Генри Лайон Олди.

Внук Персея. Сын хромого Алкея



скачать книгу бесплатно

А если бы властвовали над нами, свергнув богов, скажем, Тифоны или Гиганты, какие бы им были приятны жертвы, каких бы они требовали обрядов?

Плутарх Херонейский, «О суеверии»


Так как поэт есть подражатель, так же как иной создающий образы художник, то ему всегда приходится воспроизводить предметы одним из трех способов: такими, каковыми они были или есть; или такими, как их представляют и какими они кажутся; или такими, каковы они должны быть.

Аристотель, «Поэтика»


Меркурий:

Что морщитесь, услышав про трагедию?

Я бог: не затруднюсь и превращением.

Хотите, перестрою всю трагедию

В комедию, стихи ж оставлю прежние?

Хотите так? А впрочем, глупо спрашивать!

Как будто сам не знаю! Я ведь бог на то!

Понятно, что на этот счет у вас в уме!

Вам смешанную дай трагикомедию…

Т. М. Плавт «Амфитрион»

Парод

[1]1
  Парод – вступительная песня хора в античной трагедии.


[Закрыть]

Меч боролся до последнего.

Он плашмя бил мечом о камень. Летели искры. Меч ломаться не желал. Тяжелый, широкий, дитя микенских кузниц, клинок лишь гневно звенел. Тогда он стал бить лезвием. Появились первые выщербины. Отлетев, кусочек бронзы оцарапал ему щеку под глазом. Теперь меч визжал, как визжит от боли пес, избиваемый хозяином. И наконец, не выдержав позора, сломался на три пальца выше рукояти.

Взяв обломки, он встал над обрывом. Внизу дышало море. Плавясь в небесном горне, закат стекал в воду медью и бронзой, и червонным золотом. Золото пугало человека на утесе. Он сомневался, что когда-нибудь без содрогания сумеет прикоснуться к полоске драгоценного металла. Без того, чтобы хищный блеск впился в зрачки, принуждая к повиновению, возрождая стыд, о котором следовало забыть навсегда. «Не терзайся, – сказал ему днем Кефал, крепко взяв за плечи. – Выбрось из головы. Иначе станешь таким, как я. Ты сильный, ты сможешь. Это мне уже поздно. Я что? Поставлю сына на ноги, дождусь внуков, взойду на подходящую скалу – и прыгну в беспамятство. Глоток из Леты, и не помнишь ни о чем. Будь спокоен, я не оскверню остров. Сыну здесь жить. Отплыву на какую-нибудь Левкаду …»

«Ты успокаиваешь меня?» – спросил он.

«Разучился, – вздохнул Кефал. – Извини…»

Он с силой сжал пальцы – и вскрикнул от боли.

На последнем издыхании меч разрезал ему ладонь. Широко размахнувшись, он швырнул окровавленные обломки в море. Еле слышный всплеск, и оружие пошло на дно. Ему показалось, что в закате тоже прибавилось крови. Припав губами к сосцам моря, солнечный колесничий Гелиос жадно пил воду, соленую больше обычного – и багрянец над волнами наливался темной густотой.

Я все-таки проклятый, подумал он. Мои пиры оборачиваются войнами. Честь – изгнанием. Клятвы – бесплодием. Мою победу украли, превратили в милостыню. Амфитрион, Убийца Женщин. Вот кто вернется в Фивы. Хоть тысячу мечей изломай, от себя не убежишь. Проклятый, чего уж там…

Над человеком, над морем, над островом высился могучий Айнос. Скалы, тропы, черные ельники. Крутизна склонов. Тени ущелий. Снега вершины. В снегах, редко посещаемый людьми, дремал алтарь Зевса. Айнос ниже Олимпа, вспомнил он. Небо выше Олимпа.

Судьба над всеми нами.

Эписодий первый

Желая бури избежать, кормчий молится и призывает богов-спасителей, но, молясь, он тем не менее вытаскивает кормовое весло, пригибает к палубе мачту и, «свернув широкий парус, прочь бежит стихии грозной»…

Плутарх Херонейский, «О суеверии»

1

– Проклятые!

– Нет.

– Говорю тебе, они прокляты!

– Не более, чем все Пелопиды.

– Месяц назад я бы с тобой согласился. Но не теперь, после убийства.

– Наш отец тоже убивал родичей. Его очистили, и ничего не случилось. Это не проклятие, брат. Это будни семей, подобных нашей.

– Это проклятие, брат. От него не очистишь.

– Что ты хочешь сказать?

– Есть люди, от которых лучше держаться подальше.

– Ты предлагаешь мне выгнать гостей, попросивших убежища?

Алкей Персеид, басилей Тиринфа, сдвинул брови. «Да, предлагаю,» – ясно читалось в его молчании. Эхо непроизнесенных слов повисло в зале. Мигнула лампада, как от порыва ветра. Качнулись на стенах тени, словно в попытке обрести собственную жизнь. Поколебались – и замерли, осознав тщету усилий.

– Я не нарушу закон гостеприимства.

В подтверждение сказанного Электрион Персеид плеснул вином в сторону порога – Зевсу-Фиксию[2]2
  Фиксий – «Покровительствующий беглецам». Эпитет Зевса.


[Закрыть]
– и отхлебнул из кубка. Год назад, при полном одобрении знати, жрецы Микен, где правил Электрион, возложили на его голову венец ванакта. С тех пор средний из трех сыновей Персея Горгоноубийцы взял за правило при любом удобном случае намекать на волю своего божественного деда. То, что владыка Олимпа приходится дедом далеко не ему одному, Электриона волновало мало. У Громовержца уйма сыновей, еще больше – внуков. Герои, чудовища, сосуды благородства и подлости… Но ванакт среди них один! Лишь он, Электрион Микенский, по праву осенен Зевесовой эгидой.

– Тебе не придется его нарушать. На твоих гостях – кровь брата.

– Что с того?

– Ты вправе отказать им. Никто тебя не осудит.

– И это говоришь ты, Алкей?! – возмущение Сфенела, младшего из Персеидов, дышало искренностью. – Сыновья Пелопса – родные братья твоей жены. И моей, кстати, тоже, если ты вдруг забыл. Не настолько близкое родство, чтоб оно помешало нам очистить просящих. Но и не настолько дальнее, чтобы мы отнеслись к ним, как к чужим.

– Да хранят нас Мойры от таких родственничков…

– Опасаешься?

– Да.

– Правильно делаешь, – Сфенел выдержал жесткий, испытующий взгляд старшего брата. Будто копье щитом встретил. – Ты прибереги свою опаску для лучшего случая. Эти двое – не угроза.

Электрион кивнул с одобрением. Вклиниваться не стал, давая возможность Сфенелу развить мысль. Язык у парня подвешен хорошо – не отнимешь. Пусть старается.

– Не скажи, брат.

– А я все же скажу. Зря трясешься, Алкей. Проклятие Пелопидов, говоришь? Проклятие на них, мы ни при чем. Не очистить от него, говоришь? И не надо. От крови – очистим, а проклятие – чужая забота. Нам-то чего беспокоиться?

– Бедняга Хрисипп тоже вряд ли беспокоился – по малолетству. Пока эти двое его в Аид не отправили.

В разговоре Персеиды тщательно избегали называть опасных гостей по именам. «Сыновья Пелопса, родичи, эти двое…» Имя значило больше, чем просто набор звуков. Произнеси вслух – обернется молнией.

– Ха! Хрисипп – тоже Пелопид. Значит, и он – проклятый. Одни проклятые убили другого. Нам-то что за дело?

– Ты сам напомнил мне о наших женах. Моя Лисидика, твоя Никиппа – кто они?

Сфенел расхохотался:

– Женщины! И, замечу, вполне бойкие.

– Дочери Пелопса, – отверг шутку Алкей. – Значит, дети наши тоже Пелопиды.

– Ты вечно осторожничаешь, брат, – не выдержал Электрион. Всем мощным телом он подался вперед. Охристый свет лампады заиграл на скулах микенца. – Сегодня ты превзошел себя. Далось тебе это проклятие!

– Оно не хворь, – поддержал Сфенел, – чтоб перекинуться на наших детей! Проклятие или есть, или его нет. Да хоть сотня Пелопидов заявись к нам очищаться!

Окажись в мегароне странник-рапсод – сложил бы героическую песнь, уподобив семейный совет Персеидов совещанию богов перед великой битвой. Еще не повержены древние титаны во главе с Кроном-Временщиком. Еще те, кого позже назовут Олимпийцами, собираются тайком – обсудить грядущее сражение:

 
Ликом и статью подобен Владыке Аиду, из братьев
Старший, лоб хмурил Алкей Тиринфянин, на тронос
Крепкий воссев и кручинясь великой кручиной.
Смелые речи держал, осуждая его осторожность,
Электрион, средний брат, Посейдону Морскому подобный,
Сам не колеблясь, но твердь колебать уж готовый всемерно.
К действиям всех побуждал, самый юный и сердцем горячий,
Младший Сфенел, предлагая героям забыть про опасность.
Был он похож на Зевеса, когда Громовержец вещает,
Зная уже – ему первому быть меж богами – и хмурясь:
«Бойтесь, о глупые, тучи – спит молния в туче косматой!»
 
 
И лишь четвертый, в углу притаившись неслышно,
Мраком сокрытый от глаз, словно Гермий, воров покровитель,
Молча внимал сей беседе, не зная, чью сторону выбрать…
 

То, что Гермий Психопомп на момент Титаномахии[3]3
  Битва богов с титанами. Закончилась победой богов и низвержением титанов в Тартар.


[Закрыть]
еще не родился, рапсода вряд ли бы смутило. Однако бродячего певца в зале не наблюдалось – кто б его пустил? – и совет Персеидов, увы, остался невоспетым.

– Гони прочь легкомыслие, брат. Глупо будить спящую собаку. До сих пор проклятие Пелопидов дремало, и я не уставал благодарить богов за милость. Но эти братоубийцы…

Не в силах усидеть на месте, Алкей рывком поднялся с троноса – и поспешил налечь на дубовый посох, с которым не расставался. Высохшая левая нога басилея – память о болезни, перенесенной в детстве – отказывалась держать массивное тело. С годами Алкей еще больше раздался в плечах и сделался грузен, отчего хромота усилилась. Гостей басилей Тиринфа встречал, загодя обосновавшись в кресле. Сидя он выглядел не просто сильным – могучим! – полностью оправдывая имя, данное при рождении. Но в мегароне собрались самые близкие родичи. Прятать изъян было не от кого. Отчаянно заваливаясь на бок, старший сын Персея в волнении ковылял по залу. Тень его, дергаясь, металась по стенам. Огненные блики плясали на лице и плечах. Блестки седины в волосах вспыхивали искрами – и гасли. Сейчас Алкей походил уже не на Владыку Аида, а на возбужденного Гефеста[4]4
  Гефест – бог огня и кузнечного ремесла. Был хромым на обе ноги. Владел кузницами на Олимпе, Лемносе, Тринакрии.


[Закрыть]
, у которого что-то не заладилось в его лемносской кузнице.

– Как вы не понимаете? Вы, оба?! Наши гости – гром с ясного неба! Проклятье спит – они разбудят его… Стоит их принять, очистить – и Арголида умоется кровью! Я не провидец, но я чую беду…

Под сандалиями Алкея хрустел песок, которым был посыпан пол.

– Оставь будущую кровь пифиям, брат. Эти напророчат…

Встал и микенский ванакт. Медленно, зная себе цену, огладил бороду. Статный, с фигурой борца, он казался едва ли не на голову выше старшего брата: хромота скрадывала рост Алкея. Львиная грива волос рассыпалась по плечам Электриона, в свете лампад отливая золотом. Трудно было бы найти момент, когда микенец больше соответствовал своему имени: «Сияющий».

– Давай начнем с начала. К нам явились беглецы. Родичи, юнцы; а главное, просители. Здесь хозяева мы – Персеиды. Очисти мы гостей, дай приют и пропитание – станут делать, что скажем. Куда им деваться? Два воинственных молодчика – подспорье в любом хозяйстве. Не забывай, это два лишних копья. А вот их отец, Пелопс…

Смех – хриплый рык льва – заклокотал в глотке Электриона.

– Пелопс дерзок не по годам. Он требует выдачи сыновей для суда. Если мы согласимся – проявим слабость. И вот тогда Арголида действительно умоется кровью. Ваш тесть, братья мои, давит слабых, как клопов. Персеиды уступили? – о, это добрый знак! Пелопс только и ждет возможности прибрать наши владения к рукам. Выдадим сыновей отцу – распахнем перед ним ворота.

«Ваш тесть» прозвучало так, словно дочерей Пелопса Проклятого выбрал Алкею и Сфенелу в жены не великий Персей, а лично Электрион, желая подчеркнуть свое превосходство над братьями. Сам же микенский ванакт в браке был вполне доволен дочерью Алкея – грудастая Анаксо нарожала ему тьму мальчишек, не меньше, чем водилось наследников у грозного Пелопса – и держал жену в кулаке, при случае напоминая, кто в доме главный. Человек проницательный, Электрион понимал, что супруги – вполне бойкие, как заметил Сфенел – успели насквозь проесть плешь его братьям, требуя принять родичей-беглецов со всем почетом. Проклятие – проклятием, а родная кровь вопиет. Мы их на коленях качали, задницу подтирали; ты не откажешь мальчикам, дорогой, ты их примешь и уважишь – иначе спи на холодном ложе, под рыдания любимой…

Всегда приятно, когда сварливая жена – не твоя.

– Хочешь войны, Алкей? Гони просителей, и получишь войну.

Едва отпылал погребальный костер Персея Горгоноубийцы – на два долгих года Ахайя и Аркадия, Арголида и Мессения, Лакония и Эпидавр, и даже Элида, исконная Пелопсова вотчина, замерли в ожидании. Из двух богоравных властителей – Персея и Пелопса – остался один. О страсти землелюбивого Пелопса к расширению владений знали все. Не он ли отобрал Олимпию у басилея Эпея? Не он ли пригласил в гости аркадийского басилея Стимфала – и разрубил гостя на куски? Персея, с которым боялись связываться не люди – боги, больше нет. Кто даст отпор захватчику в Арголиде? Электрион Персеид, ванакт микенский? Этот, конечно, встанет стеной. Жаль, сил у Микен маловато. Да и слава у ванакта не отцовская, сколько б Электрион ни пыжился. Кто еще? Ванакт Аргоса? Ха! Не смешите мои сандалии! Алкей Персеид, хромой правитель Тиринфа? Который все споры норовит решить миром? Что, нету больше никого? Жди гостей, Арголида! Однако Пелопс медлил. Лаконцы и мессенцы, аргивяне и аркадцы измаялись в ожидании – и вот, похоже, дождались.

Алкей вернулся к троносу; крякнув от натуги, сел. Электрион тоже опустился в кресло – раздумал стоять столбом перед братом, словно подданный.

– Скорее уж Пелопс разгневается, если мы откажем ему в выдаче сыновей. Или притворится, что разгневался. Отказ – прекрасный повод для войны. Опасаешься проявить слабость, брат? – Алкей улыбнулся: он попал в больное место Электриона. – Но разве это слабость – выполнить законное требование отца? Вернуть ему сыновей для суда? Как по мне, разумное решение.

– Ты считаешь разумным уступить? – вскипел Сфенел, чувствуя себя забытым. Поздний ребенок, моложе братьев на полтора десятка лет, он ревниво относился к любым попыткам ущемить его достоинство. Ущемления чаще всего были плодом воображения Сфенела, но это не останавливало младшего Персеида. – С готовностью исполнить прихоть Пелопса? Дать ему понять, что здесь он не встретит сопротивления?!

– Прихоть? На месте Пелопса я бы тоже потребовал выдачи убийц. Мне рассказали, что произошло в Писе. Атрей и Фиест, – впервые хромой сын Персея назвал гостей, нуждавшихся в очищении, по имени, – хладнокровные убийцы. Они явились к жертве на рассвете…

Алкей продолжал говорить, и казалось: стены зала плывут утренним туманом, открывая взглядам буковую рощу, где меж деревьев ступают двое юношей. Подолы их хитонов были мокрыми от росы – высокая трава местами доходила молодым людям до пояса. Туман скрадывал звуки, но когда юноши остановились, первое же слово, произнесенное вслух, прозвучало с отчетливостью медного кимвала.

«Ягненочек,» – вот это слово.

2

– Ягненочек, – сказал Атрей.

Фиест кивнул.

Малыш, спящий у ног братьев-Пелопидов, был невинней капли воды на листе. Вольно разбросав руки, он обратил лицо к просветлевшим небесам, приветствуя восход улыбкой. Что снилось юному Хрисиппу? Морфей, бог грез, хранит свои тайны от чужаков. Лишь птицы в дубраве заливались на все лады, приоткрывая миру краешек счастливых видений.

– Доброй ночи, братец, – сказал Атрей.

– Вечных сумерек, – добавил Фиест.

На рассвете эти слова звучали приговором. Может ли брат желать зла брату? Родная кровь – самой себе? «Может,» – вздохнул Уран-Небо, вспомнив серп, лишивший его мужества. «Может,» – содрогнулась Гея-Земля, вспомнив гигантов, ввергнутых в ее чрево после рождения. «Еще как может…» – шепнуло Время из черной бездны Тартара[5]5
  Крон, бог времени, отец старших олимпийских богов, был низвергнут Зевсом в Тартар.


[Закрыть]
. И эхом откликнулись, соглашаясь, мириады теней в Аиде. Хлебнув жертвенной крови, мертвецы вспоминали не грудь матери, ладонь отца или губы любимой – нож в братской руке вспоминали они.

– Ягненочек, – повторил Атрей.

Фиест оскалился волком.

Боги благословили Пелопса Проклятого обильным потомством. Гипподамия, супруга владыки, рожала без устали. Три дочери разлетелись по чужим гнездам, обеспечив отцу нужные союзы. Старшие сыновья искали счастья на стороне, приращивая исконные земли новыми городами. Младшие, Атрей с Фиестом, безотлучно находились в Писе, рядом с дряхлеющим родителем. Тронос, нагретый седалищем Пелопса, казалось, ждал одного из них со дня на день. В детстве эти двое дрались без устали, изобретая все более ужасные кары сопернику. Но стоило вмешаться кому-то из родичей – драчуны мигом объединялись против дерзкого, становясь плечом к плечу. Готовы сожрать друг дружку без соли, они ясно понимали, что лишь в союзе достигнут цели, а там – гори огнем, былой союз!

И вдруг – крепка, как бронза, старческая любовь! Ядовитей гадюки страсть лысых, чувства седых! Увидел Пелопс в роще нимфу Аксиоху, и утратил разум. Ответила нимфа взаимностью, вернув старику молодость. Родила ему сына – Хрисиппа, Золотого Жеребенка[6]6
  Хрисипп (?????????) – от ??????: «золото» и ?????: «лошадь».


[Закрыть]
. Все забыл Пелопс – стыд, честь, супругу, наследников. Хлебнув вина, кричал, что оставит венец последышу его чресел. А прочие – ищите, шлемоблещущие, других владений!

Кто герой, тот найдет.

Ничего не зная о заботах, родившихся вместе с ним, малыш Хрисипп рос здоровым и счастливым. Нимфа редко гостила во дворце – тень деревьев она предпочитала крышам домов. Дитя резвилось подле матери, играя на руках сатиров, засыпая на коленях дриад. Сейчас лишь безумец сумел бы представить Хрисиппа во дворце, с венцом на голове, отдающим приказы челяди. Но годы летят вихрем, и воображение безумца завтра способно обернуться правдой жизни.

– Давай, – сказал Атрей.

Фиест достал нож.

Нет, не смолкли птицы на ветвях. И лик Гелиоса не омрачился, надвинув тучу-шапку. Все осталось по-прежнему. Плясала в горах нимфа Аксиоха, вела хоровод с подругами. Убрел искать утех молоденький сатир, которому поручили следить за ребенком. И Зевс-Защитник не воздел громовой перун, желая воздать убийцам полной мерой.

– Чего ждешь? – спросил Атрей.

– Тебя, – ответил Фиест.

Хороший нож был у Фиеста. Длинный, тонкий, хищный. Этот нож, похожий на иглу, сын Пелопса купил на рынке у черномазого моряка, а тот утверждал, что привез клинок из далекого Баб-Или[7]7
  Баб-Или (Врата Бога) – Вавилон.


[Закрыть]
. Врал, наверное. Атрей с полгода завидовал брату, пока не обзавелся заморской редкостью – серпиком из Черной Земли, похожим на клюв филина.

– Вместе, – сказал Фиест, присев на корточки.

– Боишься?

– Опасаюсь. Я его убью, а ты вывернешься чистеньким.

– Кто мне поверит?

– Поверят. Ты дашь клятву в храме. Ведь дашь, правда?

– Я и так дам клятву. Думаешь, побоюсь?

– Так тебя боги накажут.

– Ладно. Будь по-твоему.

Атрей встал на колени.

– Сердце.

– Горло.

– Договорились.

– Тело бросим в колодец?

– Да.

Игла вонзилась в грудь малыша, легко скользнув меж ребрами. Клюв разорвал жертве глотку. Это было в характере братьев. Фиест полагал себя человеком тонким, можно сказать, изысканным, и лишней крови не любил. Будь его воля, он сражал бы врагов цветком лилии. Атрей же считал, что настоящий мужчина ест мясо сырым, а вопль насилуемой девственницы слаще вздохов любовницы. Впрочем, Золотому Жеребенку не было дела до разницы во взглядах Пелопидов. Он ушел во тьму Аида счастливым – из сна в сон.

Далеко в горах закричала нимфа Аксиоха.

Матери нутром чуют.

3

– Так прямо и зарезали? – Сфенел скорчил недоверчивую гримасу. Игра теней превратила лицо младшего Персеида в глиняную маску. Такую мог бы слепить ваятель, пьяный до изумления. – А на базаре врали, что ублюдка задушили. Войлоком.

– С каких пор басилей Тиринфа доверяет сплетням? – Электрион прищурился, словно сидел не в сумрачном мегароне, а на холме в знойный полдень. Слова брата про ублюдка пришлись ему не по сердцу. Микенский ванакт и сам имел внебрачного сына – правда, не от нимфы, а от фригийской рабыни – которого признал и держал во дворце, как законного. – Что стряслось в Писе, ведомо лишь богам. Хочешь, отправлю посольство к Дельфы? Закажем оракул…

– Оракул? – возмутился Сфенел. – Это ж два-три месяца…

– Вот-вот. А время не ждет.

– Пелопс в гневе: он потерял сына. Любимого сына. Глупо подбрасывать дрова в костер его ярости. Выдадим ему убийц – и пусть судит их сам. Это его сыновья и его право. Никто не станет пенять нам, что мы отказали в приюте братоубийцам.

– Никто не станет пенять Тиринфу! Но распоследняя потаскушка упрекнет Микены! И будет права – закон гостеприимства свят. Я уже принял гостей в своем доме.

– Ты поторопился, брат.

– Они ели мой хлеб! Пили мое вино!

– И спали с твоими рабынями. Да-да, я понимаю. Но теперь, когда явился гонец от Пелопса, ты можешь спокойно выдать их отцу, не потеряв лица. Один уважаемый правитель внял просьбе другого уважаемого…

– Просьбе?! Слышал бы ты эту «просьбу»!

– Гнев отца, утратившего сына, простителен. Кроме того, ты не хуже меня знаешь Пелопса. Даже смерть Хрисиппа он не преминет использовать в своих целях. Пелопс спит и видит наш отказ, как повод для войны.

– Ты предлагаешь мне уступить наглецу?!

– Я предлагаю слушать разум, а не сердце.

– Пелопс уважает только силу. Будь жив наш отец…

«О да, – вздохнул Алкей. – Тут ты прав, брат…» Он поднял взгляд. В дрожащем свете лампад фреска, расположенная над входом в мегарон, была едва различима. Но Алкей помнил ее до мельчайших деталей. Отсюда, с троноса, он видел роспись ежедневно. На фреске ярилось багровое пламя, и из огня к темным небесам возносились двое, сотканные из звездного света – Персей и Андромеда. Будь Персей жив, не было бы никакого семейного совета. Отец принял бы решение сам, никого не спросясь, и даже боги не осмелились бы перечить Убийце Горгоны.

«Ах, отец, почему я не умею – так?»

– …отец бы не колебался ни мгновения! – Электрион вскочил. Величественным жестом он указал на фреску, вторя мыслям старшего брата. – Персей не шел на уступки и не прощал оскорблений. Мы, Персеиды, опозорим его имя, если поступим иначе!

– Хорошо сказано, – поддержал Сфенел. – Боги слышат тебя, брат. Пелопс должен узнать: в Арголиде его слово – прах. Мы не выдадим ему беглецов. Если над Пелопсом тяготеет проклятье, это проклятье – мы, Персеиды. Война? – он получит войну.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

сообщить о нарушении