Геннадий Мурзин.

Обжигающие вёрсты. Том 2. Роман-биография в двух томах



скачать книгу бесплатно

– Однако…

Редактор прервал:

– Иди, успокойся, остынь, а потом приходи, поговорим о причинах, из-за которых материал был снят мною с номера. Устранишь замечания, поправишь материал – увидит свет; нет – очутится в мусорной корзине.

Покинув редакторский кабинет, сел у себя и стал думать. Через час уже пришел к выводу, что был не прав, пошел к редактору и извинился за хамское поведение. Он, в ответ, высказал замечания. Выслушав, пошел устранять. Он во многом был, конечно же, прав. На другой неделе материал в обновленном виде появился в газете.

Никогда больше не посягал на права редактора, хотя, конечно же, приходилось отстаивать свои позиции, но не в Верхотурье.

Скандал, если его можно считать таковым, никак не отразился на взаимоотношениях с шефом: они по-прежнему оставались ровными.

И доказательство. 1970-й. Столетний юбилей вождя. Откровенно скажу: никак не претендовал на награду. Есть, считал, гораздо достойнее. К тому же работаю меньше полугода. И все-таки абсолютно неожиданно мне была вручена юбилейная Ленинская почетная грамота. Приятно, но не загордился, на самом деле, полагая, что это большущий аванс… Со стороны редактора.


Вот и общественное признание…

Спустя год, пришло общественное признание со стороны. Тоже неожиданно. Да, уже был уверен, что свое дело делаю неплохо, но чтобы так оценили на областном уровне – не помышлял. Потому что по-прежнему считал себя не Мастером, а всего лишь подмастерьем. Хотя… На безрыбье – и рак рыба, а кое-что поет, как соловей.

В мае 1971-го редактор получил письмо из обкома КПСС, в котором сообщалось, что готовится областной семинар заведующих отделами писем городских и районных газет. Каждому участнику семинара заранее предлагалось выправить, то есть подготовить к печати, один и тот же авторский текст. Отнесся к заданию ответственно и отправил свой вариант авторского текста в комиссию по проведению семинара. Собрались мы в Нижнем Тагиле. В конце второго дня семинарских занятий предоставили слово заведующему кафедрой стилистики Уральского госуниверситета. Мы услышали глубокий анализ того, как справились с заданием. Разве не удивительно, что мое задание, задание человека, профессионально работающего в газете всего полтора года, человека, у которого по-прежнему нет даже среднего образования, получило отличную оценку? Ни одного замечания! Мнение преподавателя поддержал и заведующий отделом писем «Уральского рабочего» (фамилии не помню), который так и сказал:

– Достоинство работы, сделанной Мурзиным (газета «Новая жизнь», город Верхотурье), не только в высокой степени грамотности и литературной безупречности, а в том, что он, как никто другой, чрезвычайно бережно отнесся к авторскому тексту, сохранив в нем все особенности языка и стиля автора. Это, – добавил опытный журналист, – то, с чем многие не справились. Они сделали хорошие тексты, но это уже не авторские тексты.

Сам не знаю, как это у меня получилось.

Нет, знаю: в процессе сотрудничества с газетами не раз становился жертвой произвола правщика, когда сотрудник редакции, к которому попадал мой материал, считал своим долгом непременно искромсать, переделать по собственному образу и подобию. Ясно, что такой подход меня возмущал. И, видимо, выработалось на уровне подсознания: бережное отношение к автору – это важнейшее достоинство литправщика. И с первого часа работы в редакции именно так и поступал. На летучках яростно защищался, заявляя, что все люди – особенные, что за другими надо признавать право говорить, мыслить и писать по-своему, то есть оригинально.

Приехал с семинара. Стали расспрашивать: что, мол, и как? Честно рассказал. Поверил, думаю, один человек – редактор. Наверное, ему было приятно, что захудалая газета, каковою она по праву считалась, неожиданно на уровне области выступила так сказочно достойно. Мне тоже было приятно, что мои принципы газетной работы получили поддержку со стороны экспертов высочайшего уровня. Не забывал об этих принципах. Следовал им всегда.

Варился в провинциальном котелке, но не забывал и об областных газетах: считал необходимым для себя, чтобы проверить, заметен ли профессиональный рост, изредка публиковаться. Сейчас-то понимаю, что это не каждому местному журналисту дано. Потому что требования высокие, совсем не те, какие в той же газете «Новая жизнь». И главное – факты, сообщаемые с мест, должны быть необычны, интересны всей области. А что нового могу рассказать из маленького городка, где до меня газетчики все излазили и обо всем не по разу написали, где жизнь течет медленно, события не новы и совсем не оригинальны, люди знают друг друга с пеленок и скрыть что-то необычное из их жизни невозможно. И все-таки находил интересных людей, о которых мои коллеги-старожилы ничего не знали. Нашел, допустим, старика, самого обычного старика, который, оказалось, с малых лет, без посторонней помощи выучил нотную грамоту, освоил многие музыкальные инструменты. Этого ему показалось мало, не имея никакого образования, взялся за сочинительство и написал более десяти симфонических произведений. На многие были положительные рецензии специалистов. Старик не стал профессиональным композитором, но жизнь прожил, благодаря музыке, интересно. Есть необычное в обычном? Да! Поэтому пишу заметку в «Уральский рабочий». Редакция, естественно, публикует. Анализирую и констатирую: без редакционного вмешательства. Значит? Отлично! Разнюхал (благодаря быстро установленным неформальным связям), что одна старушка – плетет кружева, причем занятие это семейное и передается из поколения в поколение. Самые оригинальные изделия кружевница бережет, хранит в специальном сундучке. Участвовала даже в международном конкурсе и получила диплом победителя, в результате Московский краеведческий музей запросил для раздела «Народные промыслы» лучшие работы. Все эксперты сходились в одном: у кружевницы не только тончайшее плетение, но и узоры высочайшего творческого достоинства, по сути, мастерски исполненные художественные произведения. Опять же пишу заметку и отправляю в «Уральский рабочий». Охотно и быстро опубликовали. И еще один из многих примеров. Раскопал ветерана да еще какого! Он не просто орденоносец и боевой офицер, доброволец, прошедший с боями от Москвы и до Берлина, но, оказалось, в течение двух лет командовал ротой, входившей в состав штрафного батальона, батальона смерти. Эти батальоны редко называли в открытой печати штрафными, чаще благозвучнее – штурмовыми. Очевидец? Да! Но и это не все: главное в том, что все два года вел дневниковые записи, их сохранил, проносив в полевой сумке всю войну. Увидев эти пожелтевшие от времени записи, сделанные на скорую руку, где чернилами, а где и химическим карандашом, опешил: уникальное свидетельство войны! Уникальное в том смысле, что не предназначалось для чужого глаза, а потому предельно откровенное, с деталями и фактами. Уникальное еще и потому, что на войне вести дневники и хранить было категорически запрещено. Офицер, зная это, рисковал, по сути, жизнью: узнав кто-то, не миновать бы ему трибунала, а там судили скоро и безжалостно. Ветеран и передо мной, спустя столько лет после окончания войны, раскрылся не сразу: продолжал опасаться. Снова публикация в газете, наделавшая много шума. Реакция, прямо скажу, компетентных органов была далека от положительной, но факт предан гласности, и ничего уже не изменить.

Оригинальничал, конечно, часто. Мне казалось, что это и есть настоящая журналистика, когда газетчик любит нехоженые тропы, продираясь сквозь бурелом. Приведу самый яркий пример.

1971-й. Чем знаменателен этот год? Для официальной пропаганды ничем. А для меня? Юбилейная дата в истории войны – тридцать лет с ее начала. В те времена, напомню, уже принято было отмечать День Победы над Германией, но не день начала Отечественной войны. 22 июня все газеты – от районных и до центральных – хранили обычно молчание.

Мне ударяет в голову: а почему бы в номере газеты «Новая жизнь» за 22 июня 1971 года, в ознаменование юбилея, не отметиться? Идеей загорелся и занялся организационной стороной дела. Обращаю внимание на деталь: мое мероприятие не входило в редакционные планы, а потому и могло вполне сгореть на стадии еще оглашения идеи.

Упрям и потому, осознавая все последствия, иду дальше.

Решил собрать в редакции ветеранов Великой Отечественной за «круглым столом». И не просто ветеранов, а людей, которые, во-первых, ушли добровольцами, во-вторых, в первый же день войны. И разговор особенный: о горьких первых днях.

Райвоенком, как ни странно, откликается и помогает найти нужных людей. Их пока еще немало. Всех пригласить на встречу не могу, поэтому отбираю носителей особенно необычных судеб. Отобрал пятнадцать и все уникальны. По крайней мере, так видится с моей колокольни. Обо всех не в силах сейчас рассказать, но в качестве наглядности один пример.

Тракторист одного из колхозов в первый же день войны, бросив прямо в поле свою машину, не заходя домой, отправился пешком в райвоенкомат. Там уже была очередь. Выстоял и, оказавшись перед офицером, заявил: отправляйте немедленно! И отправили. Сначала были краткосрочные курсы, а потом отправили в экипаже в Нижний Тагил получать танк Т-34. И на фронт. На окраине города Калинин первый бой. Механик-водитель ранен, но, истекая кровью, вывел пылающий факелом танк из боя, тем самым спас от смерти экипаж. Был представлен к награде – медали «За отвагу»… посмертно. Так посчитало командование: боец получил травмы, несовместимые с жизнью. Домой ушла похоронка. Но парень не только выжил, но и вернулся на фронт, продолжал воевать. Потом был снова бой. И уральца выносят с поля боя без признаков жизни. В очередной раз посчитали умершим, вновь отправили домой похоронку. Опять представили к медали «За отвагу»… посмертно. Но и в этот раз судьба так распорядилась с солдатом, что он выжил, сел за рычаги управления танком. В 1944-м участвует в очередном роковом сражении с немцами, танк горит. И все решили, что экипаж погиб. Всех представляют к наградам… посмертно. Нашего уральца – уже к третьей медали… «За отвагу». Экипаж, действительно, погиб, но, оказалось, не весь: механик-водитель вновь выжил. Правда, на этот раз уже не вернулся на фронт: комиссовали. В самом деле, ну, сколько же можно?!

Чудо? Сказка? Если бы! За «круглым столом» редакции сидел живой и относительно здоровый человек с документами, подтверждающими его фронтовую биографию, с наградными удостоверениями. И с тремя теми самыми похоронками, которые получила семья. Как говорится, невероятно, но факт.

Райвоенком, между прочим, мне сказал, что в районе нет ни одного подобного случая, чтобы один и тот же человек был трижды удостоен медали «За отвагу»; что обычно представляли лишь один раз, ну, в самом крайнем случае, дважды одного и того же человека. И еще добавил: «Случай настолько уникален, что вряд ли мог иметь место с кем-либо еще из участников боевых действий».

От себя добавлю: трижды и всякий раз посмертно – вещь невероятная вообще.

Вот таких ветеранов, почти забытых, между прочим, и собрал за редакционным «круглым столом». Стол был накрыт. В конце встречи были и «наркомовские» сто граммов: ветераны помянули тех, кто ушел и не вернулся. А потом с венками (позаботился заранее) отправились на городское кладбище, где в братских могилах нашли свой вечный покой солдаты той войны. Там же, на кладбище была действующая церквушка, ветераны решили зайти и поставить свечи за упокой душ умерших и погибших на войне.

Вся церемония никак не вписывалась в рамки той идеологии, носителем которой была газета. Мало того, что отмечается неотмечаемый официально юбилей; мало того, что в редакции официально организованна выпивка! Еще и посещение церкви!

В день проведения «круглого стола» Ахмадеева не было. Не было и тогда, когда был опубликован (22 июня) отчет в газете, причем, на весь внутренний разворот. Заместитель редактора Виктор Коршунов, подписавший номер в печать, рисковал: никто не знал, как отнесется шеф и как отреагирует отдел пропаганды и агитации райкома КПСС к подобной газетной акции, идущей вразрез с принятыми нормами.

Приехал из Свердловска редактор. Утром же (первым, чтобы информация дошла до него, так сказать, из первых уст) в кабинете появился я. Рассказал все. Он долго читал отчет с «круглого стола», хмыкал и крутил головой. Отложив в сторону газету, долго молчал и смотрел в окно. Потом сухо спросил:

– На чьи деньги?

Понял вопрос.

– На свои.

– Сколько? – Вновь спросил шеф.

– Тридцать восемь рублей пятьдесят копеек.

– Миллионер? Много зарабатываешь?

– Нет, но… Мне, Александр Николаевич, так хотелось, чтобы ветеранам у нас было хорошо… неформально… чтобы торжественно… чтобы им запомнилась встреча.

Проходит минута в полном молчании. Редактор выходит и возвращается с бухгалтером, у которой в руках всем известная книга приказов.

– Выдай, – говорит он, – Мурзину тридцать восемь рублей пятьдесят копеек.

Бухгалтер догадывается, на какие цели: на ее глазах проходила встреча. Она говорит:

– Можно было бы провести по статье «Прочие расходы», но…

Редактор знает об этом самом «но». Имеются в виду траты, которые никак нельзя показывать в финансовом отчете, а именно, покупка свечей, венков, водки, само собой.

– Из фонда редактора. – Бросает Ахмадеев. – Напишет заявление, мол, материальная помощь понадобилась… Ну, сама понимаешь, как все надо сделать.

Бухгалтер кивает и уходит. Тишину нарушает редактор.

– Не согласовал… Пропартизанил… Но, – он усиленно трет столешницу ладонью, – молодец.

Ухожу от редактора с легким сердцем. Понял шеф и простил.

Потом ревниво просмотрел все городские и районные газеты области за 22 июня и ни в одной не было материалов о той войне. Ни в одной!

Скуп на эмоции редактор, но его понимал: он готовился к отражению возможной атаки со стороны райкома КПСС. Атаки, кажется, не случилось: райком почему-то отнесся к акции спокойно. Или это мои ошибочные ощущения? Может, просто-напросто я не знал?

И последнее: по словам старожилов редакции, подобной акции в ее стенах еще не проводилось. Что ж, приятно быть первым.


Имейте виды, да про принципы не забывайте

Честно сказать, редактор имел на мой счет виды. Сужу по ощущениям и некоторым косвенным признакам. Редактор, видимо, очень хотел меня подольше задержать в городке. Возможно, готовил себе на смену. Он прекрасно понимал, что иначе улечу в другие края.

Во всяком случае, тем же летом началась некая возня, которая пришлась мне не по вкусу. А дело вот в чем.

У заместителя редактора вылезли наружу семейные неурядицы. Жена, как это было принято, пошла жаловаться на мужа в райком КПСС. Выслушали ее внимательно и возмутились: заместитель редактора и аморалка, бьет и пьет?! Виктор Коршунов вскоре ушел из семьи и связался, чем усугубил свое положение, с другой женщиной. Партия не могла простить подобного поведения. И встал вопрос об отстранении Коршунова от руководящей работы, об освобождении от обязанностей заместителя редактора. Сразу и открыто выразил свое несогласие, потому что догадывался о подоплеке шумихи (дело в том, что Коршунова в райкоме за что-то не жаловали). А когда совершенно случайно стало известно, что именно меня готовят на должность заместителя редактора, то вообще возмутился. Сразу и всем открыто сказал: по трупам не ходил, и ходить не собираюсь.

Ситуация для меня щекотливая. С одной стороны, не хочу быть на месте Коршунова, и буду противиться. С другой стороны, я коммунист и не вправе отказываться от любого партийного поручения, а назначение на руководящую партийную должность так и рассматривалось. Дисциплина есть дисциплина и выполнение партийного решения моя, как коммуниста, важнейшая обязанность.

Как быть? Нужен выход и такой, при котором бы сохранил лицо. Без каких-то потерь не обойтись. Согласен на все, но не на попрание моих принципов. И пойду до конца, вплоть до увольнения из редакции, если райком все-таки будет настаивать. Так для себя решил.

Счастливый случай11
  А может не случайность, а так судьба распорядилась (здесь и далее примечания автора).


[Закрыть]
мне помог выпутаться.

На редакционной планерке редактор обмолвился: прибыла, мол, комиссия из обкома КПСС и изучает деятельность школ района. Пропустил мимо ушей информацию: меня не касается; мало ли какие комиссии приедут, мне-то что с того? Как приехали, так и уедут. И забыл напрочь.

На другой день иду по коридору первого этажа райкома КПСС, поравнялся с лестничным маршем, ведущим на второй этаж, и тут слышу женский, наполненный эмоциями, крик сверху.

– Геночка, ты ли это?!

Так кричать и в стенах райкома?! Кто это может быть? Поднимаю вверх глаза. Никого не вижу, но слышу цокот женских каблучков. Из-за поворота появляется… Сияющая Людмила Белоусова (напоминаю: Людмила Григорьевна Глущенко, она же в девичестве Белоусова, на ту пору работала уже инструктором отдела школ и вузов Свердловского обкома КПСС). Чуть ли не бегом преодолевает ступени, бросается мне на грудь.

– Как рада, что вижу тебя! – Потом немного отстраняется, пытливо заглядывает мне в глаза. – Позволь, а что тут делаешь?

– Работаю…

– Где? Кем? – Торопясь спросить, она прерывает меня.

– В районной газете… Заведующий отделом писем.

– Ну, ты молодец! Поздравляю! – Она хлопает меня по плечу. – Решил пойти все же в журналистику?

Иронично ответил:

– А в других сферах меня не ждут. – Вижу, что в коридорах райкома началось странное оживление: из кабинета в кабинет зашмыгали инструкторы, бросая удивленные, смешанные со страхом, взгляды на нас.

Людмилу, вижу, ничто не смущает. Громко хохочет, прижимается ко мне и говорит:

– Ну, ты, брат, по-прежнему, в своем репертуаре… Не меняешься… Продолжаешь иронизировать.

– А ты? Изменилась, что ли? Ничуть не убавилось юношеского задора и… эмоций столько, что на десятерых хватит.

– Не хочу стареть, Геночка, не хочу, несмотря на годы.

И тут озаряет: «Не из состава ли она той самой обкомовской комиссии?» Осторожно интересуюсь:

– Людмила Григорьевна, а тебя, каким ветром занесло в Верхотурье?

– Попутным, Геночка, попутным. Не слышал разве, что в районе работает комиссия обкома?

– Слышал… краем уха… Значит, в составе?..

Белоусова по-прежнему громко хохочет:

– Бери выше: председатель комиссии. – Снова хлопает по плечу и укоризненно замечает. – Все такой же: не слишком любопытный. В таких городках все и всё знают, и лишь ты в полном неведении. – Людмила Григорьевна смотрит на часы. – Надо бы встретиться вечерком и поговорить. Согласись, нам есть что вспомнить… Столько лет не виделись22
  А не виделись всего-навсего с октября 1968 года.


[Закрыть]
.

– Извини, Людмила Григорьевна… Я первым должен был предложить…

– От тебя дождешься!

Пригласил Белоусову к себе домой в любой удобный для нее вечер. Она приглашение приняла. И на другой день принимал гостью у себя. На столе – мои фирменные салаты и собственноручно изготовленные пельмени. Само собой, водочка. Почему водочка? По прежним временам знал, что коньяки гостья не любит и отдает предпочтение этому напитку. Часов до двенадцати ночи просидели за откровенными разговорами. Она рассказала о себе. Не хотел обременять женщину своими проблемами, но она стала пытать. Очевидно, почуяла, что нуждаюсь в поддержке. И… раскололся. В частности, поделился создавшейся критической ситуацией по части будущего, о коем печется райком.

Она слушала и понимающе кивала. Она знала, что иначе поступить не могу. Прощаясь, пообещала хоть чем-то помочь. И помогла. А иначе с чего бы через неделю после отъезда из Верхотурья партийной комиссии, возглавляемой Белоусовой, из обкома КПСС позвонили редактору, чтобы тот срочно командировал в Свердловск Мурзина. Причину срочности никто не объяснял: не принято было. Догадывался ли о чем-то? Скорее, да. Выехал в тот же день, точнее, поздним вечером, и утром другого дня сидел в кабинете Дворянова. Тот без лишних слов сказал, что есть намерение перевести меня для дальнейшей работы в Богданович. Кивнул: согласен, мол.

– Почему не спрашиваешь, на какую должность?

– Не имеет принципиального значения. – Ответил и тут же прибавил. – Ситуация в Верхотурье такая, что…

– Знаю… Иди на автовокзал, сейчас же отправляйся в Богданович. Редактор ждет.

Съездил, благо совсем близко. Вернувшись, ответил отказом. Это несколько озадачило Дворянова.

– Почему? – Спросил, недоумевая, он.

Коротко, не вдаваясь в детали, ответил:

– Редактор не понравился.

– Первое впечатление – ошибочно чаще всего.

– Возможно. Но интуиция подсказывает, что не сработаемся. Стоит ли рисковать, Виктор Федорович?

– Извини, хотел, как лучше. Или тебе уже неспешно? Может, оставили в покое, и можешь ждать?

– Да нет. Еще две недели и захомутают. Не вырваться.

– Тогда… У тебя есть где переночевать?

– Переночую. – Уверенно ответил ему.

– Утром, первой же электричкой отправляйся в Шалю. Редактору и в райком я сейчас позвоню. Если там все тебя устроит, – на обратном пути заедешь ко мне.

Съездил в Шалю. Сравнивая с Богдановичем, – дыра. Но решил не отказываться. Не бесконечно же вертеть носом. В Верхотурье возвращался уже с письмом обкома КПСС, в котором предлагалось райкому КПСС, в порядке перевода, откомандировать для дальнейшей работы в качестве заместителя редактора районной газеты «Путь к коммунизму» коммуниста Мурзина Геннадия Ивановича. Это означало, что там возьмут под козырек. Для райкома мой отъезд оказался громом среди ясного неба. Сожалели, что, как они выразились при прощании, «единственный приличный коммунист в редакции и тот уезжает». Собрался за несколько дней и покинул Верхотурье без каких-либо проблем. Уезжал, сожалея. Потому что в коллективе у меня не было конфликтов и, главное, редактор ко мне относился хорошо. Не моя вина, что так получилось. Мне все-таки сильно повезло, что начал профессиональную журналистскую карьеру именно здесь, в Верхотурье. Во многом, благодаря Александру Николаевичу Ахмадееву, своему первому редактору. А как же закончилась история с Коршуновым? Убрали-таки с должности. Он уволился и работал, как мне говорили, воспитателем в детской колонии. На место заместителя редактора прислали Воробьева, также горького пьяницу (покруче Коршунова) и столь же плохого семьянина.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11