Геннадий Ильин.

Летописцы летающей братвы. Книга третья



скачать книгу бесплатно

Всякий раз, прибывая в аэропорт Волгограда, я с волнением вспоминал о далёком сорок втором году, когда моя бедная мать с четырьмя детьми на руках пыталась уйти от немца за Волгу. И хотя был я тогда от горшка – два вершка, детская цепкая память навсегда зафиксировала эту пристань с единственным уцелевшим зданием, забитым, как муравейник, мертвецки спавшими людскими телами.

Теперь Гумрак не узнать. По большому счёту, он стал современным городом – спутником бывшего Сталинграда.

Через полтора часа лихой таксист доставил меня до Спартановки. Не дожидаясь лифта, я взлетел на пятый этаж и нажал кнопку звонка.

– Кто там? – услышал я голос матери и, озоруя, пропел басом:

– Ты, Настасья, ты, Настасья отворяй – ка ворота…

Щёлкнул замок, дверь распахнулась, и я переступил порог родного дома.

– Господи, твоя воля! – всплеснула руками мать и повисла на шее. Она заметно располнела и уменьшилась в росте. Я обнял её за талию и приподнял в воздух. Мать жалобно ойкнула:

– Да ты что же делаешь, бугай! Поставь меня обратно. Все косточки переломал.

На шум из гостиной показался отец:

– Вот уж не ждали, так не ждали, – довольный, произнёс он. – То – то у меня нынче нос чесался.

Отец постарел, волос на голове поубавилось, зато рельефно обозначился живот.

– Нас гребут, а мы толстеем? – пошутил я, целуя старика. – Рюкзачок – то надо за спиной носить: спереди неудобно.

– Представляешь, сын, за полгода вырос. Пока грузчиком работал – не было. А уволили – нате вам.

– И за что же попёрли, – с интересом взглянул я на отца, зная о его патологически честном выполнении трудового долга.

– Да засёк, как продавщица Кланька разбавляла сметану кефиром. Мне бы промолчать, а я высказал своё по этому поводу мнение. Может, и промолчал бы. Но она, стерва, за то, чтобы не видел, предложила бидончик сметаны. Вроде бы взятку совала.

Отца я знал, как облупленного. При всех своих отрицательных качествах – мухлевать, объегоривать или просто водить за нос кого – либо он не хотел и не умел. Справедливый до неприличия, старый мартеновец всегда рубил правду – матку в глаза. Есть такие «правильные» люди, которых, сколько не учи, никакие шишки не исправят. За идею они и на плаху пойдут.

Мой малограмотный отец не принадлежал к числу идейных. Более того, он не понимал смысла самого слова, предпочитая жить по понятиям. «Как все», коротко определял он своё кредо. Возможно, благодаря нему и не попал в кровавую политическую мясорубку тридцать седьмого года. Подстрекаемый амбициями вождей, народ продолжал беспрецедентную акцию самоуничтожения.

– Он как тот еврей, – вмешалась в разговор мать, накрывая на стол.– Приходит Мойша домой и радостно сообщает:

– Сара, я в партию вступил.

– Вечно ты в какое – нибудь дерьмо вляпаешься, – ответила ему жена…

Я рассмеялся, а отец из вежливости улыбнулся. Юмор он воспринимал с большим трудом.

Пока я рассказывал о своей семье, мать расстелила новую, «гостевую», скатерть, выставила селёдочку с холодной отварной картошкой, помидоры, огурчики, небольшой мочёный арбуз и вазу с крупными ломтями ржаного хлеба.

Потом на минутку удалилась и принесла из тайничка бутылку.

– Во, – восхитился отец. – А надысь уверяла, что нету.

– Тебе, окаянному, хоть ведро поставь – всё вылакаешь, – проворчала незлобиво мать.

После второй я вытащил из походного чемоданчика подарки. Без них визиты не наносились.

– Это тебе, мам, – накинул я на плечи матери кашемировый цветастый платок.

– Осподи, да куда мне, старухе, такой нарядный! – расцвела она благодарной улыбкой и тотчас подошла к зеркалу. Видавшее виды, оно всегда стояло в прихожей, но теперь я заметил в углу на стекле трещину, и по народной примете отметил, что это не к добру.

– А это, – вытащил я из коробки новенькую электробритву, – тебе, отец.

– Ты как в воду глядел. Моя – то месяц назад, как сгорела. Ну, мать, теперь все кумушки мои! – поддразнил он супругу.

– Да кому ты, старый кобелюка, нужен? – скрылась на минуту в спальне мать и вновь появилась: – Я тоже, сынок тебе, подарок приготовила, – и протянула наручные часы «Слава». – Позолоченные, – с гордостью подчеркнула она. – Вот умру, а ты, глядя на них, будешь вспоминать своих родителей.

Часы и впрямь отвечали своему названию: лучшей отечественной марки не было.

И мы ещё долго гоняли чаи и вспоминали добрым словом родных, друзей и знакомых…

Ровно в семь, как я и просил, мать подняла меня с дивана:

– Пришёл «вставай», сынок.

Ох, как я ненавидел в детстве этот глагол, придуманный и одушевлённой матерью! Ни свет, ни заря «Вставай» выдёргивал меня из тёплой постели и выбрасывал на мороз в сторону школы, до которой топать почти три километра.

Теперь – дело другое. Армейский образ жизни вмонтировал в меня биочасы, подчиняясь которым, я научился, как будильнику, задавать себе время подъёма и отбоя. Однако, если была возможность, я подстраховывался.

Через полчаса, выпив наскоро чашку чая, я перекинул репортёрскую сумку через плечо и вышел из дома.

– Доедешь до остановки «Семь Ветров», а там до Качи – рукой подать, – сориентировала меня мать на прощанье.

Всё население города – героя и все выпускники Качинское военное истребительное училище имени Мясникова для краткости любовно называло «Качей». В этом году ему исполнялось семьдесят лет, и журнал не мог не отметить такую почтенную дату. Прежде, чем сюда ехать, я ознакомился с солидным досье, созданным Кисляковым о знаменитой кузнице лётных кадров для Военно – Воздушных Сил страны.

Оказалось, что Сибирское училище лётчиков с Качей ничего общего, кроме дислокации, не имеет. Кача родилась в ноябре 1910 года в Севастополе в долине реки Кача по инициативе великого князя Александра Михайловича, а в Сталинграде приняла статус школы военных лётчиков. В сорок втором в июле месяце Сталинградская школа перебазировалась в Кустанай, но после войны не вернулась, а обосновалось в Новосибирске. Вся эта круговерть и накладки и породили необоснованные слухи о том, что Сибирское училище лётчиков – истребителей тянет свои корни от Качи. Даже мы, выпускники СВАУЛ, не знали об этих тонких нюансах. Но мы, курсанты, не раз задавались вопросом, почему, если Кача эвакуировалась в Сибирь, она отказалась от своего гордого названия. Вразумительного ответа так никто и не дал. Так я и жил в неведении последние двадцать лет.

До жилого массива с романтическим названием Семь Ветров я благополучно добрался на рейсовом автобусе.

– Да здесь – рукой подать, – махнула словоохотливая старушка в сторону училища. – Пешочком пройдись, касатик.

На постаменте в зафиксированном навечно взлёте прямо перед входом в училище застыл реактивный истребитель с треугольным крылом. Символ мощи страны и визитная карточка Качи. Интересно, сколько курсантских рук держалось за твою ручку управления, старина? Или тебя списали по недоразумению? Вряд ли. Наши инженеры выжимают из техники всё, реанимируя смертельно уставшие самолёты. Этот, отполированный заботливыми руками летно-подъемного состава, блистал первозданной красотой и совершенством.

На КПП, задержав незнакомого офицера, дежурный потребовал доложить о цели моего визита, проверил полномочия, позвонил обо мне, согласно инструкции, дежурному по училищу и заставил ждать. Я выкурил сигарету, прежде, чем увидел приближающего ко мне подполковника.

Встречаясь с авиаторами, я всегда пытаюсь определить, не пересекались ли наши пути ранее. Среди других родов войск летуны имеют явное преимущество: они постоянно мигрируют, общаются и легко приобретают новых друзей. Память на лица у меня хорошая, но этот был незнаком. Разве что, мой однокашник Ивлев? Но тот выглядел солидней, шире в плечах и ниже ростом. А этот – выше среднего, суховат и без задора. И всё же я не угадал. Время – хороший скульптор, но, к сожалению, корректирует нашу внешность не в лучшую сторону.

– Заместитель начальника училища по лётной подготовке подполковник Ивлев, – представился офицер, протягивая сухую, крепкую руку. – С кем имею честь?

– Ты что, чертяка, своих не узнаёшь? Мы же с тобой на выпускном вечере рядышком сидели, – с укоризной покачал я головой.

– Подожди, – уставился на меня Ивлев. – Не может быть! Неужели Актёр? – вспомнил он о моей кликухе. – Смотри, как растолстел – сходу и не признаешь. Ты где шлялся последние двадцать лет? А ну, пойдём! – обнял он меня за плечи и увлекая на территорию училища.

Штаб управления стоял почти рядом с проходной, утопая в зелени деревьев. Напротив на бетонированной стоянке припарковались несколько «Жигулей», а за ними просматривалась баскетбольная площадка. Почти там же, как в Топчихе.

– Начальник училища в отпуске, – докладывал между тем Ивлев. – Временно исполняю его обязанности. Так что все вопросы решать будешь через меня или начальника политотдела. С нашими общаешься?

Знал я немного. Рассказал о Матвейкине, о Летунове и Шамове, про Олифиренко, исчезнувшем с горизонта с тех пор, как попал в органы госбезопасности, о Лёхе Мазурове, взлетевшем ночью на задание и пропавшем в Прибалтийских болотах

– А я – как в СИЗО попал. Четвёртый год учу курсантов. Подрастерял все связи. Интересы и амбиции притупились. Отдушину нахожу только в полётах. Больше летаем – лучше летаем. Меньше летаем – дольше живём, – отвечая каким – то своим мыслям, закончил задумчиво он. – Так какие у тебя планы?

Я коротко доложил о задании Обухова.

– Времени, конечно, маловато, – с огорчением сказал Ивлев. – И погулять не дают. А то съездили бы с тобой на рыбалку, посидели бы у костерка, похлебали бы наваристой волжской ушицы под рюмочку, а? Нет? Тогда сделаем так: сегодня осмотришь наш музей, а завтра смотаемся с тобой в Бекетовку. Там и найдёшь ответы на все твои проблемы.

В сопровождении гида два часа кряду я осматривал и фотографировал впечатляющие воображения экспонаты и материалы лётной славы знаменитого училища. Не буду утомлять читателя их перечислением, они достойны отдельной книги. Но не сказать об одном из них было бы кощунством. Прямо на серой стене полыхали огненным пламенем рубленые строки, ставшие девизом каждого курсанта:

«Нам лучшей площадки для взлёта не надо,

Чем эта святая земля Сталинграда»…

В лётной столовой, куда пригласили меня на ужин гостеприимные хозяева, зашёл разговор об облике современного курсанта. Мне хотелось понять, чем современная лётная молодёжь отличается от нашего поколения.

– Да ничем, – отмахнулся от меня Ивлев. – Разве что грамотнее стали. И это естественно. Мы с тобой осваивали истребители первых образцов, а теперь техника и мощнее, и электроникой напичкана, как слоёный пирог.

– Ну, а в нравственном плане?

– А что? Мораль и нравственность блюдут. Но озоруют, – выдержав паузу, рассмеялся чему – то Ивлев и тут же пояснил своё поведение: – Недавно звонят из милиции начальнику училища, докладывают:

– Ваш курсант задержан за попытку изнасилования.

– За изнасилование или попытку?– просит уточнить генерал.

– За попытку, – отвечают.

– Это не наш курсант!

Летние утренние часы в Волгограде прелестны. Воздух пока свеж и прозрачен и напоён ароматом зелени и цветов, настоянных на ночной прохладе. Солнце щедро и весело освещает голубую Волгу, речной транспорт, дома и улицы, по которым спешат озабоченные люди, звенят трамваи и снуют такси. В такие минуты хочется жить и творить.

К десяти, как и договаривались, я был уже в штабе училища и пожимал руку моего однокашника.

– На «Л – 29»– том летать приходилось? – поинтересовался у меня Ивлев.

– Дамский вопрос. Конечно же – нет. Я его и вживую – то никогда не видел. Но с тактико-техническими характеристиками знаком. Хороший самолёт, и красивый.

– Тогда поехали, – пригласил меня в отполированный УАЗик Ивлев. Одетый в лётную летнюю стандартную форму, он почти ничем не отличался от остальных лётчиков. Разве что подчёркнутым уважением подчинённых и возбуждённым блеском карих глаз.

– Комбинезон для тебя и шлемофон я прихватил. Через час взлетаем на Бекетовку. Там как раз заканчивается лётная смена. Там и найдёшь все ответы на свои вопросы.

До местного аэродрома было рукой подать. Водитель лихо подрулил к длинному и обтекаемому, как веретено, самолёту с огромными красными цифрами на фюзеляже, мы вышли из машины, и техник, шагнув навстречу командиру, доложил, что самолёт к взлёту готов.

– Значит, так, – пожав ему руку, проговорил Ивлев. – Я минут на пятнадцать заскочу на КДП, а ты, Михайлыч, объясни великовозрастному курсанту, что к чему. С учётом, что это его первый ознакомительный полёт на данном типе.

«Михайлыч», парень лет двадцатипяти, вежливо и хитро улыбнулся, словно хотел сказать: разыгрываешь, командир, в нашей Каче таких не держат.

Ивлев укатил, а я по команде хозяина самолёта поднялся по приставной лестнице и с трепетом в сердце перешагнул борт пилотской кабины учебно-тренировочного реактивного истребителя. Большой плексигласовый фонарь гостеприимно пропустил моё грузное тело внутрь, и я опустился на спасательный парашют удобного кресла.

И сразу повеяло юностью. На меня с любопытством глядели десятки знакомых и незнакомых приборов, рычагов и переключателей, контрольных табло и лампочек. Ноги сами легли на педали, а ладонь по привычке ухватилась за ребристую ручку управления. Но не приборная доска, усыпанная измерительной аппаратурой, поразила меня, не ощущение от прикосновения к рычагам газа. Я был раздавлен непередаваемым, специфическим, агрессивным запахом, создаваемым всем этим великолепием. Возможно, я гиперболизирую, но твёрдо убеждён в том, что каждый летательный аппарат имеет свой неповторимый запах, уловить который можно с закрытыми глазами. Всё равно, как среди миллионов женщин ты безошибочно определяешь запах возлюбленной.

– Всё понятно, командир? – подгоняя по моему росту пристяжные ремни, спрашивал между тем техник.

– В принципе – да. Только проинструктируй меня, приятель, как пользоваться аварийным покиданием самолёта.

– Да нет ничего проще. Принцип остался тот же: ставишь ноги вот на эти подставки, – показал он скобы, слитые с креслом, – прижимаешься затылком к спинке, отбрасываешь с подлокотника предохранительный рычаг и нажимаешь на гашетку. Понятно?

–До слёз! – принял я его игру.

– Если успеешь, можешь пожелать себе счастливого приземления, – пошутил старший лейтенант. Он, конечно, не знал, что я по образованию профессиональный лётчик, и разыгрывал меня, как простого обывателя. Авиаторы любят пугать народ «воздушными ямами».

– Об этом можно подумать и до раскрытия парашюта, – бравировал я, но где – то в глубоком подсознании сверкнула тревожная мысль о самосохранении.

– Ну, что, готов? – прервал нашу словесную дуэль Ивлев. – Тогда вперёд! Подгоняй АПА.

Он привычно занял рабочее кресло, щёлкнули привязные ремни на его груди, задвигались органы управления в проверке, запели и засвистели на разные лады умформеры.

– Сумку мою подай, – попросил я весёлого техника, чуть не забыв на земле свой шанцевый инструмент.

– Как меня слышишь? – раздался в наушниках голос Ивлева.

– Нормально, командир, – словно прилежный курсант, ответил я. – К полёту готов.

Взяв нижнее «До», турбины силовой установки начали набирать обороты. Это неуклонное повышение октавы знакомо каждому, кто летал на реактивных самолётах. Но редко кому из пассажиров приходилось наблюдать в такой момент за показаниями приборов.

Через несколько минут с разрешения руководителя полётов мы вырулили на полосу, проверили работу двигателей на максимальных оборотах и, отпустив тормоза, начали стремительный разбег. Более волнующего момента не бывает. Всё остаётся позади, сдуваемое с плеч встречным потоком свирепого воздуха, всё подчинено будущему.

Волнуясь, я мягко держался за ручку управления, наблюдал за ростом скорости по прибору и ждал момента отрыва. Как всегда, он наступил неожиданно. И сразу стихли земные звуки, словно за тобой закрылась дверь штамповочного цеха. Мягко щёлкнули замки, фиксирующие уборку шасси, и весёлый звон турбин запел нам бесконечную песню о красоте полёта.

Отработав связь с диспетчером, Ивлев развернул самолёт на север и лёг на заданный курс. Справа по борту серебрилась широкая и раздольная Волга, окаймлённая изумрудным ожерельем прибрежных лесов, слева – просторные степи, изрезанные буераками и глубокими оврагами и усыпанные сёлами, деревнями и станицами.

Мы летели на эшелоне 1200 метров, чуть выше над нами величественно и неторопливо проплывали шапки кучево-дождевых облаков, но болтанки не было. Самолёт скользил в атмосфере, как нож по мягкому маслу. На моих коленях лежала полётная карта – пятикилометровка, по которой я вёл детальную ориентировку. На ней я заранее отметил населённые пункты, где родились и жили когда – то мои родители: Камышин, Петров Вал, Котово, Серино. Не знаю, какие чувства мной руководили, но я физически ощущал необходимость побывать в местах, где прошли детство и юность моих предков.

Перспектива была прекрасной. Населённые пункты, как в киношной камере, наплывали на меня по мере их приближения. Однако, как я ни вглядывался, кроме небольшой речки Иловли, где по рассказам отца, он ловил рыбу, Быково да Котово, другого не узнал.

– Как себя чувствуешь? – отвлёк меня от занятий голос командира.

– Нормально, – и постучал по ручке, прося разрешения попилотировать самостоятельно.

Двойное управление на учебном самолёте чётко передавало тайные сигналы, усвоенные ещё со времён училища. По внутренней связи просить об этом деликатном деле я не решился. Знал, что самописцы, установленные на борту, добросовестно фиксируют каждое слово. Случись предпосылка к лётному происшествию, – и компетентная комиссия по её расследованию непременно сделает вывод, что она произошла в результате передачи управления постороннему лицу. Мне не хотелось подставлять Ивлева по возможным пустякам.

Ивлев хмыкнул, но просьбу понял:

– Ну – ну, давай.

И я почувствовал, как давление на ручку управления ослабло.

Осторожно, как малыш, делающий шаги впервые в жизни, я сделал крен влево и вправо, вниз и вверх, и, послушно слушая моих указаний, истребитель выполнил заданные параметры. Я осмелел и выполнил змейку, сохраняя курс и высоту полёта. Получилось неплохо. Обнаглев и прочувствовав машину, я заложил крен градусов под шестьдесят. Так, по крайней мере, мне подсказали показания авиагоризонта.

Ивлев никак не реагировал на эти шалости. Что ещё можно было выполнить, не меняя режима полёта? Это не зона для отработки техники пилотирования. Впрочем! И я уже намеревался сделать управляемую бочку, но во – время одумался: моя репортёрская сумка с вложенной в неё фотокамерой, блокнотом и туалетными принадлежностями пошла бы гулять по кабине.

Ивлев запросил Бекетовку о подходе и условиях посадки и решительно взял управление на себя. Всё! Праздник кончился.

На стоянке Ивлева встречал командир полка, заместитель командира по политчасти и инженер. Обменявшись рукопожатиями и представившись, я и замполит уединились.

– Хотелось бы ознакомиться с жизнью и бытом ваших воспитанников, поговорить с ними, поснимать достопримечательности, – высказал я свои пожелания. – Времени в обрез, вечером возвращаемся. Неплохо было бы выделить для меня сопровождающего.

– Нет ничего проще, – успокоил меня замполит. – Пропагандист подойдёт?

За три часа мы с капитаном объездили весь гарнизон, побывали на стоянке самолётов, ближнем приводе, прошерстили казармы, переговорили с уймой солдат и офицеров и в конечном счёте оказались в учебно-лётном отделе.

– Сейчас идёт самостоятельная подготовка курсантов, – с радостным оптимизмом доложил мне мой гид. – Скоро экзамены, и ребят консультируют преподаватели.

– Это как раз то, что надо. Организуй мне встречу с парой – тройкой ребят с фотогеничными лицами, – попросил я капитана.

Не прошло и пяти минут, как передо мной появилисьпарни, серьёзные и озабоченные приглашением редактора известного журнала. Мне кажется, они принимали меня за Главного. Но разубеждать их в этом заблуждении я не стал.

– Курсант Шапошников, – представился тот, кто побойчее.

– Курсанты Нишаков и Шевченко, – в тон первому признались его друзья.

– Замечательно! – обрадовался я, узнавая в них себя четверть века тому назад. – Присаживайтесь, ребята, рассказывайте, как живёте.

– Живём – хлеб жуём, – односложно отшутился Нишаков. – Вам, журналистам, что ни скажи, вы всё сводите к героике. А мы обыкновенные, простые. С радостями и печалью, с заботами и тревогами, с головной болью, где бы достать денег на цветы любимой девушке. Короче – и у нас есть бытовуха. А в прессе? Что ни лётчик, то – герой, что ни техник, – тот беззаветный служака. Лакированные какие – то, конфеты в фантиках.

Ребята дружно закивали, соглашаясь с мнением товарища.

– У всех нас самый главный недостаток – постоянная тоска по небу. Я и во сне летаю.

– И молодость, – вставил слово Шевченко. – Опыта маловато.

– Ну, этот «недостаток» скоро пройдёт, – засмеялся я. – Испытано временем.

Мне удалось найти общий язык с ершистыми курсантами, и я написал очерк на их откровениях, но редколлегия решила, что материал слишком приземлён. На страницах журнала он так и не появился. Однако мне повезло: впоследствии Сергей Шапошников и Володя Нишаков стали лётчиками – испытателями, а Серёжа Шевченко – генералом. Двадцать лет спустя я опубликовал – таки материал под одноимённым заголовком…

К вечеру я вернулся в Волгоград, и Ивлев затащил – таки меня в ресторан. Пили скромно, не танцевали, вспоминали курсантские годы, инструкторов, преподавателей и погибших товарищей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10