Геннадий Седов.

Плач по Александру



скачать книгу бесплатно

Судьи окружили Харитонюка, требовали пожать руку сопернику. Харитонюк упирался как бык, размахивал кулачищами, тряс индейской гривой. Пожал в конце-концов Костину руку отвернувшись. Одолжение, видите ли, сделал, сука!

Они ожидали: Костя ему задаст! Покажет, где раки зимуют! Бросит на первой минуте своим коронным двойным. Поплачется Харитонюк! А получилось… Они боролись, боролись, пять схваток проборолись без результата, а на шестой Харитонюк припечатал Костю лопатками к ковру.

Наступил конец света! Прекрасный Костя лежал на ковре, а зверь-Харитонюк навалившись пузом лежал на Косте. Арбитр пытался его стащить, тянул за трико, свистел в свисток – бесполезно!

С галерки крикнули:

– Подсечка! Запрещенный прием!

Они стали орать как бешеные. Забрались с ногами на скамейки, топали ногами.

Судье все же удалось оторвать Харитонюка от Кости. Костя, поднявшись, отряхнулся, поднял руку призывая публику к спокойствию. С прекрасной улыбкой на лице показал в сторону боковых судей. Мы поняли: не теряет надежды.

От судейского столика на ковер бежал главный арбитр. С ума можно было сойти пока он перелазил через барьер!

– Ввиду неправильного приема, – объявил, – бросок не засчитывается. Результат встречи признается ничейным…

Выходило, Костя не побежден! Но и страшила Харитонюк, выходило, не побежден тоже. Катавасия какая-то получалась.

Я спросил у старика: что будет дальше? Он пожал плечами. Будет, наверное, сказал, еще один матч-реванш.


А потом они убили Пашу.

Почему так бывает в жизни? Ждешь чего-то, думаешь о хорошем. А получается шиворот-навыворот и радости никакой не остается.

Так и с цирком этим. Тоже ждали как не знаю что, надеялись, а они взяли и убили Пашу Академика из-за того только, что их дрессированные хищники хотели жрать.

Утром по дороге в школу он увидел на знакомом месте афишу. Подумал: может что-нибудь новое про матч-реванш? Подошел, прочел: «Дирекция передвижного цирка покупает по сходной цене на кормежку хищникам старых или неопасно больных животных».

Они в школе еще смеялись, игру придумали: хищники поедают старых животных. Гонялись на переменах за девчонками, кусали с понтом за разные места. Смеху было. А вышло: над Пашей смеялись.

Работал в школе завхозом тип по кличке «Змей Горыныч». Пашка был его инвентарем. Завхоз и подбил дирекцию: продать верблюда в цирк на съедение, а на денежки устроить в школе утренник с приглашенными артистами.

Затею держали в секрете, о ней они узнали от Семена. Тот всегда был в курсе всего, что затевало начальство. Братва на него насела: как же так? Пашку нашего!

– 3акон Дарвина, – разводил руками Семен. – Выживают сильнейшие.

Его бы на съедение к хищникам вместе со Змей Горынычем и Дарвиным, посмотрели бы на них!

А он не знал, что бы сделал, лишь бы Пашку спасти. Сколько лет был с ними. Из рук ел, кататься разрешал на горбу, команды понимал: «вставай!», «ложись!». Воду летом возил на ботанический участок, дрова и угли зимой, на хлопок каждый год возил в подшефный колхоз.

Все привыкли: выглянешь в окно, у забора Пашка жвачку жует. Заболел однажды, на губе нарывы повыскакивали. Они ему молодую колючку таскали с пустыря, чтоб не умер от голода, а он даже ее не мог есть. Думали, отдаст концы, но Пашка поправился. Неужели такого верблюда надо было убивать из-за проклятых денег?

Надежда все же оставалась. Может, успокаивали друг друга, Семен что-нибудь напутал? Не так понял? Но такого с ним не бывало. Через пару дней за Пашкой пришли. Шел урок географии, Анна Матвеевна рассказывала про озера Баскунчак и Эльтон, вот-вот должен был прозвенеть звонок на большую перемену. Он смотрел на сидевшую в соседнем ряду Люську Шубб, она терла пальцем замерзшее окно, всматривалась во что-то во дворе. Посмотрел приподнявшись поверх ее головы – перехватило дыхание! Змей Горыныч и еще какой-то человек выводили через ворота Пашу Академика.

Схватил за плечо сидевшего рядом Борьку, показал в окно: смотри! Но Борька сам уже видел. Весь класс видел, как гнали через ворота Пашку.

– Теперь вы сами видите, – говорила географичка, – что таких озер, как Эльтон и Баскунчак больше нигде не встретишь кроме нашей Прикаспийской низменности…

Заливался звонок в коридоре – они сидели как пришибленные за партами. Все думали о Пашке.


– Прекрасно, прекрасно! – говорил знакомый напудренный администратор с лицом киноартиста Кторова. – Милости прошу! Ты, значит, Валентин, а это твой друг? Ага, Борис. Великолепно! Итак, Борис и Валентин. Садитесь, друзья! Ты, Борис, вот сюда, а ты, Валя, на табуреточку, пожалуйста. Чудесно, я вас слушаю…

– Понимаете, – сказал он.

– Прекрасно понимаю! – воскликнул администратор. – Понимаю и горячо одобряю! Вы – юные друзья цирка, так? Берете над нами шефство. Угадал?.. Если не секрет, – засмеялся, – кто вас сюда пустил? Ну, хорошо, давайте о деле…

– Понимаете, – сказал он. – Нам не нужен цирковой утренник.

– Ага, – подтвердил Борис. – Мы уже все видели.

– Вы нам верните, пожалуйста, верблюда, – добавил он. – Пашу Академика.

– Академика… – задумчиво повторил администратор поднимаясь со стула. – Я, ребята, признаться. Не совсем… Пожалуйста, Валя, ясней, если можно.

– Он у вас на заднем дворе стоит привязанный, – опередил его Борис. – Его нахалкой увели, это общественный верблюд, не завхоза! Спросите, кого хотите!

– Друзья мои, друзья мои! – простонал администратор. – Давайте по порядку. Изложи, пожалуйста, ты, Валя…

Он подробно изложил. Кто такой Паша, сколько лет живет в школе, какие выполняет обязанности.

Администратор слушал не перебивая, поник печально головой.

– Какая досада, что вы не обратились ко мне раньше, славные вы мои, – развел руками. – До заключения договора. Вот, смотрите! – выхватил из ящика стола исписанный лист. – Обязательства сторон с подписями. Согласно ему школа уступает нам верблюда, а цирк дает школе бесплатный утренник. Предложение, кстати, поступило не от нас, а от школьной дирекции, мы лишь пошли вам навстречу. Помните замечательную поговорку: не давши слово крепись, а давши держись?

Он проводил их с с Борькой до двери и обоим крепко пожал руки.


К старику он пошел один. Тот был нездоров, лежал в билетной будке на топчане, кашлял в кулак.

– Валя, – сказал, – как хорошо, что ты зашел. А я вот, видишь, лежу. Неможется, простыл. А, в общем, пустяки, пройдет. На душе неважно, малыш. Хочешь чаю? Мне только что принесли. И сахарок есть, открой, пожалуйста, тумбочку… Жизнь, вроде бы, налаживается, дружок. С хлебом полегчало, сахар едим. А у вас в Бухаре вовсе рай: дыни зимой, виноград, урюк… Ты, кажется, не в настроении? – глянул внимательно. – Что-нибудь в школе?

Он ему все выложил. Историю с Пашей.

– Что-то надо делать! – заторопился, выслушав, старик. – Понимаешь, – натягивал кирзовые сапоги, – он не злодей, администратор. Он просто знает, что укротителю зверей Тамбовскому каждый день надо кормить зверей. Колючку, к сожалению, тигры не едят… Ладно, идем, – толкнул фанерную дверцу будки. – Есть человек, который, возможно, сумеет нам помочь…

Опять они пробирались натыкаясь в потемкам на ящики и какие-то предметы по брезентовым закоулкам циркового городка. Где-то рядом играла музыка, в цирке началось вечернее представление. Лабиринт закончился, они очутились в знакомом дворике с сухой тутовиной, и он неожиданно увидал Пашку. Верблюд лежал привязанный веревкой к деревянной ограде, смотрел на луну.

– Вон он, смотрите… – прошептал.

– Идем, идем! – торопил его старик. – У нас мало времени.

Они остановились перед фанерным сарайчиком со светящимся окном, Иосиф Борисович постучал, толкнул не дождавшись дверцу.

– Входи, – пригласил.

Он шагнул через порог, обмер…

Загораживая спиной тесное пространство сарайчика передо ним стоял не похожий на себя Харитонюк с голым черепом, держал индейские волосы в руке.

– Знакомься, Харитоша, – старик держал его за плечи. – Валя. Старый мой приятель. Переплыли когда-то вместе Каспийское море. Помоги нам, пожалуйста, дружок!

Старик стал рассказывать Харитонюку про Пашу Академика, тот слушал вертя на пальце косматую шевелюру, улыбался зубастой улыбкой, стал неожиданно смеяться тоненьким голоском:

– Пацан ты, пацан! – тормошил его каменными ручищами. – Мировой вы народец! Кошек мучаете, верблюдов жалеете…

– Поговорить бы тебе с администратором, Харитоша, – сказал старик. – Ты человек авторитетный, тебя в цирке уважают.

– Ох, не вовремя ты, дуся… – Харитонюк натягивал на череп индейские волосы, мурлыкал, глядясь в зеркало, строил на лице знакомые страшные рожи. – Не вовремя… – Достал с тумбочки черный карандаш, провел между бровей жирную черту, произнес не оборачиваясь:

– Выйди-ка наружу, хлопчик…

За фанерной стеной ему было слышно каждое их слово.

Х а р и т о н ю к: «Дуся, откроем ему ворота. Пусть забирают своего одра».

С т а р и к: «Ты советуешь украсть верблюда, Харитоша? Я тебя правильно понял?»

X а р и т о н юк: «Да кому он нужен! Зубы тиграм только ломать… Пусть забирают, раз такое дело. Возьмем грех на душу. Потом что-нибудь придумаем».

С т а р и к: «Харитоша, спасибо, родной! Я сам об этом подумал, да как-то, знаешь»…

Х а р и т о н ю к: «И чудненько, договорились. Ты не волнуйся, я сам это дело улажу. Извини, мне уже на ковер».

Они вышли из сарайчика. У него ужасно колотилось сердце. Харитонюк спросил, доведет ли он верблюда один, он судорожно глотнул в ответ. Втроем они добрались до загончика, Харитонюк открыл калитку в соседний двор, громыхнул засовом на глухих воротах.

– Ну, – сказал, – доктор Айболит. Давай! Спрячь его где-нибудь на недельку. Мы, дай бог, к тому времени укатим…

–Торопись, Валя! – волновался старик. – Торопись, мальчик!

Он потянул верблюда за веревку, тот поднялся, пошел за ним звеня бубенчиком. Этот бубенчик гремел на весь цирковой городок, ему стало страшно. Увидел себя со стороны: ночью, на задворках цирка, с ворованным верблюдом. «Куда я его веду, – подумал? Его же нигде не спрячешь, он в любом месте будет виден в глиняной одноэтажной Бухаре»!

И такая тоска разлилась в душе. «Почему, – спрашивал себя, – я такой несчастный? Сколько на меня навалилось за эти дни! за что? Страдаю тут, – думал, – а другие в стороне!»

Пашка стоял рядом, терся мягким ухом о плечо. Бубенчик на верблюжьей шее тренькал по мозгам. Он развязывал торопясь неподатливый ошейник.

«Гнать Пашку в степь, – решил, – подальше от города! Известно же: верблюды целый месяц могут продержаться без воды. А жратвы в степи навалом!»

Размахнулся, стал хлестать Пашку ошейником по ногам. Верблюд пятился, отворачивал башку, обиженно ревел. Он лупил его куда попало, ненавидел в эти минуты, кричал, не помня себя:

– Иди, гад! Иди же! Иди!

Пашка нехотя затрусил рысцой в сторону базара. Он бежал следом, кидал в него ошметками грязи, они миновали базарную площадь, стены Арка, добежали до Рометанских ворот… Споткнувшись о кочку он упал. Стоял на коленях тяжело дыша, видел: верблюд уходил через створки ворот в посеребренную луной темноту, свободный, как о тогда думал…


Ничего он не спасся. Потому что был не натуральный, а домашний верблюд. Зря радовался.

В городе на каждом углу говорили: какой ужас, верблюда из цирка украли! Вот вам, говорили, бухарские воры, чего хотите из-под носа упрут!

В школе был хипеж: срывался бесплатный утренник. Всем позарез был нужен беглый Пашка. Чтоб его обязательно поймали.

А он сам пришел. Не захотел жить в степи.

В спортивном зале шел цирковой утренник (платный, по пять рублей с рыла) с клоуном, дрессированными собачками, фокусником и старшей из сестер Алтузовых, которая ходила в ту минуту в синих тапочках по проволоке. Открылась боковая дверь, он сжался от предчувствия. В зал заглянул взволнованный Змей Горыныч, Алтузова спрыгнула на пол, все зааплодировали. Завхоз бежал на цыпочках к сидевшнму на скамеечке директору, стал говорить ему что-то на ухо, Алтузова кланялась. Директор аплодируя стал пробираться к окну. Лег на подоконник, отпрянул…

– Товарищи! – закричал ликуя. – Товарищи артисты! Пропажа нашлась!

Весь зал прилип к окнам. Убитый насмерть он смотрел через стекло на школьный двор. Там, у глиняного дувала, лежал на привычном месте ручной верблюд Паша Академик, словно никуда не исчезал. Его увели сразу после утренника, и больше они его не видели.


Перед закрытием цирка состоялся последний матч-реванш Кости с Харитонюком («Борьба решительная, до результата!!!», – сообщала афиша). Костя выглядел в тот вечер настоящим богатырем, никогда так классно не боролся. Харитонюк был разгромлен, растоптан, разбит, Костя вертел его как заводного и бросил на пятой схватке давно всеми ожидаемым «двойным нельсоном».

Он смотрел из прохода, как на Костю Цыгана надевали красную чемпионскую ленту с золотыми буквами и думал; вот все и кончилось. Так мечтал, чтобы он победил, держал за него мазу, а теперь, когда это произошло, не было почему-то радости. Жалел побежденного Харитонюка, бедного Пашку, старика-кассира Иосифа Борисовича, вообще, что все так получилось не по-человечески.

После реванша они уехали. Утром бежал в школу, выскочил к минарету Калян: на том месте, где колыхался под ветром цирк-шапито, не было ничего.

Пришла зима, снег валил не переставая, ветер ледяной дул из степи. Днем было темно как в сумерках, на улицах не видно людей. Скучные наступили дни. Собирались у него дома после уроков возле печки-мангалки: Семен, Борька, сосед через улицу Додька. Разговаривали, вспоминали цирк, гадали, когда он опять приедет к ним в Бухару…


При расставании Семанов поинтересовался его литературными делами. Скривил губы услышав про Бековича-Черкасского.

– Заклинило тебя на этом кавказце. О русских гениях писать надо. Кто славу России составил!

– Он и есть русский гений! – горячо возразил он.

– Гений! Войско русское сгубил. Голикова почитай, «Историю Петра».

– Читал. И Голикова, и Ключевского, и других авторов. Все равно первая научно достоверная карта Каспийского моря заслуга Черкасского! И залив Кара-Богаз-Гол открыл он! И доказал, что Аму-Дарья впадает не в Каспийское море, а в Аральское! И никакого войска он не погубил. Погубила экспедицию в Хорезм непомерность задач, которые поставил перед ним не знавший удержу Петр Первый. Все равно, как если бы в наше время мальчишку детсадовского отправили штурмовать Эверест. В летних сандалиях!

– Чепуху городишь! По собственной дурости пропал твой черкес. А, в общем, дело твое, – закончил спор. – Хотел предложить хорошую тему. Вижу, не получится. Соси дальше свою соску. Пожалеешь когда-нибудь…


Юность героя (продолжение)


– Давай убежим, Ильяс?

Сидящий на разостланной бурке юноша смотрит неподвижно вдаль.

Катит внизу за крепостной стеной, курлыкает чуть слышно на галечниковых отмелях умиротворенный Терек. В широкой его пойме, между протоками, мелькают среди желто-зеленых лоскутных участков фигурки работающих людей. Чудно! Терские казаки из соседней слободы, воины каких поискать, горцам в отваге не уступят, вместо того чтобы пировать, веселиться мужской компанией после ратных дел, гостевать друг у друга, ишачат едва выпадет свободная минута с женами и домочадцами на полях и огородах. Кукурузу растят, пшеницу, просо. Денег, вроде бы, им царь платит мало, вот и кормятся собственным трудом что твои крестьяне. Смех, да и только! Зачем, непонятно, джигиту спину гнуть от зари до зари? На коня вскочил, шашка на поясе, винтовка в чехле. Айда в набег за добычей! Табун у соседей угнал, быков, баранов увел. Живи, не скучай!..

Приставленный следить за ним есаул Савастьян объяснил: стрельцам и казакам молодецкие эти шалости строго заказаны, за воровской набег, если познают, в Астрахани, головы лишишься в два счета. На то, мол, и поставлено государево воинство на границах державы, чтобы разбой пресекать какой ни на есть.

«А уж самим баловать и думать не моги»…

От Савастьяна он впервые услыхал: летом собираются перевести его из крепости. Говорят, вроде бы, в Москву. Одного, без свиты.

«Повеселишься, брат, – уверял Савастьян. – Жизнь в Москве малина. Трактиров тьма, девки как на подбор, веселые, ядреные. Сам не бывал, люди сказывали. По Волге-матушке поплывешь, Россию узришь. Лепота!»

Опять в дорогу. В неизвестность, к новым людям. Слова не проронил услышав от отца, что едет заложником к русским. Надо, так надо: не маленький, понимает. Зубы стиснул, терпел. Чего еще от него хотят? Повезут неведомо куда, разлучат с аталыком. Убили бы сразу, не мучили.…

Год миновал, как они с Ильясом в Терском городке. Осмотрелись, пообвыкли. Воздух здешний пахнет травами предгорий. Рожденная снежниками Эльбруса, добегающая последние версты к морю река, как далекая весточка из родных мест. Он уже немного балакает по-русски, завел знакомства с иноземными купцами, у которых покупает одежду и снедь. Ходит в гости к соотечественникам-узденям живущим в казачьей слободе, охотится в окрестностях на диких гусей и кекликов под присмотром Савостьяна, играет вечерами в шашки и нарды с соседями по аманатной избе, молодыми мурзами, заложниками, как и он: андреевским Чугуком, хайдацким Амиром, тарковским Хамбеком. Жить можно…

– Не хочу в Москву, Ильяс. Никуда больше не хочу! Я не невольник, князь! Меня не на базаре купили!

Молчит стоя на коленях Ильяс, бьет поклоны Аллаху.

Молиться ему с Ильясом теперь заказано: у них разные боги. Прошлый месяц повели его в церковь на площади. Заставили повторять за русским кадием слова священной книги, большую часть которых он не понимал. Каяться заставили в грехах, отрекаться от неведомого Сатаны, произносить заученную фразу: «Алчу сочетаться с Иисусом Христом!» Помазали чем-то пахучим, окунули голову в бочку со священной водой, нарядили в белые одежды. Обвели три раза вокруг бочки, срезали клок волос, повесили на шею крестик. Объявили: нет для него больше Аллаха. И имени мусульманского больше нет. Отныне он раб божий Александр, православный …

– Бисмилло рахмон рахим!

Коленопреклоненный аталык бьет закрыв глаза поклоны в сторону Мекки.

«Как они там, на небесах, делят между собой молящихся? – силится он понять. – Триединый русский Бог и наш мусульманский Аллах? Спросить, разве, у отца Никодима?»

Лезет за ворот рубахи, достает оловянный крестик на ленточке, смотрит на прибитого к кресту нового своего бога с упавшей на грудь головой.

«Лучше не надо, – решает.– Заругает еще».


Волга-реченька глубока


Они плыли навстречу друг другу по Волге – взятый в аманаты мальчишка-черкес удалявшейся от пыльной Астрахани на двенадцативесельном струге в окружении ватаги полупьяных гребцов, и он в двухместной каюте туристского теплохода «Клим Ворошилов» с любовницей. Оба думали о запутавшейся жизни, гадали глядя на унылый степной пейзаж за бортом: что там нас ждет за поворотом, какой неожиданный поворот судьбы?

Сорокапятилетний женатый мужчина, Игошев плыл в ту пору по течению. Подчинялся прихотям вздорной бабенки закабалившей его волю, терял самоуважение, катился в пропасть. Поездку с ним в Москву на ежегодное совещание собственных корреспондентов газеты и последовавшее за ним речное путешествие до Астрахани и обратно придумала она. Как всегда внезапно, под влиянием чувств, с присущим ей слепым воодушевлением и страстью. Наврала с три короба мужу про столичную глазную клинику, где ей необходимо посоветоваться насчет контактных линз, добилась отпуска на работе – все налету, галопом, с придыханиями, восклицаниями «а-ахх!», капельками пота на порозовевшем лице. Жила с ним в гостинице «Москва» назвавшись при регистрации замужней дочерью, что при разнице их лет выглядело правдоподобно. Таскала ужинать в ресторан не считаясь с расходами. Заказывала, прочитав от корки до корки меню, «самое-самое», как любила выражаться: шампанское, блины с зернистой икрой, «цыплята-табака», жареную стерлядь. Напряженно держала в руках вилку с ножом, отрезала небольшие кусочки, аккуратно, не спеша отправляла в накрашенный рот. Разглядывала посетителей за столиками, поправляла плечики муслинового платья с розой на груди, всем видом давала понять: ресторан для нее привычное место.

Простолюдинка из уральской провинции просиживавшая юбчонку в кресле секретаря-машинистки городского исполком она поставила себе целью выбиться в люди. Стучалась исступленно в запертые двери, царапалась, билась коленками. Повышала кругозор, пополняла знания. Не пропускала ни одного сколько-нибудь заметного культурного события в городе. Доставала, пользуясь близостью к начальству, билеты на гастроли знаменитых гастролеров, шлялась по выставкам, фестивалям, бывала на закрытых просмотрах в Доме кино. Поступила в заочный пединститут, чтобы иметь диплом о высшем образовании. Упорно, по слогам одолевала Кафку, Джойса, Бердяева, все мимо, без каких-либо последствий, с той же растерянной полуулыбкой на лице, косноязычием, путаницей в мозгах.

Отдалась она ему, думается, по той же причине: переиграть судьбу. Освободиться как в русской сказке от лягушачьей кожи, явиться миру в новом обличье. Быть постоянно на виду, общаться с содержательными, интеллигентными людьми, показываться на людях в обществе корреспондента центральной газеты, писателя, разъезжать на зависть исполкомовским сплетницам в машине с правительственным номером. Говорить с любимым о высоком: литературе, искусстве, читать вдвоем стихи, слушать серьезную музыку. Стать музой художника, единственной, самой-самой. Завоевать, увести из семьи…

Все это он отлично понимал. Хватался за голову, назначал сроки для решительного объяснения, прокручивал в уме варианты ухода. До той минуты, пока усмехнувшись покорно-обещающе она не садилась на кровать между трюмо и шифоньером в супружеской спальне и не начинала раздеваться. Все доводы рассудка, «за» и «против», логические построения и прочая муть летели в тартарары.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении