Геннадий Седов.

Юсупов и Распутин



скачать книгу бесплатно

© Седов Г.

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Книга первая

1.

Ребенок появился на свет стылым мартовским рассветом 1887 года в дальних покоях дворца на Мойке, выходивших в парк и конюшенный флигель. Роженица, княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, танцевала накануне в Зимнем, чувствовала себя прекрасно, полистала в спальне, перед тем как погасить ночник, свежий парижский журнал. Схватки начались в середине ночи. Дежурившие в соседней комнате горничные, услышав стоны за дверью, разбудили князя, тот вызвал по аппарату семейного доктора Коровина, прибывшего четверть часа спустя в сопровождении трех акушерок, – в окнах дворца засветились огни, забегала прислуга, сидевшему закутавшись в бухарский архалук в кабинете князю сообщали регулярно о положении дел, к пяти утра доктор Коровин принял и передал старшей акушерке хилое, в слизи и крови, тельце новорожденного, слабо пискнувшее в ответ на постукивание по спинке.

– Мальчик, ваше сиятельство! – просунул голову в кабинет дворецкий.

Нервно куривший сигару князь поспешил, запахивая полы халата, в покои жены.

Настроение в доме было подавленным: созванный в экстренном порядке консилиум врачей склонялся к выводу, что четвертый по счету младенец мужеского пола (двое умерли в младенчестве) не жилец: сроку жизни ему от силы день-другой.

Новорожденный, однако, посрамив медицинских светил, выжил, крестили его в домашней церкви в присутствии многочисленной родни, включая прибывших из Парижа прабабки по матери графини де Шово и ее сына, князя Николая Юсупова, перестаравшийся поп едва не утопил квелое чадо, окуная его в купели. Когда спеленатого кроху в кружевном чепце показали пятилетнему брату Коленьке, тот закричал в негодовании:

– Выкиньте его в окно!

За переболевшим всеми известными болезнями малышом, нареченным Феликсом, наблюдало несколько врачей, больше других нравился ему доктор Коровин, которого он звал за фамилию «дядя Му». Утром, в постели, едва заслышав его шаги, приветственно мычал, тот в ответ мычал тоже. Присевши в изголовье, доктор вынимал из саквояжа крахмальную салфетку, клал ему на грудь, наклонялся, обдавая приятным запахом волос, внимательно слушал.

– Показали язык!

Кривляясь, он исполнял просьбу.

– В здоровом теле здоровый дух, – произносил доктор любимую поговорку. Прятал салфетку в саквояж, делал смешливо рога:

– Му-уу!

– Мууу-ууу! – весело ответствовал он…

Княгиня, будучи на сносях, ожидала девочку, детское приданое сшили розовым, до пяти лет младшенького одевали по-девчоночьи – в нежные цвета, дарили куклы, ему это нравилось…

– Девчонка, девчонка! – кричали соседские мальчишки при виде гулявшего с бонной на набережной с прижатой к груди любимой куклой смазливого княжонка.

– Дураки, – оборачивался он. – Я вас всех красивей. А вы на чучел похожи.

Он в самом деле был хорошенький: нежные черты лица, вьющиеся волосы до плеч, глаза небесной голубизны под пушистыми ресницами.

Первой его нянькой была немка, растившая до этого брата Коленьку, следом за ней старая матушкина гувернантка мадемуазель Версилова.

Учиться он ленился. Зевал, смотрел в окно. Написал однажды, не слушая, что говорит учитель русского языка, письмо маменьке: «Ты, пожалуйста, не забудь мне привезти пони, ведь ты мне обещала, не правда ли? Я хотел бы, чтобы мой пони был таким: 1. Чтобы он был грациозным. 2. Чтобы он был коричневым. 3. Чтобы у него была грива черная и хвост. 4. Чтобы на четырех ногах были белые внизу пятна. Феликс».

Чтобы как-то подхлестнуть воспитанника, м-ль Версилова приглашала соучеников. Он продолжал на уроках зевать, задания учителей выполнял спустя рукава и, по словам беззаветно любившей его старой няньки, заразил дурным примером товарищей. В семь лет неплохо рисовал, пробовал писать стихи.

Идеалом маленького Феликса была матушка. Сама доброта, изящество, вкус. Умна, отзывчива, благородна. «Будьте скромны, – повторяла она ему и старшему брату. – Чем больше вам дано, тем более вы должны другим. Если в чем-то выше других, упаси вас Бог показать им это!»

Матушкины покои с окнами в сад на втором этаже, излучавшие, казалось бы, тепло ее души, были самыми его любимыми. Застать ее чаще всего можно было в малой гостиной под хрустальной люстрой или в соседней спальне. Он любил сидеть рядом, когда она наряжалась, выезжая в гости или на балы, примеряла с помощью горничных наряды и шляпки, перебирала с задумчивым видом на туалетном столике броши, перстни, ожерелья.

В парадной гостиной висел ее портрет. Художник написал ее, рано поседевшую, но оттого еще более прекрасную, в платье из серебристого газа с короткими рукавами «фонариком» и перекинутым через обнаженное плечо жемчужным ожерельем. Каким изумительным, кротко-волшебным было ее лицо, задумчивая нежность во взгляде! Когда в гостиной никого не было, он взбирался на кресло и целовал матушку в пышно сбитые напудренные волосы.

В отношениях с отцом теплоты не было. Ни у него, ни у Николеньки. Батюшка был добр, но в меру. Был занят по службе, надолго уезжал из дому. О жизни сыновей знал понаслышке, ни ему, ни брату не приходило в голову прибежать к нему в слезах, как к матушке в спальню, прижаться к груди, излить душу.

Семейные предания сохранили подробности знакомства родителей, их не укладывавшийся в привычные рамки союз. Отец матушки, князь Николай Юсупов, личность неординарная, с характером вельможи екатерининских времен, после болезни старшей дочери упорно торопил с замужеством любимицу Зинушку, уже тогда считавшуюся первой петербургской красавицей. Вся в отца, с независимым характером, давшая себе слово выйти только по любви, княжна отказывала одному за другим соискателям. Шло время, отец нервничал, явился очередной жених, наследник болгарского престола принц Баттенберг, сопровождал его скромный офицер из дворцовой свиты, в обязанность которого входило представить гостя и откланяться. Сопровождающий, однако, медлил, не сводил пылкого взгляда с разливавшей у стола чай очаровательной княжны, она коротко на него глянула – запели в небесах серебряные трубы, в отворенное окно влетел запыхавшийся Амур с натянутым луком, выпустил одну за другой стрелы – сердца молодых людей затрепетали, вспыхнули огнем: «он!»… «она!». Это была не ведавшая сомнений, не признававшая преград любовь с первого взгляда. Явившийся на другой день с визитом молодой офицер, назвавшийся графом Сумароковым-Эльстоном, бросился, едва она вошла в гостиную, на колени, сказал, что любит ее и просит соединить с ним судьбу. «Встаньте, граф, – сказала она, пылая лицом, – я согласна». Изумленный решением дочери князь, видевший ее уже царицей Болгарии, перечить желанию любимицы, однако, не стал, дал скрепя сердце согласие на брак…

Фамильная усадьба с обширным двором, доставшаяся в наследство матушке, день-деньской кишела людьми. Многочисленной прислугой, приехавшими погостить родственниками, приживалами, странниками, любителями попотчеваться задарма от княжеских щедрот – на всех хватало вина, горячих кушаний, посуды, столового серебра. Стол, по обыкновению, держали открытым: сколько едоков соберется к обеду, в точности не знали. Многие питавшиеся по нужде то в одном, то в другом достаточном доме, являлись к трапезе целыми семьями. Одна богатая старуха-домовладелица (он мысленно называл ее гусыней) ела принципиально только в гостях. Приезжала с опозданием, находила свободное кресло, хищно принюхивалась к кушаньям, говорила, косясь на соседей: «Волки сыты, теперь поем спокойно».

Милый родительский дом! Анфилады бесчисленных комнат, лестницы, переходы, таинственные закоулки, в которых хорошо и одновременно страшно прятаться во время игры в прятки. Настоящей пещерой Лейхтвейса был глубокий подвал с толстенными стенами, не боявшийся пожаров и наводнений. За глухими дверьми – сумеречные комнаты с запыленной мебелью, винные погреба, кладовые, заваленные коробками столового серебра и сервизов для званых вечеров, тщательно упакованные скульптуры и полотна, которым не нашлось места в галереях и залах дома. Бродя под гулкими сводами, он воображал себя Рыцарем печального образа из недавно прочитанного романа. В темницу его заманил и оставил на голодную смерть отвратительный и злобный соперник Самсон Карраско, а вызволит, конечно же, верный оруженосец Санчо Панса.

В бельэтаже, где помещались отцовские апартаменты, ему нравилась смежная с кабинетом «мавританская зала» выходившая в сад, в которой можно было помечтать в одиночестве. Мозаика в ней была точной копией стен одной из зал Альгамбры. Посреди бил фонтан, вокруг него мраморные колонны, вдоль стен обтянутые персидским штофом диваны – мир сказок тысячи и одной ночи! Когда отца не было дома, он устраивал тут живые картины. Созывал слуг, сам наряжался султаном – нацеплял матушкины украшения, усаживался на диван, воображал себя кровавым сатрапом, а слуг – рабами. Придумал однажды сцену наказания провинившегося невольника, роль которого исполнял лакей-араб Али. Приказал тому пасть ниц и просить пощады. Едва замахнулся кинжалом, отворилась дверь, вошел отец, закричал свирепо: «Все вон отсюда!» Вход в «мавританскую» залу с тех пор был для него закрыт.


Раз в неделю в доме появлялся модный петербургский учитель танцев мсье Троицкий. Томный, жеманный, напомаженный, в костюме безупречной кройки, лаковых туфлях, белых перчатках. Вел их с братом в гостиную, выходил, слегка подпрыгивая, на середину, взглядывал выразительно на даму-аккомпаниаторшу за роялем, делал с первыми тактами музыки изящное вальсовое па.

Постоянной его партнершей на танцевальных уроках была дочка министра юстиции, милая Шурочка Муравьева кротко терпевшая его неуклюжесть, не сердившаяся, когда он то и дело наступал ей на ноги. Научившись неплохо танцевать, он ездил в сопровождении лакея Ивана в дом государственного секретаря Танеева, где устраивались по субботам для детей танцевальные вечера и где ему постоянно навязывали в партнерши старшую Танееву, Анну – рослую, с круглым лоснящимся лицом девицу, напрочь лишенную обаяния. Танцуя с ней, пересекаясь в танце с Шурочкой, проносившейся мимо в паре с юнкером в темно-синей форме, они весело, заговорщически перемигивались.

Приятелями его, товарищами по играм были гостившие у них каждую зиму дети родной тети Лазаревой – Миша, Володя и Ира – и две двоюродные сестры Сумароковы-Эльстон – Катя и Зина. Присоединялись к ним временами мальчики и девочки из семей сослуживцев отца и матушкиных светских знакомых. Мужская половина вся наперечет была влюблена в белокурую Катеньку, обсуждала секреты ее обаяния, ревновала втайне друг к другу.

Заводилой компании был младший Лазарев – Володя. Губастый, с живым лицом и носом-картошкой, делавшим его похожим на клоуна. Каких только шалостей, чудачеств они не откаблучивали, следуя его фантазиям! Однажды вечером, когда отца с матерью не было дома, Володя предложил прогуляться вдвоем в город, переодевшись дамами. Сказано – сделано! Нашли в матушкиных шкафах все необходимое, разбудили ее парикмахера, потребовали парики – якобы для маскарада. Нарядились, нарумянились, нацепили украшения, закутались в бархатные шубы не по росту, вышли в город.

Над каналом клубился стылый туман, тонули во мгле фонари, темной громадой высился неподалеку купол Исаакия.

Ступали, пугливо озираясь, по мерзлому насту, вышли на тускло освещенный Невский.

Как обычно бывало в поздние часы, тут бродили в поисках клиентов «ночные бабочки», останавливались у обочин проезжавшие сани с охотниками продажных удовольствий.

Их тотчас заметили, посыпались сомнительные предложения. Чтобы отделаться от назойливых кавалеров, они отвечали наперебой:

– Nous sommes occupies! («Мы заняты!» – фр.)

Те, однако, продолжали их преследовать, отстали только, когда они, добежав до гостиницы Демута на Большой Конюшенной, влетели мимо отворившего им с поклоном дверь швейцара в ресторан «Медведь». Пройдя в зал и севши не снимая шуб за столик, они заказали ужин.

Было ужасно жарко, чесалось под мышками. Со всех сторон на них смотрели с любопытством, сидевшая за дальним столиком компания офицеров прислала записку – поужинать совместно в кабинете.

Обслуживавший их лакей в малиновой рубахе навыпуск и сапогах извлек из ведерка со льдом замороженную бутылку, откупорил, разлил по бокалам.

– Желаем-с приятного вечера!

Чокнувшись, они хлебнули кольнувший нежно язык пузырившийся напиток.

Вкусно!

Допили до дна. Было необыкновенно весело, хотелось дурачиться. Сняв с себя жемчужные бусы, он бросил их, размахнувшись, кому-то на голову за соседним столом. Лопнувшие бусы рассыпались, не долетев, по полу. Соскочив с кресел, они ползали на карачках, собирая жемчужные горошины, лакей пробовал им помочь, в зале стоял гомерический хохот.

Собравши кое-как жемчуг, они заторопились к выходу – путь им преградил дородный метрдотель с усами:

– Минуту! Счет извольте оплатить!

Денег у них не было, пришлось идти объясняться к директору. Тот, выслушав, посмеялся их выдумке, дал денег на извозчика – приключение, казалось бы, окончилось благополучно.

Увы! Утром батюшке в кабинет прислали с нарочным остатки жемчуга в пакете и кругленький ресторанный счет. Они с Володей были вызваны на семейное разбирательство. Последовало наказание: прогулки и встречи с друзьями отменены, десять дней не покидать пределов дома. Спустя короткое время тетка Лазарева уехала с детьми домой – в Симферополь, несколько лет они с Мишей, Володей и Ирой не виделись.


«Откуда все взялось на свете? – думалось ему. – Деревья, трава, море?»

Спрашивал взрослых, те отвечали: от Бога, от незримой силы на небесах. А он сам? Вообще все люди? «Со временем поймешь, – следовал уклончивый ответ, – не торопись». Приставал к Ивану, тот мямлил:

– Ну, это самое. Берутся, значит.

– Откуда берутся?

– Вестимо. От Бога. От кого ж еще?

– И дети от Бога?

– Само собой. От него, барин.

– А женятся для чего?

– Вам, барин, в классную идти пора, – смотрел на напольные часы Иван. – Англичанин, должно быть, уже дожидается.

Летом они отдыхали семьей на французском курорте Контрексевиль, где матушка принимала лечебные ванны. Вечером, после ужина, он пошел прогуляться. Обогнул курзал, питьевые галереи. Шагая по парковой аллее, увидел в проеме увитой плющом беседки, как курчавый смуглолицый парень прижимает к себе хорошенькую девицу. По лицам их было видно, что оба получают от этого большое удовольствие.

Непонятное чувство овладело им. Перешагнув неширокий ручей, он подошел поближе.

Парочка, не замечая ничего вокруг, страстно целовалась, девица хихикала, в расстегнутом вороте ее платья вызывающе белела грудь.

Он долго не мог уснуть, ворочался в постели. Перед глазами стояла сцена в беседке. Ходил целый день сам не свой. Дождавшись вечера, помчался в парк – беседка была пуста. Шел в задумчивости назад, увидел у павильона курящего папиросу давешнего курчавого парня, направился в его сторону. Искал по дороге слова, брякнул в результате:

– У вас опять свидание? Ждете свою даму?

Парень расхохотался:

– Жду. Ты как проведал?

Пришлось признаться в невольном соглядатайстве.

– А ты забавный. Откуда сам?

Узнав, что из России, что княжеский сын и что не видел нагих женщин, парень, оказавшийся аргентинцем, пригласил прийти к нему в номер, чтобы присутствовать на очередном его рандеву с девицей.

– Простите, но это удобно? – не поверил он своим ушам.

– Удобно, мой юный друг, – хлопнул тот его по плечу. – Мы не из княжеского рода, у нас с этим делом просто.

Он не находил себе места: как быть? Острое желание увидеть воочию то, что они разглядывали с Володей за закрытыми дверями на скабрезных открытках, купленных у развязного малого в галерее Пассажа, превозмогало страх.

«Была не была!»

Дома все устроилось как нельзя лучше: матушка, притомившись, легла рано, брат где-то пропадал, отец ушел играть в карты с приятелями.

Гостиница, где жил смуглолицый аргентинец, была в двух шагах, тот дожидался его на ступенях.

– Ага, пошли!

Потрясение, испытанное им в этот вечер, оставило в нем след на всю жизнь! Видел нечто подобное, проходя однажды по манежу: каурый жеребец, которого вели подковать на кузню, вырвался, взбрыкнувшись, из поводьев, вспрыгнул, задрав копыта, на круп стоявшей в стойле кобылицы и стал толкать ей с громовым храпом под хвост гигантскую балясину с наконечником.

У людей было то же самое! За час с небольшим в номере аргентинца для него навсегда спала завеса со взрослых тайн, обнаружилось ужасное, постыдное в отношениях друг с другом мужчин и женщин. Неужели, думалось, именно так выглядят в интимные минуты знакомые господа и дамы? Матушка? Отец?

Поделился пережитым с братом, тот пожал плечами:

– А ты думал, детей аисты приносят? В клювиках?


Засиживаться на одном месте не в его характере – тянет в новые места, к новым знакомствам. Ждал в нетерпении, радовался каждой очередной поездке. Зимой отправлялись по раз и навсегда заведенному правилу в Москву и Царское Село, летом – в подмосковное Архангельское, осенью – на охотничий сезон в Ракитном, в конце октября – Крым, дворец в Симеизе. Отец брал их с матушкой и братом, посещая принадлежащие семье сахарные, мясные и кирпичные заводы, антрацитовые рудники, разбросанные по всей России концессии, ехать до которых надо было много дней. Одна из них, на Кавказе, у берегов Каспийского моря, тянувшаяся на двести верст, особенно его поразила: местность, где добывали из-под земли нефть.

Переезжая в коляске от промысла к промыслу по хлюпающей жиже, среди леса нефтяных вышек, замасленных цистерн, черных, похожих на чертей рабочих кланявшихся хозяину, глядя, как возивший их кучер смазывает пахучей маслянистой жидкостью колеса брички, представил неожиданно гуляющего тут в лаковых туфлях и белых перчатках учителя танцев мсье Троицкого, стал давиться от смеха.

– Ты чего? – воззрился на него недовольно отец. – Головку напекло?

Путешествовали они с комфортом: в собственном вагоне, который прицепляли всякий раз к поезду – дом на колесах! Тамбур в летние месяцы превращали в веранду, уставляли птичьими клетками – птичий гомон заглушал в дороге монотонный перестук колес. Посреди вагона был просторный салон-столовая с обшитыми кожей панелями и мягкими креслами, рядом спальня родителей, ванная, их с братом купе. За разделявшей коридор перегородкой – купе для сопровождавших их друзей, которых всегда было предостаточно, в конце вагона – кухня, помещение для прислуги. Чего еще желать: смотри в окно на поминутно меняющиеся пейзажи, читай, предавайся мечтам!

Особым, не сравнимым ни с чем праздником были осенние поездки в Крым. Они с братом считали оставшиеся до отъезда дни, лезли, войдя в вагон, на полку, ждали, прильнув к окнам, когда застывший с каменным лицом под вокзальным колоколом седоусый начальник станции дернет за канат, лязгнет чем-то железным под полом, прогудит впереди луженой глоткой «У-уу!» паровоз, и они покатят – быстрей, быстрей! – на чудесный солнечный юг.

Сходили с поезда в Симферополе, гостили несколько дней в доме крымского губернатора дяди Лазарева. Прощались с родней, грузились в ландо – тронулись, с богом! – вереница бричек со слугами выезжала следом за хозяйским экипажем на немощеную, ухабистую дорогу.

Пыльный прах из-под скрипящих колес, пахнущий полынью встречный ветерок с гор. Вокруг потрясающие пейзажи: ковыльная степь до горизонта, мерцающее море с парусами рыбацких шхун, развалины древних крепостей и городищ. Все в забаву: выпорхнувшая из сухих зарослей стая дроф, клюющий носом отец в чесучовой паре и соломенной шляпе, татарские селения по пути – беленые известью плоские крыши домов, устремленные в небо минареты мечетей, глядящие из-за глинобитных заборов женщины в шароварах и ярких жакетках. Привал, перемена лошадей, выбор места для обеда на природе.

– Трогай! – командует вознице выспавшийся, повеселевший отец.

Едва добрались до усадьбы в Кореизе, разложили вещи, привели себя в порядок – соседи! Первым, как водится, живший в восьми верстах, притащившийся по упрямству пешком старый фельдмаршал Милютин, за ним бабушкина приятельница баронесса Пилар, которой она любила помыкать, безобразная как сто чертей, в волосатых бородавках. Следом, как всегда подшофе, пьяница и буян князь Лев Голицын. Въехал во двор на таратайке с несколькими ящиками шампанского собственного производства, пробасил иерихонской трубой:

– Гостюшки дорогие, с прибытием!

Здоровается наспех, кличет слуг – разгружать ящики.

Матушка Голицына боялась до ужаса. Однажды сутки просидела взаперти, когда разбушевавшийся князь напоил до положения риз всю прислугу, свалился мертвецки на диван, проспал до вечера и не без труда был спроважен восвояси.

…Часу не прошло – усадьба заполнена приезжими. Граф Сергей Орлов-Давыдов, которого бабушка зовет «большое дитя». С моноклем в глазу, белых гетрах, обильно надушен «Шипром» и, тем не менее, разит козлом. Либералка и умница графиня Панина, жившая неподалеку во дворце, походившем на старинный замок, – бывая у нее, он видел в гостиной Льва Толстого и Чехова. Прибывают родственники – с детьми, многочисленной челядью. Они с братом встречают у ворот двоюродных братьев и сестер. Смех, объятья, поцелуи. Молодые люди и барышни торопятся в расположенные в парке гостевые домики – переодеться. И – к морю! Наперегонки! С корзинками, полными винограда и фруктов. На другой день, сговорившись, едут верхом по окрестностям на низкорослых татарских лошадках, ближе к вечеру – экипажами в Ялту. Гуляют по набережной, идут полакомиться пирожными во французской кондитерской «Флорен». На обратном пути – глядь! – покачивается на волнах у пристани паровая императорская яхта «Штандарт»: государь с семьей прибыл на отдых, жди наплыва великосветских владельцев крымских имений и дворцов, пышных празднеств, приемов, танцевальных балов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5