Геннадий Мещеряков.

Юмористические рассказы. Первая часть



скачать книгу бесплатно

– А Дарья говорила, что у тебя новая нога растет, только без ступы, – заводит его.

– То растет, то не растет, а эта еще в березе выросла. Вот, сделал, чтобы гнулась, но скрипит стерва.

– Теперь тебе к Дарье не шастать, и скрип твой не услышат. Уезжает она, нашла себе молодого в городе. Случайно узнала. Вон, идет к тебе прощаться, полечу я, не до меня вам будет, – а сама на тополь и смотрит.

– Значит, хочешь ноги сделать? – сказал Дарье Кузьмич.

– Хотела, когда ты еще лежмя лежал, помнишь, здоровую ногу подвернул? Одной, которая без ступы, только и шевелил.

– Теперь со ступой нашла?

– Так, без ступы, как будешь ступать – то? Вот в город еду, сюрприз тебе сделаю.

– Ни хрена себе, сюрприз? Врала-то как: одноножик мой, тьфу.

– Скрип твой надоел.

– Ну, и катись к черту, колода дырявая. Едет она в город.

– Кому ты кроме меня нужен-то.

– Хочешь сказать, других баб нет? Забыла про ведьму? Прилетала уже, намекала на твой сюрприз.

– Посмотри на себя, скороход несчастный. Скрипи – не скрипи – больше не пущу. Хотела протез ему в городе купить, а он культяпится, – повернулась она и ушла.

У ведьмы стало на душе радостнее: сделала сегодня три пакости. А в ушах звучали слова Кузьмича про то, что ведьма тоже баба. «Ведь и правда!» – и она крепче сжала ногами черенок лопаты.

Под боком у Иргиза

Запах скошенного на лугу разнотравья доносился до конюшни, попадал в ноздри стоящего там жеребца, и хотелось ему поноситься по туманным разливам Иргиза, разбивая на осколки хрустальный воздух, и потягаться в скорости с ветром, сгибающим до земли молодые прибрежные деревья. Это был Гром, сын республиканского рекордиста Буяна, завоевавший два именных приза, а денежных – не сосчитать.

Вот и завтра должны состояться скачки, но о них позаботится его наездник и старший тренер Мельников, главное – победить, на кону – миллион рублей. Они с тренером неразлучны, вместе купаются в Иргизе, вместе носятся по большой и малой беговым дорожкам ипподрома, иногда засыпают вместе: Гром – в стойле, тренер – в кормушке, когда переберет лишнего после удачных бегов или скачек.

Старший тренер отвечает за всех лошадей, но Гром у него любимчик, они даже понимают друг друга.

Однажды на конеферму попала дочка знаменитых родителей четырехлетняя кобылка Дымка, он влюбился в нее. Тренер часто выпускал их вместе в пойменные луга на разнотравье. У них теперь есть собственный сын жеребенок Витязь. Быстроногий, не отстает от родителей, когда, распустив гривы, они мчатся по степному водоразделу.

– Зачем выпустил Грома, Александр, а если поранит ногу перед скачками? – с укором сказала Мельникову ветврач Уколова. – Вон как бесится.

От Иргиза доносились ржанье и топот копыт резвящегося коня.

– Все будет путем, – ответил тренер, а про себя подумал: вот и решение вопроса. Надо пустить слух, что Гром слегка поранил ногу, и теперь, мол, ни о каком призе не может быть и речи, достаточно, чтобы узнали об этом первая сплетница в деревне бухгалтерша Неелова и участники забегов с других конеферм, повалят со всех концов претенденты…

Ипподром в форме двух приставленных друг к другу гигантских подков прижимался одним боком к лесопосадке, другим – к Иргизу.

Сделали бы его еще больше, в степи места хватит, но зачем, беговые дорожки близки стандартным.

Они шли на ферму рядом, говорил тренер, но Гром, кажется, понимал все.

– Тебе надо похромать только до старта, – убеждал тренер, – а дальше расправляй гриву и лети как на крыльях. Для убедительности я тебе ногу бинтом перевяжу – это усилит впечатление.

Конь тряхнул головой, соглашаясь, и весело заржал, только мускулы перекатывались под бархатной кожей.

У конюшни встретили ветврача Уколову.

– Накаркала, Светка, растянул Гром ногу, видишь, прихрамывает.

И, кажется, захромал конь, главное в этом убедилась Уколова.

– Сделаем компресс, поможет.

– Да и массаж не мешало бы, – добавил тренер. Одно дело сплетница наговорит, другое – ветврач. Даже Фома неверующий с фуражного пункта посочувствовал, об остальных и говорить нечего.

– Как рысак побежит на трех ногах-то, или запасную выпустит, – съехидничал конюх Матвей.

– Рысь будет более мягкой, – весело ответил тренер: значит, всех убедили. Будет умора!

Настал день скачек. Собравшимся на ипподроме радостно улыбалось солнце, дул с Иргиза прохладный ветерок, насыщенный запахами луговых трав.

Приехали сюда депутат Семенов – любитель лошадиных скачек и игры на тотализаторе, заместитель главы муниципалитета Старшова в майке с изображением племенного жеребца. Собралось много других руководителей и просто зевак: лошадей в селах осталось мало и некоторые их еще не видели.


Мельников вел коня на старт, шепча ему что-то на ухо, и тот согласно кивал головой, чуть прихрамывая на переднюю перевязанную ногу. Одни радовались, другие, поставившие на Грома, чуть не плакали, некоторые меняли ставку.

– Отгремел ваш Гром, – потирал руки Семенов.

– А это еще мы посмотрим, – отвечала расстроенная Старшова.

И начались скачки. Мощные рысаки разбрасывали в стороны волны воздуха, слышны были только крики возбужденных людей.

– Давай, Гера, мочи этого Зевса.

– Чего захотела?! Алмаз, вперед Алмаз!

– Не отставай, Громик, мы с тобой!

Один из гостей снял ботинок и колотил им по спине ничего не замечающего толстяка. Другой, видимо пьяный, пел Марсельезу и топал ногами.

Как бы ни кричали любители скачек, результат знал лишь Гром да его наездник Мельников.

– Разошлась больная нога у Грома, я даже не подгонял его: жалко, с травмой он. Поэтому еще дороже победа, хотя соперники были не по нашим подковам, – объяснял тренер.

– Миллиона полтора как минимум отхватили, – процедил сквозь зубы Семенов.

– Заслужили, не каждый выйдет с травмой на ристалище, – ответила довольная Старшова. У нее тоже раз в десять потяжелел карман.

Мельников снова вел под узцы своего воспитанника Грома и шептал ему на ухо о том, что за овином у конюшни его будет ждать соскучившаяся Дымка, а сейчас зайдут они за ометы и вмажут граммов по сто коньяку, закусят сахаром. Сами развлекутся, других взбудоражат.

Они – по-скромному, Семенов со Старшовой и другими высокими гостями сидели на берегу Иргиза долго, утром их разбудил Гром, прибежавший туда покушать травки, присыпанной сладкой росой.

Чудики

Виктор Иванович Балдин, друг мой и сослуживец, по прозвищу Агроном Иваныч или просто Балда, похвастался мне, что выращивает во дворе коттеджа все овощи и фрукты, от названия которых образовались фамилии местных начальников – такова, мол, прихоть нанявшей его хозяйки: морковь, капусту, огурцы, репу, даже виноград развел.

– А знаешь, что в нашем доме поселились беженцы с юга: Лимонов, Персиков и Кабачков? – спросил я Балду. – Один в бюро занятости работает начальником, другой – помощником главы администрации, третий – хозяин кабачка.

– Так, скорее всего, фамилия у него от слова кабак, а не кабачок, – растерялся он.

– А Персиков – от слова перс, тогда? – подначил я.

Он принял все всерьез, и напрасно я убеждал, что хозяйка его с придурью, привычка ее – блажь, и не надо обращать на нее внимание.

С того дня долго не видел я Балду. Уже и осень окропила желтыми дождями деревья, а встречались с ним в последний раз весной, когда набухали почки и у самого Балды глаза будто подсинили. Он нес с базара на могучем плече саженцы плодовых деревьев. Длинные волосы (раньше он любил короткую стрижку) разметались рыжими прядями, и снова два синих мазка на загорелом лице.

– Что, батька, так рано поднялся, чего ты взыскался?

Тебе бы все ерничать да подначивать, – обиделся он. – Сам заварил кашу, подкинув мне задачку. Пришлось теплицу стеклянную построить – с водой, отоплением, иначе лимоны и абрикосы не вырастишь. А тут еще Кивин, начальник почты, появился. Хрен знает, откуда его принесло, сват, наверное, чей-то. Все лето тусовался во дворе с лопатой да мотыгой.

– Ну и как успехи, неповторимый ты наш чудак?

– Скоро угощу своими лимонами, – улыбнулся он. – Вера Васильевна уже подарила парочку Лимонину.

– А абрикосы – Абрикосову?

Он благодушно развел в стороны своими руками – вилами.

Эпизод с комментариями

Сенька с Клавкой целовались у забора.

– Сто, сто один, сто два …, – считала Клавка, – до тыщи губы все отвалятся. Придется их впрыскивать, как Сонька. У верблюда нашего меньше. Сто пять, сто шесть… Тятька верблюда привез, чтобы в гостей плевался, особенно в тех, кого не любит. Сто пятнадцать, сто шешнадцать. … Дернет верблюда за хвост – плюет, вдарит по горбу – делает поклон.

– Умный, гад.

– Кто, тятька?

– Скорее, верблюд, меня так всего оплевал.

– Значит, тятьке не пондравился. И то: говорит, шелопай ты.

– Зато я язык изучаю: блатной, у братьев Тупиковых – по десять лет сидели.

– Нашел тоже язык.

– А если сяду? Сразу свой буду.

– Не подумала, я по дурости англицкий начинала.

– Клава, ты семь – то классов кончила? Диалект у тебя не наш, говоришь, как старуха Изергиль с Кавказа.

– Чай, семь лет ходила в семилетку, Изергиль Ивановна нас с первого по седьмой учила. Не отвлекай, сто осьмнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать…

– Все, больше у меня денег нет. Ты, как отец, разденешь до гола.

– Мне ж пятнадцать, было б шешнадцать, тогда б раздела, и сейчас горю, как забытая кура на сковородке.

– Охладиться надо.

– В шешнадцать охладимся.

– Тогда я пошел, через год встретимся.

– Долгонько ждать.

– Особенно когда на скотном дворе да с племенными жеребцами работаешь. Один петух чего стоит: покукарекает – и на несушку. Смотри, баран по земле причиндалы тащит, не спрашивает у овцы, сколько ей лет. А пес-барбос, когда прижмет Жучку, как охлаждается…

– У нас, Сеня, верблюд на коров посматривает.

– А я что говорю: все охлаждаются.

– И мне надоело потеть, только и стирашь рубашку, трусы уж не ношу, десять раз не поцелуемся, взмокнут все.

– Полезли на сеновал.

– Боюсь, увидят.

– Кто? Петух или козел?

– Правда, они ж немые.

– А я о чем?


Комментарий

козла:

«Ни рог, ни головы, а учат, хотя у моего хозяина есть и борода и рога: только за порог, сосед – через плетень и сразу к хозяйке, как будто первый раз, а у него, девять козлят. Смэ – э – х!»

коровы:

«Еще телка, а оскорбляет: не отличим быка от верблюда, опосля стеклянных палочек-то. А ее отец: пол-деревни баб покрыл. Богач, скоро страуса привезет, кур топтать, чтобы несли крупные яйца. Без страусихи не получится. Му – у – дак!»

петуха:

«У меня одна извилина, но где вы видели петуха дурака? Кто станет есть сено после Сеньки с Клавкой? Только жвачные, они умом не отличаются, если довольны палочками, как будто нельзя под быка подлезть. Плакать все время не дело. Вон, заведующая птичником Оксана Львовна стажера загнала на насест. Очки слетели, глаза вылезли из орбит. Еще бы: у нее груди – не меньше верблюжих горбов. А птичница Дарья, старая дева, все время трогает член у жеребца и вздыхает. Фуражир Федя, наоборот, смеется, когда сравнивает свое достоинство с конским. Может быть, поэтому Дарья вздыхает. Не верю, что она старая дева, на уборке солдатам кашу варила, которой я так наклевался, что взлетал только на собачью будку».

жеребца:

«На сеновал они полезли, ну, и что? Приголубить можно и на лугу. Была бы кобылка. Клавка ничего, круп, правда, узковат, но расширить завсегда можно. Агрономша из города была как былинка, только на зуб, а через год в конюшню не пролезала: с ветеринаром спуталась, а он был настоящий конь, кобылы засматривались. Но занемог, темпераментами не сошлись. Всякое бывает, ио – хо – хо!»

пса:

«Когда-то начинать надо, и чем раньше, тем лучше, не будешь делать щенков, они не родятся. Муж и жена Губовы одинокие, а совокупляются по большим праздникам, мы, собаки, чаще, лишь бы сорваться с цепи.

Прошлым летом лису оприходовал. Теперь полный комфорт, через день ко мне бегает, как Анфиса Германовна к Ивану Ивановичу. Я сначала думал, волки по ночам воют, из шкуры чуть не вылез от страха, ан, нет, это Анфиса Германовна. Она и к Сеньке ластилась, но он Клавку выбрал, хотя в деревне и выбирать некого. Собакам еще можно, если б не цепь».

вороны:

«Ходит без трусиков, недотрога, а в прошлом годе с Мишкой Разгуляевым в бане прятались. Мылись они там? Не видела, но три часа че делать в нетопленной бане? Да, и Сенька хорош. Я же не курица, летаю. От Василисы, лоточницы, на зорьке шел, камнем по привычке в меня бросил, до сих пор хромаю. Вот, клюну их в мягкое место, будут знать.

В соседней деревне старики только остались, человек восемь. А в нашей милуются, изменяют, ишо есть драйв».

верблюда:

«Клавка – вертихвостка.… В крестьян плевать? Они давно оплеваны, некоторые, как и я, с горбами: поработай-ка на хферме или в поле. Субъекты выбираю сам. Например, Мотова. Как же, водку он производит, пшеничную, из ключевой воды?! Точнее, из гнилых отходов и воды из пруда, куда только я не мочился.

А Кудаков? Овощи – скороспелки выращивает, от них животы пучит еще за столом. Не лучше продукция у Мутилова. Прокиснет молоко, он делает из него кефир, в крайнем случае, выбивает масло. Поносят все, опробовавшие их. Делец Узколицев смекнул и стал делать деньги на биоклозетах, которые устанавливает в местах массовых гуляний, му – ни – ци – па – ли – тет, слово-то какое, каждая буква стреляет, не делает этого. А знаете, где он их потом моет? В том самом мотовском пруду. Рожу наел, не плюнуть в нее – тяжкий грех.

Сеньку обмарал по-свойски, для прикола – похож он на меня в профиль.

Изергиль Ивановны:

«Клавка с Сенькой давно снюхались, дебилы, а туда же – в любовь. Один на скотном дворе, другая, вообще, никто. Отец фермер. Как вспомню его голос – «Изергилюшка!», противно становится. Хотел бросить свою росомаху, но у меня был муж, хромой, на тракторе ногу переехали. Осталась культяпка, сам давно в гробу.

Из окна все видно, но никого нет: с утра за хлебом сходят и – к окнам. Умирает деревня. Хоть Сенька с Клавкой балагурят, а ей нет и шешнадцати, хотя что, она сама с четырнадцати начала: кавказ все же. Любопытно, так звали и мужа – Кавказ Ибрагимович. Об их акценте не стоит и вспоминать. Она и сейчас плохо говорит, да, не с кем. Если с Сенькой – молод для нее, с отцом Клавки – недалеко ушел от своего верблюда. Есть один – Ерема Ильич, но фамилия не очень звучная: Калов. Не лучше и у нее – Какова, а вместе что будет …, о, аллах! А на сеновал хочется.»

Половодье в степи

Степь. Глухая деревня, вытянутая по Узеню на три километра. А в начале прошлого века, может быть, даже пораньше, здесь жили двадцать тысяч человек.

Осталась одна улица. Словно огромный рот с выпавшими зубами прижался к реке, чтобы напиться: край-то полупустынный, засуха – через год.

А в эту весну случилось невероятное. Паводок залил даже сухую балку, вышел из берегов Узень и постучался в дверь к тем, кто построил дом у самой реки. Это пол-беды. На левом пологом берегу больница стояла, чуть поодаль – жилые дома, свиноферма и птичник. Правые к левым через плотину ходили.

Не удержали паводковую воду валы на косогорах, и она снесла плотину.

К большому паводку, конечно, готовились, запасли продовольствие, определили места возможного переселения. Но и опростоволосились, во многом надеясь на плотину.

Так думала Маркеловна, разнося сельчанам почту. Как ей на левый берег попасть? Там больные, одинокие старики, и все ждут весточки. Одна надежда – Пахомыч. Рыбак, у него моторка.

Торпедами, не надо подгонять, неслись по реке свиньи, спокойно, не спеша, плыли гуси, течение сносило их за крайние дома, и там образовался птичий базар. Значит, вода подошла к свинарникам и птичнику со всех сторон, и образовался остров.

– Пахомыч, махнем через Узень, мы мигом. Есть бандероль, письма, телеграмма.

– А если вода еще поднимется на метр, не до телеграмм будет.

К почтальону подбежала продавщица Галя:

– Передай дочке гостинец, на сносях она. Поцелуй за меня.

– Сколько дочке-то? – спросил Пахомыч.

– Восемнадцать.

– Тогда и я ее поцелую.

– Вон, свиноматку целуй, смотрит на тебя с благодарностью: не рискнула с поросятами в животе в ледяную воду прыгать, в лодку попросилась, – пошутила Маркеловна.

– А свиньи – умнейшие животные, вон как форсируют Узень, организованно, точно солдаты, без лишнего хрюканья. Буду сейчас перевозить тяжелобольных и сильно беременных, а надо было загодя.

– На ловца и зверь бежит, – схватил Маркеловну у больницы за руку доктор Игорь Сергеевич. Во рту у него дымилась сигарета, успокаивая людей. – Медсестер нет, а ты баба опытная, санитаркой работала. Будешь сопровождать девчонку, еще вчера должна была родить. Никаких нет. Все будет окей.

Сопровождала Маркеловна ту самую дочку продавщицы. На самой середине реки, сейчас раз в десять шире и быстрее, надумала Аня рожать. Пахомыч не знал что делать. Было спокойней, когда упал с лодки и добирался до берега, ухватившись за хвост борова. Орала Аня так, что даже на костылях бежали к реке больные, а на другом берегу скопилось пол – деревни.

– Давай, Анка, в книгу рекордов попадешь, посреди половодья степняка родишь, – кричал пьяный и мокрый с головы до ног скотник Василий.

– Маркеловна, на тебя надежа, – старалась перекричать его мать Анки.

Пахомыч чуть не заплакал, когда заглох мотор, с перепугу не на тот рычажок нажал. Греби хоть ладошкой, она у него как весло – работал всю молодость молотобойцем.

Спокойной казалась одна Маркеловна. Разорвав на пеленки свое платье, она оставалась в одной рубашке.

– Все нормально, – сказала Пахомычу, – Ты же мужик, заводи мотор.

Мотор затарахтел вместе с криком ребенка. Вот тут и покатились слезы из глаз, а, может быть, Узень плеснул в лицо водичкой – кто его знает? Главное, человек родился. Вон как оглашает криком водное пространство. Хлопали люди в ладоши, кричали «Ура!»

На носу лодки сидела Маркеловна, прижав к груди маленький сверток. Мадонна!

Потом местный художник и ваятель слепит из гипса скульптуру: в лодке – роженица, рядом – сельский почтальон с ребенком на руках, и за рулем – Пахомыч.

Никитична

Почтальон Никитична не смотрела телевизор, не читала газет. Кажется, родилась с почтовой сумкой. К концу рабочего дня ее ноги гудели как телефонные столбы, а дома пять внуков…

Если бы не точки психологической разгрузки или загрузки (она еще не определилась) был бы кердык.

День выдался летний. Люди обнажились, некоторые чересчур. Незнакомых не было, поэтому кивала головой всем, обязательно отвечала на реплики.

– Сумка тощая, Никитична. Не выписывают газетки? – спросил уборщик с первого участка.

– В школу иду, учусь в пятом классе. Без среднего образования только в дворники.

Продавцов кваса и воды было столько, что слышались глотки людей, заливавших в перегревшиеся тела прохладные напитки.

– Никитична, хочешь кваску? – позвала стоящая у киоска женщина. – Как «Мерседес» побежишь.

– По ямам-то и кочкам? Как бы на костылях почту не разносить.

– Так ты побеспокойся, по просьбе трудящихся.

– Статус не тот, почтовая сумка мешает. Могут и по собственному желанию…

Зашла в больницу, чтобы отдать врачу – эндокринологу заказное письмо.

– Здравствуйте, Венера Георгиевна!

– Здравствуй, Никитична! Присядь. Отдохни, сейчас отпущу больного.

Венера Георгиевна родилась с перекошенным ртом, разной длины руками. Одна сторона лица была полностью деформирована, говорила она плохо и больные ее не понимали. Переводила медсестра.

При первой встрече с Венерой Георгиевной Никитичне стало плохо. Отхаживали ее долго. Откроет глаза – она, и снова в небытие. Может, не так все было, любит она пошутить. Но сама рассказывала.

Напротив врача сидел пожилой человек с седой бородкой.

– В вашей диете обязательно должны быть икра, осетрина, семга, ананасы.

– Я это все ем постоянно.

– Да, – ее рот скривился от удивления еще больше. – Глаза ваши мне не нравятся. Пили под Новый Год?

– Как же, немного коньячку.

– Сколько это немного – грамм пятьдесят?

– Обижаете, Венера Георгиевна, грамм пятьсот.

– Что? Валя, – крикнула она медсестре, прикорнувшей за ширмой после новогодних праздников, – выпиши ему инсулин и все, что попросит…

На крыльце райпотребсоюза пузатый человек орал в мобильник:

– Пойми, там нет мово интереса. Ну и хрен с ним, что дорога общая, в кармане вошь на аркане. Какой миллион ускреб? Ты это, за базаром следи. Нету у меня денег, и все.

Посмотрев на Никитичну, спросил:

– Опять надо брехунок выписать? Там одна блевотина, а не выпишешь будет большой геморрой.

Пискнул мобильник, заиграл «Мурку».

– Подожди, Никитична. Марфа, привет! Что, что? Кто на заду у тебя ждет? Николай? Ах, ты огород имела в виду. Теперь тебя подстегнул к своим проблемам, какой упертый. Я же говорю: нет мово интереса. Или вот что: пусть даст на неделю свою актрису, как он ее называет. Что, все буфера ей помяли, своротили сцепку? Если не будет этой самой актрисы-матриссы – только отлив. Все завязали. Вот, Никитична, живем, как на море: то прилив, то отлив.

– И все в свой карман.

– Не в чужой же, всеобщие блага – в прошлом. А брехунок подпишу, даже два – один тебе, все равно заставят…

Снова заиграли « Мурку», снова раздалось по улице: «А я говорю – нет мово интереса». Телевизионная мачта ретраслятора показалась ей наркотической иглой, воткнутой в тело города, по которой сползали похожие на кровь розовые сгустки облаков.

Из подъезда пятиэтажки выскочила с сумкой и фонендоскопом в руках медсестра скорой помощи.

– Эх, и вредный мужичок, – пожаловалась Никитичне.

– К нему и иду.

– Вам бы медаль «За мужество», – восхитилась медсестра.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3