрев из-за одного всех мужчин, вместе с богиней Артемидой стала охотиться по горам. Но и на Критских горах не могла она забыть любовь свою. Артемида подарила любимице быструю, как ветер, собаку (пса по кличке Лайлап) и дивный охотничий дротик. Никогда тот дротик не давал промаха и всякий раз, после удара, возвращался в руки того, кто его бросал.

С этими дарами возвратилась Прокрида на родину, и не узнанная, подошла к своему, охотившемуся в лесах, супругу.

Быстроногий пес и чудный дротик привели его в такой восторг, что Кефал готовь все отдать за них. Прокрида сделала вид, что согласна уступить их Кефалу, если он станет ее супругом и, получив согласие, открыла ему себя. Теперь оба могли попрекнуть друг друга в неверности и простили друг друга, и зажили они опять в добром согласии.

С собакой и дротиком, дарами своей супруги, Кефал не раз хаживал на охоту. Так. однажды, по приглашению фивян, принял он yчастие в охоте на злую тевмесскую лисицу, которую наслал разгневанный Дионис на Беотийскую землю. Молодые охотники окружили широкое поле, на котором держалась лисица; но легко перескакивала она растянутые сети и быстрее птицы скрывалась от преследовавших ее собак.

Молодежь обратилась к Кефалу, прося его спустить и своего пса, уже давно рвавшегося из тесного ошейника. Едва лишь спустили его; как он, как из лука стрела, погнался за лисицей и в один миг скрылся из виду, только след его виднелся на песке. С ближнего холма наблюдал Кефал эту погоню.

Уже пес догонял лисицу, готов уже был схватить ее, но та вновь и вновь уворачивалась и убегала. То прямо мчится она, то кружится по широкому полю, а пес все за ней по пятам. Так и кажется, что пес вот-вот схватит ее, вонзит в нее свои зубы; но, нет, снова и снова кусает он воздух. Кефал решился наконец прибегнуть к не дающему промаха дротику. Прилаживая дротик, Кефал на мгновенье упустил из виду лисицу и ее преследователя; но как только обратил опять в ту сторону свой взор, увидел он дивное чудо: на поле стоят две мраморные фигуры, лисица как будто бежит, а пес не может догнать ее. Бог Зевс пожелал, чтобы ни за той, ни за другим не осталась на этом состязании победа.


Прокрида и Кефал


Много лет после этой истории Прокрида и Кефал прожили в любви и согласии. Прокрида не предпочла бы даже Зевса милому супругу, Кефал же ей – Афродиты. Каждый день, с первыми лучами солнца, Кефал выходил на охоту, без слуг и коня, без собаки и сети, – ему довольно было верного копья. Утомясь, ложился он в тени деревьев и призывал он ветерок освежить горячую его грудь.

– Авра![13]13
  Aura – по латыни буквально означает «ветерок».


[Закрыть]
– говорил он, – радость моя, ты подаешь мне отраду, ты услаждаешь мое уединение, при тебе так отрадно в лесу, твое дыханье так освежительно.

Кто-то подслушал эти слова и подумал: «Не иначе как эта Авра, которую Кефал так часто и так нежно призывает, – это какая-нибудь любимая им нимфа». Поспешил подслушавший к Прокриде, и все рассказал ей. Прокрида поверила, – так легковерна любовь! Как убитая, без чувств упала она на землю и, когда поднялась, горько стала жаловаться на неверного супруга и сетовать о своем горе: даже тени боится Прокрида, боится соперницы, которой нет. Но по временам овладевают Прокридой другие мысли; она начинает сомневаться в справедливости слышанного и не теряет надежды убедиться, что Кефал оклеветан. Не доверяя предателю-подслушнику, она решилась собственными глазами убедиться, справедливы ли слова его, прежде чем обвинить в измене милого.

На другой день, лишь только пробудилась румяная заря, Кефал пошел в лес на охоту. Опять стал он призывать Авру, как вдруг услышал чей-то глубокий вздох.

– Приди ко мне, радость моя! – повторил Кефал, но вот тихий шелест послышался в кустах. Кефалу показалось, что в кустарнике скрывается дичь, и метнул он в ту сторону свое не дающее промаха копье.

– Горе мне! – воскликнула Прокрида – то была она: копье попало ей прямо в грудь.

Услышал Кефал голос своей верной супруги, без памяти бросился к ней и увидел: Прокрида, полуживая, истекая кровью, вынимает из раны копье – свой собственный дар милому мужу. Бережно поднимает Кефал с земли супругу, берет ее на руки, перевязывает рану, останавливает кровь и молит милую не умирать, не покидать его, преступного. Обессилев и чувствуя близкую смерть, Прокрида с трудом промолвила еще нисколько слов.

– Нашей любовью, Кефал, богами света и смерти заклинаю тебя, не вводи ты этой Авры в нашу брачную горницу.

Тут только Кефал понял несчастную ошибку; успокоил он супругу, да уж поздно. Вместе с кровью, оставили ее последние силы. Пока жива еще была Прокрида, смотрит она – не насмотрится на мужа, будто хочет в уста его вдохнуть свою душу; но скоро смерть смежила ей очи, и она спокойно скончалась.

20. Дедал

(по „Метаморфозам" Овидия)

Потомок Эрехфея, Дедал, величайший художник древности, прославился своими чудными произведениями. Далеко разнеслась молва о сооруженных им прекрасных храмах и дворцах, особенно же о его чудных статуях, которые, казалось, вот-вот сейчас начнут двигаться и глядеть. Статуи прежних художников имели вид мумий: ноги придвинуты одна к другой, руки плотно прижаты к торсу, глаза закрыты, – Дедал же открыл своим статуям очи, придал им движение и развязал им руки. Он же изобрел множество полезных для своего искусства орудий, таких как: топор, бурав, ватерпас. У Дедала был племянник и ученик Тал, своей изобретательностью и гениальностью обещавший превзойти дядю; еще мальчиком, без помощи учителя, изобрел он пилу, на мысль о которой навел его рыбий плавник; затем изобрел он циркуль, долото, гончарный круг и многое другое. Всем этим возбудил он в дяде ненависть и зависть к себе, и Дедал убил своего племянника, сбросив его с афинского утеса Акрополя. Дело получило огласку и, чтобы избежать казни, Дедал вынужден был покинуть родину. Он убежал на остров Крит вместе со своим маленьким сыном Икаром, к царю города Кносса Миносу, который принял его с распростертыми объятиями и поручил ему множество художественных работ. Между прочим, Дедал построил в Кноссе знаменитый лабиринт – огромное здание, со множеством извилистых и запутанных ходов. в котором держали страшного быкоголового человка – Минотавра.

Хотя Минос дружески обращался с Дедалом, тем не менее художник скоро заметил, что царь смотрит на него, как на своего пленника, и, желая извлечь из его искусства возможно больше для себя пользы, вовсе не хочет когда-либо отпустить его на родину. Когда же Дедал увидел, что за ним следят и его стерегут, горькая доля изгнанника стала ему еще тягостнее, а любовь к родине пробудилась в нем с двойной силой, и он решился убежать с Крита каким бы то ни было способом.

«Пусть закрыты для меня водные и cyxиe пути, – думал Дедал, – передо мною небо, в моих руках воздушный путь. Всем может владеть Минос, только не небом.

Так подумал Дедал и стал помышлять о неизвестном ему дотоле предмете. Искусно стал он прилаживать перо к перу, начиная с самых маленьких; в средине перевязал их нитками, а внизу слепил воском, и составленным таким образом крыльям придал небольшой изгиб, так что они стали вполне схожи с настоящими крыльями.

Пока Дедал занять был своим делом, сын его Икар стоял возле него и всячески мешал работе. То бегал он со смехом за летавшими по воздуху перышками, то мял желтый воск, которым художник прилеплял перья одно к другому.

Изготовив крылья, Дедал надел их на себя и, взмахнув ими, поднялся на воздух. Пару небольших крыльев сработал он и своему сыну Икару и, вручая их, дал ему такое наставление:

– Держись средины, сын мой; если ты опустишься очень низко, волны смочат твои крылья, а поднимешься слишком высоко, солнце опалит их. Между солнцем и морем избери средний путь и следуй за мною.

И вот прикрепил он крылья к плечам сына и научил его подниматься над землею.



Давая эти наставления Икару, старец не мог удержаться от слез, и руки его дрожали. Растроганный, обнял он в последний раз сына, поцеловал его и полетел, а сын за ним. Словно птица, в первый раз вылетевшая из гнёзда вмести с детенышем, боязливо оглядывался Дедал на своего спутника, ободрял его, указывал, как нужно владеть крыльями. Скоро поднялись они высоко над морем, и все сначала шло благополучно. Немало народу дивилось этим воздушным пловцам. Рыбак, закинув свою гибкую удочку, пастух, опираясь на посох, земледелец – на рукоятку плуга, глядели на них и думали, не боги ли это плывут по эфиру. Уже за ними лежало широкое море, и Патмос и Делос, слева оставался остров Самос, справа – Лебине и Калимна. Ободренный удачей, Икар стад лететь смелее, оставил своего руководителя и высоко поднялся к небу, чтоб омыть грудь свою в чистом эфире. Но вблизи от солнца растопился воск, слеплявший крылья, и они распались. Несчастный отрок в отчаянии махал голыми руками, но воздух уже не держит его и падает Икар в глубокое море. Едва успел он прокричать в испуге имя отца, как жадные волны уже поглотили его. Отец, испуганный его отчаянным криком, напрасно озирался вокруг, напрасно искал он сына, – нет у него быльше сына.

– Икар, Икар! – взывал он. – Где ты? Где искать мне тебя?

Но вот увидел он перья, носимые волнами, и все стало для него ясно. В отчаянии Дедал опустился на ближайший остров, и там, проклиная свое искусство, бродил он, пока волны не прибили к берегу Икарова трупа. Похоронил он здесь отрока, и с тех пор остров тот стал называться Икарией, а море, поглотившее его, Икарским.

Из Икарии Дедал направил путь свой к острову Сицилии.

Там он был радушно принять царем Кокалом и не мало художественных работ исполнил он для этого царя и для его дочерей. Минос же тем временем узнал, где поселился художник, и с большим военным флотом прибыл в Сицилию, чтобы потребовать выдачи беглеца. Но дочери Кокала, полюбившие Дедала за его искусство, коварно умертвили Миноса: они приготовили ему теплую ванну, и в то время, пока он сидел в ней, разогрели воду так, что Минос из нее уже не вышел.

Дедал так и умер на Сицилии, или, если верить афинянам, под старость лет возвратился на родину, в Афины, где славный род Дедалидов, от которого произошел мудрый Сократ, считает его своим родоначальником.

21. Эак

(по „Метаморфозам" Овидия)

Однажды Зевс, приняв вид орла, похитил нимфу Эгину – дочь бога реки Асопа. На острове Энона, Эгина родила Зевсу сына Эака, который, достигнув зрелого возраста, стал властвовать над этим островом, который переименовал в честь имени матери своей в Эгину.

Эак был добродетельнейший муж во всей Греции и за свою правдивость, благочестие, набожность и кротость был любимцем и другом богов. Так правдив был Эак, что сами боги избирали его судьей в своих спорах, и, по смерти, посадили его вместе с Миносом и Радамантом судьей в царстве теней.

Когда вся Греция страдала от страшной засухи, Дельфийский оракул предсказал, что бедствие не прекратится до тех пор, пока не помолится богам любимец их, благочестивый Эак. Со всей Греции собрались в Эгину послы, и по просьбе их Эак принес на Панелленской горе жертву Зевсу, защитнику всех эллинов, и тогда, по воле Зевса, пролился на землю обильный дождь.

Эака любили все боги, кроме одной лишь Геры: не могла она забыть, что Эак – сын Зевса от ее соперницы. Самый остров, носивший имя ее соперницы, был ей ненавистен, и решилась она поразить этот остров великим бедствием – страшной болезнью, моровой язвой.

Густой туман спустился над Эгиной, и только через четыре месяца теплый, но зловредный ветер рассеял туман. Тысячи ядовитых змей появились тогда в источниках, реках и на суше, все отравляя своим прикосновением. Первыми жертвами язвы были: домашний скот, птица и дичь. Внезапно падал бык в плуге; обессилев, валился ретивый конь у своих яслей; вяло бродил олень; робко поникли головою вепрь и медведь; трупы их заражали воздух, загрязняли леса, поля и дороги. Ни пес, ни хищная птица не касаются их; они гниют и распространяют заразу среди народа в селениях и в пригородах, И вот стали гибнуть и люди. Первыми признаками болезни были: внутренний жар и горячее дыхание. У больного опухал язык, сохли губы и глотка, и горячечное тело не могло выносить ни одежды, ни постели. Чтоб освежиться, больные бросались на голую землю, рвались к колодцам, источникам и рекам, желая утолить свою жгучую жажду; но все напрасно. Многие, припав к воде или погрузившись в нее, так и не вставали; а вслед за ними другие с жадностью бросались к той же воде и гибли. Дома опустели. Чуть живые, бродили по улицам их обитатели, пока могли держаться на ногах, или валялись по земле. Сначала трупы хоронили или сжигали, но скоро для могил не находилось места, а для костров – дров. Помощи, спасения ждать было не откуда, – исчезла всякая надежда, всякое мужество.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74