Геннадий Ильин.

Летописцы летающей братвы. Книга третья



скачать книгу бесплатно

– Жизнь лётчика сравнима с юбкой балерины, – расставаясь, произнёс однокашник. И пояснил: – Ярка, блистательна, но слишком коротка…

Весь следующий день я провёл с родителями, принимая многочисленных родственников и друзей. Гордая и тщеславная мать не могла не похвастаться, какого сына она воспитала. Ей хотелось признательности не только от меня, но и от окружающих. Она купалась в дожде комплиментов, сыпавших на мою голову. И это было её законное право.

Вечером фирменный поезд увозил меня в Москву.

Глава третья

Любовь Степановна Виноградова, наш литературный редактор, в курилке, между прочим, заметила:

– Как быстро течёт время! И как медленно оно тянется до получки…

Не успел я и глазом моргнуть, как получил от Серёжи телеграмму о предстоящем приезде. Прошло три года, и мой старший сын, благополучно закончив Иркутское авиационное военно-техническое училище, стал офицером. К сожалению, мне не удалось побывать на выпускном вечере, но я и так знаю, какие дерзкие мысли и чувства переполняли его душу в тот счастливый момент. С получением лейтенантских погон открывались такие перспективы, от которых дух захватывает. И, чего греха таить, где – то в глубокой пещерке подсознания щекотала тщеславная мысль о возможной вершине военной карьеры – генеральском звании. Почему бы и нет? Почему не замахнуться на нашего уважаемого Вильяма Шекспира, как говорил герой знаменитой киноленты «Берегись автомобиля»? Правда, руководящий аппарат армии и государства стареет, Сталина на них нет. Члены Политбюро на своих постах остаются посмертно, а высшие армейские чины переходят в так называемую «райскую группу». Но и они вымирают, освобождая престижные должности победителям из кучи претендентов в жестокой битве за власть.

Накануне приезда Сергея в доме дым стоял коромыслом. Лада затеяла генеральную уборку и подключила к ней всех членов семьи. Леночка мыла полы, я выбивал ковры на улице, а жена решила надраить окна. Все были в приподнятом настроении, словно перед майскими праздниками. Только и разговоров, что мой сын любит, чем его угощать, да где поставить раскладушку. Ясное дело, не на один же день прибудет дорогой гость.

Глядя на хлопоты Лады и её озабоченность, внутренне я благодарил судьбу, что она послала мне женщину без комплексов, подспудно осознающей себя не мачехой, а матерью моего сына от первого брака.

Вечером, пока я занимал Андрюшу играми, Лада с дочкой колдовали на кухне, создавая салаты и торт «Наполеон». Сын уже свободно разговаривал и задавал уйму вопросов, настолько неожиданных, что порой ставили меня в тупик. Вот и сейчас, с увлечением возясь с детской железной дорогой, он между прочим, без всякого видимого интереса спросил:

– Папа, что такое писька?

От неожиданности у меня отвалилась челюсть:

– Ты где услышал такое слово?

– В садике. Наташка сказала, что у мальчиков растут письки, а у девочек пирожки.

– Гм, – прочистил я горло, собираясь с мыслями для ответа. – Так называют стручочек, из которого ты писаешь.

Удовлетворённый, сын тут же забыл о вопросе, а я, с интересом поглядывая на своё чадо, подумал, не рано ли наследник заговорил о гениталиях.

Сергей рассчитал правильно.

В Москву он приехал рано утром, в субботу. Знал, что у меня выходные, и что вся семья будет в сборе.

С лёгким фибровым чемоданчиком в одной руке и тортом в другой, он нарисовался в дверях ровно в полдень. В новенькой парадной шинели, с лихо заломленной на макушку фуражкой, со щедрой улыбкой в тридцать два зуба, нахальным и озорным взглядом, он был точной копией своего отца образца шестидесятого года.

За последний год сын раздался в плечах, заметно подрос и подобрел лицом. Он осторожно поставил поклажу у ног, браво вскинул руку к виску и отрапортовал баритоном:

– По случаю успешного завершения учёбы прибыл на побывку!

Лена зааплодировала, Лада заулыбалась, а сын с любопытством уставился на незнакомого дядю из-за юбки матери.

– Ну, здравствуй, отец!

Мы крепко, по-мужски, обнялись и расцеловались. Сын сбросил шинель, по-джентельменски преподнёс жене букетик жёлтых гвоздик, приложился к протянутой руке, чмокнул дочку в раскрасневшиеся щёчки, подхватил младшего братца и высоко поднял его над головой:

– Ого, какой богатырь! – восхитился он. – Копия – я! А я тебе подарок привёз. Хочешь?

– Сначала опусти меня на пол, – серьёзным голосом потребовал Андрей. «А там, мол, и поговорим», – закончил я мысленно недосказанную фразу.

Через пять минут все уже сидели за праздничным столом. Сергей выудил из чемодана коньяк и шампанское, поставил бутылки в центре.

– Неси фужеры, мать! – распорядился я. – По такому случаю и выпить не грех.

– А мы вас так ждали, так ждали! – не сдержала своих эмоций Леночка, от волнения переходя на «вы». – Думали, не приедете.

– Да как это можно, сестричка? Ты ведь у меня одна, – искренне произнёс сын. – Не будь паровозов, я и пешком бы пришёл, – закончил он фразу к всеобщему удовольствию.

– Ну, за династию! – поднял я хрустальный бокал с шампанским. – За первое офицерское звание!

Все, как по команде встали, звонко чокнулись и дружно выпили. Даже Леночка пригубила глоточек.

– А теперь рассказывай, куда попал по распределению, как встретились с матерью, с челябинскими друзьями, – когда насытились, потребовал я на правах старшего.

Сергей закатил глаза от удовольствия:

– Не поверите, но моё появление около дома произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пока разгружался и расплачивался с таксистом, заметил, как наши дворовые старушки оживлённо зашептались и заспорили. Не знаю, о чём был разговор, но точно – обо мне. Понятное дело, в наших краях военные встречаются редко. Только потом мать со смехом передала возникшие вокруг меня сплетни. Оказывается, за глаза меня называли не только уличным хулиганом и ворюгой, но и бандитом, по которому тюрьма давно плачет. И когда я внезапно исчез, все были твёрдо уверены, что меня, наконец – то, посадили.

Военная форма престарелых кумушек тоже не смущала. «Переоделся, шельмец! Как есть – переоделся. Нынче в военторге любую форму купить можно. В милицию надо заявить».

И ведь заявили. Приходил участковый, проверил документы, я как раз на учёт в комендатуре встал, и, к великой досаде, разочаровал зловредное племя. Но отношение ко мне изменилось. Смотрели с растерянным недоумением и немым уважением: надо же, Серёга человеком стал.

Я слушал сына и впервые ощутил, как чувство самоуважения заполняет моё сердце. Несмотря на измену прошлой жены, сумел – таки перешагнуть порог отчуждения к нашему ребёнку. Не махнул на него рукой, взяв на себя материальные обязательства по его обеспечению. Пришёл в нужную минуту и вырвал со дна нравственного падения.

– Ты нам главного не сказал, – вставила слово Лада, подкладывая пасынку очередную ложку оливье. – Где служить будешь?

– Будто вы не знаете. Весь выпуск распределили по сибирским гарнизонам, и только несколько человек попали на Запад. Твоя работа, отец?

Я неопределённо пожал плечами. Не скрою, был телефонный разговор на эту тему с начальником политотдела училища. Хотелось, чтобы сын служил поближе, где – то в Астафьево, например. Там хорошая авиабаза, и до Москвы – рукой подать.

– Одним словом, назначен служить в гарнизоне города Иваново. Классное, говорят, место. Девчонок столько – хоть пруд пруди! – невольно вырвалось из него тайное признание.

Я про себя хмыкнул. Естественно. О чём ещё может мечтать курсант, изолированный от женского пола на целых три года. По себе знаю, как нелегко бывает сдерживать сексуальное влечение. А миллиону солдат и такому же количеству заключённых? Как им решать эту проблему? Не потому ли и всплывают на поверхность педофилы, лесбиянки и извращенцы? Будь моя воля, я бы в каждом гарнизоне узаконил бюджетные дома свиданий. Другого выхода не вижу.

Вся последующая неделя у Сергея была переполнена культурной программой. Он побывал в Мавзолее, в Большом театре и театре оперетты, соблазнил семью на совместный поход в цирк, и при моём содействии познакомился со Звёздным городком. Мы встречались только вечером, и сидя за столом, сын с восторгом делился своими впечатлениями. Он быстро нашёл общий язык с детьми. Лена для него музицировала на фортепиано, а младший брат не слезал с колен.

Вскоре, однако, семейной идиллии пришёл конец. Сергея ждали ратные дела. В воскресенье вечером я проводил его на вокзал, и уже у вагона задал главный для себя вопрос:

– Как думаешь строить свою жизнь, сын?

– Знаешь, – склонил он голову набок, – откровенно говоря, пока не задумывался об этом. При хорошем раскладе неплохо было бы поступить в инженерную академию или в какой – нибудь ВУЗ. «Поплавок» не помешает, поможет выплыть в бушующем мире страстей. У тебя – то их два. Считай – катамаран, на которых древние не боялись бороздить океаны.

– Академия, конечно, хорошо, – одобрил я. – Но для неё созреть надо, а, стало быть, время. Почему бы его не использовать для получения высшего политического образования заочно? Представляешь, какие горизонты раскроются перед выпускником академии Жуковского с высшим политическим образованием?

– Заманчиво, отец, – кивнул Серёжа. – Я подумаю.

– Что ж, думай. Но не долго, пока у меня есть наработанные связи с руководством Курганского ВПУ.

Поезд осторожно и почти неслышно стронулся с места. Сын шагнул в тамбур, выглянул из – за плеча проводницы, прощаясь, помахал рукой.

– Не забывай о бабушке и деде! – пожелал я ему на дорожку. – Пиши!


По своему характеру и манерам поведения полковник Миронов был добрым, сентиментальным человеком. Особенно к женскому персоналу. Офицеров Илья Александрович держал в ежовых рукавицах, чтобы служба мёдом не казалась. И для поддержки своего авторитета его позиция тоже имела оправдание. Но вот чем другим, а персональным креслом полковник дорожил трепетно. И всякое поползновение, любой намёк на возраст или нецелесообразность использования его опыта в журналистике пресекал на корню, затаивая ревностную обиду на реформатора.

Как и у всякого руководителя, у него были свои любимчики и оппоненты. Первых Главный поощрял и оберегал от нелётной погоды, со вторыми вёл тайную войну на выживание. Одним из своих приближённых считал заместителя полковника Бессонова, который, прежде чем произнести фразу, заглядывал в рот своего шефа. По существу, этот коротышка и руководил работой редакции, поскольку Миронов вечно отсутствовал на приёмах, симпозиумах, презентациях и прочих подобных мероприятиях. Худо ли, бедно ли, но такой расклад в распределении обязанностей журналистов устраивал. Бессонов безвылазно сидел в своей каморке, яростно и лихо барабаня по клавиатуре старенькой машинки. Неизлечимый графоман, он был уверен, что талантлив и неповторим, и вносит в литературу заметный вклад о новых временах. Писал Евгений обо всём, брался за любые темы на заказ и без заказа, и щедро рассылал свои гениальные произведения во множество редакций. И я, и Кисляков, и Жилин и другие восхищались плодовитостью зама и его способностью восемь часов кряду стучать по истерзанной клавиатуре.

Характер Бессонова испортила заграница. Годы, проведённые в Ливии, быстро научили ценить его материальное благополучие. Он настолько привык кататься в достатке, как сыр в масле, что при возвращении на Родину так и не адаптировался к суровой советской действительности.

Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка, – так примерно говорили про Бендера авторы знаменитого романа. Да полно те. Зачем незаслуженно оскорблять Остапа в губительном недуге? Наш Женечка был на порядок выше даже Коробочки – скряги.

Образом его жизни стала погоня за гонораром. О его страсти знали все и снисходительно прощали, как прощают чудачества человеку со слегка сдвинутой крышей.

Крепко сбитые, монолитные, как партия, статьи и очерки Бессонова иногда публиковались в солидных газетах и журналах. Кое – какие из них мне удалось почитать. Мнение создалось двоякое. С точки зрения профессионализма написано грамотно, лаконично, но не интересно. Всё равно, как сваренный борщ, в который забыли бросить заправку. И форма есть, и содержание просматривается, а не вкусен, – и всё тут.

Возможно, я чего – то недопонимал и как – то высказал свои сомнения Кислякову. Юрий Александрович рассмеялся и вдруг спросил:

– Ты знаешь, чем отличается столица Камбоджи от нашего зама?

– ?

– Столица Камбоджи Пномпень, а наш зам – пень пнём!

– Так эта байка про прапорщика, – возразил я.

– А ты что думаешь, среди полковников прапорщиков не бывает?

В том, что Юрка прав, я вскоре убедился на своём опыте. Бессонов вызвал меня в кабинет и выразил недовольство, что фотоматериалы вовремя не представляются на обсуждение.

– Евгений Иванович, здесь вы, безусловно, правы. Мне тоже не нравится, когда начальники отделов берут меня за грудки и требуют иллюстрации, нужные ещё вчера. Но чтобы удовлетворить спрос, я должен знать содержание корреспонденций. А их нет до последнего момента. Вашей, кстати, тоже пока не видел. И что прикажете делать в таком случае?

– У вас что, архива нет?– возмутился Бессонов при упоминании своего прокола.

– Загашник – то есть, но он не актуален. Кому нужны снимки годовалой давности? Может, ребят и в живых уже нет, – вспомнил я про скандал двухлетней давности, случившийся в одной из центральных газет.

Тогда опубликовали мужскую фотографию не первой свежести. А бедняга возьми и умри от инфаркта. Ляп может быть и не заметили, но дядька был каким – то профсоюзным боссом и имел авторитет среди партийной элиты. Происшествие в ежедневной печати крайне редкое. Не то, что в ежемесячных журналах, технология выхода в свет которых растянута на три месяца. За это время с отснятыми людьми могло произойти что угодно. И чтобы не попасть впросак, приходилось часами висеть на телефоне, добиваясь подтверждения с мест, что с идущими в печать персонажами ничего негативного не произошло.

– Дело даже не в этом, – продолжал я развивать свою мысль. – Отдел не может работать в трясучем режиме. Тематический снимок требует организации и подготовки, и, стало быть, времени. Вот и используем дежурные заставки.

– А это ваши проблемы, – отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, Бессонов. – Не подменяйте творческий процесс банальным ремеслом.

– Об этом и речь.

Евгений Иванович взглянул на меня с иронией:

– Вы что же, предлагаете мне заняться вашими обязанностями?

– Зачем так круто. Просто было бы не лишним на летучке напомнить редакторам о сути нашего разговора. Вам, как руководителю, сделать это сподручней.

Лицо полковника побагровело и приняло выражение людоедки Эллочки. В его глазах ясно прочитывалась её знаменитая фраза «Не учите меня жить!». Но он не дал воли эмоциям и пообещал выполнить мою просьбу.

Неосторожные откровения с Бессоновым приобрели вдруг негативную окраску. Любовь Степановна Виноградова, женщина жёсткая и бескомпромиссная, не терпящая сплетен за своей спиной, поймала меня в курилке и, выпустив длинную струю дыма, в лоб спросила с сарказмом:

– И чем я тебе, голубок, не угодила? Вкалываю по двадцать пять часов в сутки, беру для работы рукописи домой, а вы утверждаете, что я бездельничаю.

– Не понял, – в растерянности развёл я руками. – Откуда такой поклёп?

– Да здесь и понимать не чего. Ведь это вы нашептали заму, что вычитки к вам поступают с большим опозданием? Не возражайте, – вы!

– Та-ак! – крякнул я, сообразив, откуда ветер дует. – У нас действительно состоялся разговор с Бессоновым. Но речь шла не о времени прохождения рукописей, а о заявках для их иллюстраций. При чём здесь вы?

– А разве не вы заявили, что неудовлетворенны моей работой?

– Клянусь мамой, ничего подобного не было. Оценивать труд офицеров и служащих – не моя прерогатива. Для этого есть начальство.

– Странно. Очень странно, – всё ещё сомневаясь, проговорила Любовь Степановна. – Если вы сказали правду, то Евгений Иванович передёргивает карты. С него может статься.

Она размазала окурок о пепельницу и ровным голосом произнесла:

– Я вам верю. Плести интриги – не ваш удел. Прикроем пока эту тему. Но если вы меня обманули… – многозначительно оборвала женщина фразу и строго погрозила пальчиком.

Мой шурин Александр Михайлович, старшина сверхсрочной службы и бравый танкист, в далёком моём детстве как – то сказал речитативом, характеризуя дамочек:

– Пол – грамма правды – пуд коварства, три грамма совести – пуд зла. Притворства девять килограммов и пылкой страсти два ведра. Всю эту смесь взять и разбавить, сто граммов влить в неё «ерша». В холодном месте дать остынуть – и выйдет женская душа!

Не знаю, почему мне понравилось дерзкое высказывание родственника, но я запомнил его навсегда. И хотя мнение о женщинах с возрастом у меня менялось, и я уже критически относился к его мнению, ставил его под сомнение, тем не менее фразу иногда вспоминал, будучи обманутым и оскорблённым девчатами.

Не менее неприятный разговор произошёл и с Юрием Кисляковым. Человек решительный и резкий, не терпящий компромиссов и двусмысленностей, он сам пришёл в наш отдел и мрачно пригласил на два слова.

– Послушай – ка, приятель, у тебя что, перо из задницы выросло? – с жёстким сарказмом, ничего хорошего не предвещающим, выплюнул он вопрос. – Кто тебе дал право копаться в чужом белье?

– Что ты имеешь в виду, полковник?

– Какое тебе дело, когда мы сдаём свои материалы Виноградовой?

– Не поверишь, но никакого, – отреагировал я, сообразив, о чём идёт речь.

– Тогда почему я должен получать втык от секретаря? Ведь это ты выразил недовольство за их задержку Бессонову?

– А, вот ты о чём. Поверишь или нет, дело твоё. Но мне кажется, что наш союз хотят развалить и используют недозволенные приёмы. Если хочешь, расскажу всё, как было. Как на исповеди.

– Говори.

И я подробно выложил суть своих требований на предварительные заявки по иллюстрациям. Не более того.

– Евгений Иванович ловко использовал моё недовольство в своих целях. Ему не по душе, что их компашке так и не удалось заполучить меня в свои сети. Вот и пытаются добиться цели не мытьём, так катаньем. Наша ссора как раз то, что им требуется. Отсюда и пустили по редакции дезу. Неужели непонятно?

– В общем-то, похоже на правду, – поразмыслив, остыл Кисляков. – Да есть ли предел человеческой подлости? Зачем, спрашивается в задачнике, мутить в коллективе воду? Или рыбки половить хочется?

Он с возмущением хлопнул себя по бёдрам и пообещал грозно:

– Ничего, мы ещё поборемся. Мы ещё сделаем журнал читабельным!

Поссорить меня с редакторами отделов «доброжелателям» не удалось. Однако стало ясно, что охота на лис объявлена.

Противостоящая группировка на время затаилась и стала плести новые интриги.


Не зря говорят: пришла беда – отворяй ворота. Не минуло и пол – года, как горькое известие снова заглянуло в наш дом. В первый день Пасхи на моё имя пришла телеграмма о кончине матери. И хотя я всё ещё находился «под колпаком», Миронов не препятствовал моему отъезду на похороны. Перед смертью все равны.

Взяв пятидневный отпуск по семейным обстоятельствам и забрав у Редькина «Лейку», я кинулся на аэровокзал к Владимиру Михайловичу Басову. Знал, что у начальника всегда имелась броня для оперативников КГБ, государственных персон и влиятельных людей. В крайнем случае, он мог устроить бывшего лётчика в пилотскую кабину на откидное сиденье. Неудобства меня никогда не смущали.

В тот же вечер я был в родительском доме, утешал, как мог, отца и принимал соболезнования от многочисленных родственников, друзей и подруг усопшей, планируя свои действия на завтра. Отец находился в глубоком стрессе, бил себя ладонью по лбу и всё повторял, что виноват в смерти жены. Я налил ему стакан коньяку, мы выпили, и он через несколько минут расслабился:

– Как я её ни уговаривал, а настояла – таки на поездку в места нашей юности. Да ты ведь знаешь о её непреклонном характере. Сердцем чуял беду, а сдался под её напором!

Приехали в Котово, отыскали немногих друзей своей юности, пообщались, а потом перебрались в Серино.

Вот там – то всё и произошло. Сначала – то путём было. Нашли общих знакомых, как полагается, выпили за встречу, на улицу вышли, песняка задали. А потом Настёна дом своей подруги угадала. По высокому крыльцу. И разволновалась. «Давай, – говорит, – навестим. Может, кто живой остался». Только на крыльцо шагнули, только она занесла ногу на вторую ступеньку, – здесь её назад и потащило. Не успел поддержать, она и грохнись со всего маха затылком! Скорую бы помощь надо, да где там. В деревне даже фельдшера нет. Только через час санитарка из района приехала. Врач осмотрела, рекомендовала госпитализацию, а хирурга в Котово нету. Пришлось нанимать автобус и везти жену в Волгоград. Ну, её по дороге и растрясло. Сам знаешь, какие у нас дороги, мать их итти!

Отец с досадой поковырял вилкой в квашеной капусте:

– А тут новая беда. Привезли Настёнку в областную больницу ночью, – дежурного хирурга не оказалось на месте. Только утром сделали операцию, да неудачно. Померла жена под ножом, не приходя в сознание. От инсульта померла. Теперь вот в морге замерзает… Эх, давай добьём Колчака, – плеснул он остатки из поллитровки в свой стакан, произнося отрешённо любимую фразу. – Пойдём ночь пополам делить.

Я долго лежал без сна, планируя свои действия наутро. Ни сестра Мария из Челябинска, ни брат Юрий из Марково пока не прибыли. Приходилось рассчитывать на свои силы. И я вдруг подумал, что без помощи Ивлева мне не обойтись. Только он в состоянии обеспечить похоронной командой, оркестром и транспортом. И дело не в том, что родственники с захоронением усопшей не справятся. Мне хотелось отдать матери последние военные почести. Разве не она, сердешная, вынесла на своих плечах тяжкий труд кровавой войны и уберегла от гибели троих детей? Не она ли отчаянно сражалась, перебиваясь с хлеба на квас, за их достойное воспитание? Не она ли родила и подарила сына для армии? Это самое главное.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10