Геннадий Ильин.

Летописцы летающей братвы. Книга третья



скачать книгу бесплатно

– Илья Александрович, – изобразил я на своём лице как можно естественней изумление, – слухи эти явно преувеличены. Ну, какие, скажите на милость, могут быть отношения между обыкновенным клерком и государственным мужем? Служил, конечно, под его началом. Но и только.

– Да? – с сомнением посмотрел на меня Миронов. – А мне говорили…

– Да мало ли о чём говорят? Вышло недоразумение, – позволил я себе прервать шефа. – И давайте забудем об этом.

Потом потушил сигарету, поискал глазами, куда бы её деть, и спрятал чинарик в карман.

– Не возражаю, – с облегчением согласился он, и напряжение в его глазах исчезло.

«А ведь побаивается, старый лис, – неожиданно для себя я сделал вывод. – Боится за своё кресло. Но мыслит логически и с перспективой. Мне – то его должность пока до фени. Мне бы только за Москву зацепиться, прописку получить. А там – время покажет», – так я думал, шагая за спиной старого разведчика.

– Что ж, я подумаю о ваших проблемах, – пообещал мой шеф. – Но и вы, по возможности, зондируйте почву на предмет вооружения отдела.

– Это мой долг и моя головная боль, – заверил я…

– Хорошая семья, – сделала свой вывод Лада, когда мы по пути домой высказали свои впечатления о Мироновых. – И угощают славно, и разговор поддержать могут. Учись, подполковник.


О моём визите на квартиру Миронова, конечно, прознали. В редакциях, как и на зоне, таких вещей не утаишь. Откуда просочилась информация, непонятно. Скорее всего, от самого Главного. Скрывать и отрицать этот факт я не собирался. И когда Юрка Кисляков спросил напрямую, действительно ли я удостоился такой великой чести, ничего не оставалось, как кивнуть. Он пристально посмотрел в мои глаза, с жалостью покачал седой головой сбоку набок, словно увидел перед собой убогого и саркастически скривил губы:

– Это мы тоже проходили. Только учти, что не такой Илья Александрович хлебосол, чтобы чинить подчинённым добро. Мягко стелет, да жёстко спать.

– Что же мне – нужно было отказаться? Это не Светлицын, настойчиво вовлекающий меня в свою компанию. Это Главный, который может съесть меня с потрохами. Игнорировать его опасно.

– Тьфу, – притушил Юрка окурок, – до чего ты наивный человек! Неужели непонятно, что и Светлицын, и Белов и Бессонов, – все они из одной шайки – лейки? Эти ретрограды добиваются абсолютной власти в журнале. В зародыше давят любую свежую мысль. А во что его превратили? В наставление по производству полётов. Ты поспрошай рядовых лётчиков, кто его читает? Да никто, кроме начальства. И только потому, чтобы блеснуть при случае своей эрудицией в глазах руководителей бесчисленных инспекций и проверок. Тираж журнала катастрофически падает. Не будь давления политорганов на авиаторов при проведении подписки, мы бы давно вылетели в трубу.

В принципе, Кисляков, конечно, прав. Мне, прослужившему в боевых частях два десятилетия, и самому приходилось заниматься подписными компаниями. Я знал, как непопулярен журнал.

И дело не в цене. Причём здесь стоимость? Ребята в один голос заявляли, что надоело читать пересказы инструкций и указаний. Нет на его страницах живинки, авиационного сленга и юмора, нет опыта, на котором можно было бы поучиться.

– Откровенно тебе скажу, – разволновался Кисляков не на шутку.– По большому счёту – журнал номенклатурный. Ты посмотри на авторский список. Одни и те же фамилии годами публикуются с завидным постоянством. Боевому лётчику здесь не пройти. Что с него возьмёшь? А вот с тыловика или, скажем, с известного медика, что-нибудь можно и выдоить. Путёвку, к примеру, в престижный санаторий в бархатный сезон.

– И – что, Миронов этого не видит?

– Может, и видит, да не желает конфликтовать. А критики не терпит. Вот и увиваются вокруг него удобные люди, льстецы и подпевалы. Одним словом, окружил себя подхалимами и занял круговую оборону. Так что будь осторожен. Не верь данайцам, дары приносящим…

Между тем, Светлицын не терял надежды перетянуть меня на свою сторону. Руководя отделом пропаганды и агитации, он, по совместительству занимался вопросами культуры и быта, и ему было решать, кому выделить путёвку в пионерский лагерь, кто достоин посещения театров и премьер – концертов по бесплатным билетам, выделяемым профсоюзом Управления ВВС, кому отдыхать в подмосковных домах отдыха. Формально все эти вопросы решал шеф, но он уже давно передоверялся подчинённому и безоговорочно соглашался с его предложениями. Все эти крошки с барского стола отдел боевой подготовки обходили стороной. Я как – то выразил своё удивление по этому поводу, но Светлицын, глядя на меня с укоризной, пояснил, что кисляковцы постоянно отказываются от предложенных благ. Вот вы – то человек независимый, самостоятельный, подчёркивал он, вы сами можете решать, идти вам на эстрадный концерт с участием Хазанова, или обождать до лучших времён.

Как ни заманчивы были предложения, но и я мягко от них отказывался, объясняя тем, что живу в Подмосковье, а детей оставлять не на кого. Светлицын понимающе кивал, однако по всему было видно, что терпение его кончается.

Недовольство моей ослиной неуступчивостью я ощутил вскоре на своей работе. Доверительные отношения с ведущими специалистами по оформлению средств массовой информации, создаваемые мною, стали пропадать, словно цвет у плохо закреплённой фотографии. В общем, среди столичных журналистов всегда существовало негласное чувство локтя. Все они испытывали определённую нужду в решении рабочих проблем, понимали озабоченность коллег, и в меру своих возможностей оказывали посильную помощь, рассчитывая, в свою очередь, на взаимную поддержку. Но с некоторых пор я стал испытывать некоторое отчуждение у знакомых ребят. То неделями приходилось бомбить отдел технических средств пропаганды, выбивая плёнку и фотобумагу, то вдруг отказывали в фотохронике ТАСС, «Плакате» или в «Красной звезде» изготовить слайды. То приходилось вдруг до хрипоты в горле спорить с нашим цензором полковником Ермолаевым, доказывая, что представленный материал не содержит никакой секретности и давно опубликован в западной прессе. Нет, мне не отказывали в услугах, но обещали выполнить их попозже, дня через два – три, заставляя выполнять несколько заходов при решении одного и того же вопроса. Бессонов беззастенчиво и необоснованно браковал сюжеты, привезённые из командировок Редькиным, обвиняя меня в неспособности руководить подчинёнными. Стараясь смягчить тяжеловесные удары ниже пояса этого хлюпика, Обухов вставал на мою защиту, но с переменным успехом. Искусством унижать подчинённых Евгений Иванович овладел в совершенстве.

Юрий Александрович Кисляков со своими подчинёнными тоже вставали на мою защиту во время планёрок, доказывая, что качество оформления журнала с моим приходом ничуть не ухудшилось, но, оставаясь в меньшинстве, терпел неудачи. Я становился изгоем.

Участие в моём гонении принял и любитель юмора и сатиры полковник Застрожнов. Не сам, а через секретаря квартирной комиссии, он предложил мне освободить ведомственную квартиру в недельный срок.

– Так получилось, товарищ подполковник. В Польше погиб капитан Фомин, и Главком ВВС приказал выделить для семьи погибшего свой резерв, который вы временно занимали.

– А мне куда, на улицу? – скривил я подобие улыбки, понимая, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Ну, зачем же так грубо? Езжайте на проспект Мира, там функционирует квартирное бюро, поговорите. Там же и тусовка по сдаче и найму жилплощади.

Когда я рассказал об этом Юрию Александровичу, он крепко выругался и сказал:

– Ну, не сволочи? Похоже, что ты у них под колпаком. Но не дрейфь, всё равно прорвёмся. В крайнем случае, пойду к своему покровителю генералу Голубеву. Сергей Васильевич в обиду не даст.

О Голубеве я узнал от Кислякова недавно. Он был заместителем главнокомандующего ВВС. Боевой офицер, штурмовик, выполнивший во время войны более двухсот самолётовылетов. В одном из воздушных боёв был сбит и попал в плен. Но фортуна лётчику улыбнулась. Когда его подвели к вырытой могиле, и взвод автоматчиков готов был расстрелять молчуна, с ним неожиданно решил переговорить командующий румынской армии. Расстрел временно отменили, но допрос не состоялся. Наутро началось наступление, и Голубев сумел бежать с остальными заключёнными.

Ему пришлось бежать и во второй раз, но уже из ГУЛАГа. И только в сорок восьмом его реабилитировали и вернули все награды.

– Кстати, – вспомнил Кисляков, ты как – то упоминал о знакомстве с генералом Боровых. Андрея Егоровича я тоже хорошо знаю. Крепкий орешек.

– Всё это так, – согласился я. – Но давай не торопить события. Дальнобойную артиллерию запустим в последний момент. А пока надо и подручные силы задействовать.

– Ну, смотри, тебе виднее. Только помяни моё слово: эти стервятники не успокоятся, пока на твоём теле будет хоть клочок мяса.


Как всегда, Юрка оказался прав. Не прошло и недели, и Светлицын подвалил с новым предложением:

– У Белова скоро день рождения, – поймал он меня в курилке. – Если хочешь, присоединяйся. Будем отмечать в ресторане на Новом Арбате.

Странно. Более, чем странно. По логике вещей приглашать надо бы самому имениннику. Или Светлицын взял на себя роль распорядителя? Возможно, что и так. С Беловым у меня сложились нейтральные отношения. Работаем в одном коллективе, а друг друга чураемся. Никто никому не должен. Меня это устраивало. Я жил по принципу: Боже, спаси меня от друзей, а от врагов я сам избавлюсь. Вполне возможно, что Юрий Никитович опасался получить отказ. Гордый и самолюбивый, он не стерпел бы этого. Но, с другой стороны, я ему зачем – то понадобился? Или это была новая попытка создать напряжёнку между моими отношениями с Кисляковым? Ка – ак? Он тоже приглашён на званый ужин? Тогда другое дело. Может быть Беловский юбилей – только повод к встрече враждующих сторон, на которой будет выкурена трубка мира?

Ресторан «Прага», куда я был приглашён, считался престижным не только среди московской элиты. Это было место деловых встреч, званых ужинов, банкетов, юбилеев и торжеств состоятельной публики, членов Правительства, партократии, представительств и посольств.

Внутри легендарного питейно-развлекательного центра я никогда не был. Две – три попытки взять его штурмом во время коротких наездов на Москву успеха не имели. Гордые и неподкупные швейцары насмерть стояли, защищая его от проникновения толпы, жаждущей оставить свои деньги в стенах популярного заведения.

В канун семейных торжеств и праздников, выстаивая длинные очереди за популярным тортом «Птичье молоко», продававшемся из пристроенного к ресторану магазинчика, я наслушался немало исторических рассказов об этом заведении. В частности, узнал, что он основан в начале девятнадцатого века купцом Семёном Тарарыкиным, что быстро завоевал популярность среди университетской профессуры, преподавателей консерватории, художников и писателей. Здесь бывали Толстой и Бунин, Горький и Куприн и здесь же проводились «Рубинштейновские обеды» в память основателя консерватории Н. Рубинштейна и даже состоялся банкет по случаю реставрации картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван».

После революции о былой славе ресторана забыли, персонал разбежался, и здание отдали на откуп магазинов, столовой Моссельпрома, коллективу безработных и школе поваров. И только в 1955 году, к дню десятилетия освобождения столицы Чехословакии, его отреставрировали и вновь открыли. И вскоре «Прага» засияла звездой первой величины.

Жить в Москве и не побывать в «Праге» – преступление! Особенно, если это на халяву. Исходя из меркантильных соображений, я дал Светлицыну своё «добро».

Ровно в семь вечера уже по-хозяйски тарабанил кулаком в тяжёлую стеклянную дверь, призывая внимание швейцара к своей важной персоне. Усатый дядька в синем блузоне и фуражке с кокардой, в таких же синих штанах с лампасами, как у авиационного генерала, быстро отворил дубовые двери и с поклоном пропустил в просторный вестибюль. Наглость, по всему было видно, здесь уважали.

– По приглашению! – небрежно и веско бросил я с саркастической улыбкой, узнав мужика, который три года тому назад меня не пусти даже за красненькую.

– В какой зал изволите следовать? – с подобострастием спросил держиморда.

– В «Бирюзовый».

Детина мельком взглянул на извлечённую из широкого кармана картонку, мгновенно отыскал мою фамилию и ещё раз откланялся:

– Проходите, раздевайтесь.

Через пять минут вылощенный метрдотель в безупречном костюме цвета морской волны, в полупоклоне встретил меня на пороге и с достоинством проводил к столу, за которым уже сидели мои братья по перу.

Юрий Никитович, в строгом чёрном костюме и безупречно выглаженной белой рубашке, вышел навстречу, сердечно пожал протянутую руку и с улыбкой проводил к свободному месту. Сам он, на правах именинника, сидел во главе богато сервированного стола. По правую сторону от него на венском стуле утвердилась фигура Главного, по левую – коротышка Бессонов, остальные ребята расположились в соответствии табеля по рангам.

Кислякова среди собравшихся не было. Я и не удивился, зная татарское упрямство своего друга и верность однажды принятым решениям. Зато рядом со мной оказался давнишний мой знакомый Андрей Василец, литературный редактор из отдела очерка журнала «Советский воин», а напротив – Вася Захарько, корреспондент газеты «Известия». С Андреем я был знаком давно, ещё со времён обучения в Военно-политической академии. Парень мне нравился за мужскую красоту, беспечность, граничащую с безалаберностью, и способность излагать свои мысли коротко и просто. Я относился к подполковнику с уважением. И не потому, что в прошлом он принадлежал к когорте крылатых бойцов, но, прежде всего, за умение отстаивать свою независимость и достоинство.

Все гости, словно сговорившись, были в цивильном, вели себя раскованно, и только я в военном мундире чувствовал себя белой вороной. Это не есть гут, но виноват сам: поинтересовался у Светлицына о месте и времени встречи, но забыл спросить о форме одежды.

Ребята, судя по поведению, уже махнули по маленькой, весело стучали вилками и оживлённо разговаривали.

Прекращая шум, встал из – за стола Владимир Иванович:

– Не буду повторяться, наш Главный кормчий уже высказал пожелания виновнику торжества, – c почтением опустил он рюмку в сторону Миронова, – и с ними нельзя не согласиться. Хочу лишь добавить: чтобы елось и пилось, чтоб писалось и моглось!

Импровизацию оценили, за столом раздались аплодисменты, и все дружно выпили.

Через час, подпитые и сытые мужики, разбившись по парам, оживлённо разговаривали на темы по интересам. Молодой, лощёный и вышколенный официант изредка, кошачьей походкой, скользил за нашими спинами, внимательно осматривал стол и убирал лишнюю посуду.

Заиграл оркестр, и наши офицеры закружились в вальсе с избранными ресторанными женщинами. Воспользовавшись перерывом, я отвёл Белова в сторону, поблагодарил за гостеприимство, объяснил о квартирной проблеме, о завтрашней поездке на проспект Мира, и по-английски смылся с мальчишника.

Уже на лестнице меня догнал наш официант. Я, было, подумал, что забыл за столом какую – то вещь, но дело оказалось в другом:

– Вы уж извините, но краем уха я услышал, что вам требуется частная площадь?

– Верно, нужна, – кивнул я. – У вас – что, есть какое – то предложение?

– Именно так. Двухкомнатная квартира в Марьино. С видом на Москву – реку, со всеми удобствами, на четырнадцатом этаже. До центра – не более часа. И цена подходящая – сто двадцать рэ в месяц.

– Клопы, тараканы есть?

– Избави Бог! – скривил брезгливую гримасу официант.

– Тогда давайте адрес. Завтра в четырнадцать часов приеду на смотрины.

Нет худа без добра. Но и добра без худа не бывает.

…Ладе квартира пришлась по душе. Просторная, светлая, чистая и тёплая. Чего ещё надо для залётной семьи военнослужащего?

Через неделю мы с сожалением расстались с жильём на сорок первом километре, и бросили якорь в самой столице. Но чтобы получить статус москвича, нужна была прописка и приказ, подписанный самим Министром Обороны! Власти Главкома ВВС для этого не хватало.

В понедельник я встретился с Кисляковым и высказал своё неудовольствие по поводу щекотливого положения, в которое он меня поставил.

– Извини, старик, так получилось. Жена внезапно расхворалась, не до веселья было, – оправдывался он без тени огорчения на лице.

– Мне – то зачем лапшу на уши вешать? Или перестал доверять после моего похода к Миронову?

– Что за чушь? У меня нет оснований сомневаться в твоей порядочности. Ну, не пошёл – и не пошёл. И давай закроем эту тему, – поморщился он и протянул тонкую и длинную ладонь навстречу примирению.

По мере накопления практических навыков во мне проснулся интерес и к взаимоотношениям полов в нашем коллективе. Несмотря на рабочий формализм в общении, скрыть симпатии и антипатии между офицерами и служащими – женщинами не представлялось возможным. Короткие мимолётные улыбки, цветочки и шоколадки, искромётные взгляды и оборванные диалоги при моём появлении, чаи в перерывах на перекур и некоторые двусмысленности в разговорах позволяли нарисовать картину не очень строгих правил между людьми. Я не ханжа, и снисходительно наблюдал за неловкими знаками внимания, которыми оделял Анну мой фотокор Редькин. Парню исполнилось тридцать лет, он был женат, имел двоих детей, но перед сослуживицей в минуты общения краснел, как первоклассник, волновался и ещё заметней начинал заикаться. Как и всякая женщина, Анна интуитивно чувствовала неадекватность поведения фотографа и снисходительно принимала его ухаживания. Не сумевшая выйти замуж во – время, она уже твёрдо уверилась, что навсегда останется старой девой, и знаки внимания мужчин принимала с душевной радостью.

В отдел частенько захаживал и майор Серов, подчинённый полковника Лебедева, курирующий вопросы инженерного обеспечения в боевых частях. Гена Серов слыл в редакции человеком тихим и безобидным. Вкрадчивая манера разговаривать, торопливое стремление услужить, способность поддерживать беседу на любую тему создавали впечатление «своего» парня. Он тоже был женат и по слухам находился под каблуком супруги – стервы, которая регулярно обчищала его карманы, не оставляя даже мелочи. И если бы не гонорар, который Серов хранил в сейфе своего шефа, ходить бы ему вечно в денежной кабале у своих приятелей.

Как всякий закомплексованный и затюканный человек, Гена яростно отстаивал свою независимость и достоинство и не позволял зубоскалить над собой по поводу и без повода. Всякие приколы и шутки в свой адрес он воспринимал, как оскорбление, и тогда речь его наполнялась сарказмом и ехидством, маленькие, как у ласки, глаза темнели и наливались злостью и презрением к обидчику. Тем не менее, за ним прочно закрепилась репутация дамского угодника.

Внешне Гена выглядел вполне привлекательно. Среднего роста, в меру подтянутый, с претензией на спортивную фигуру, тщательно выбритый и слегка надушенный, аккуратный и выглаженный, он олицетворял собой среднестатистические данные сорокалетнего советского интеллигента. Широкий и высокий лоб его прикрывала русая чёлка, прижатых ушей почти не было видно, зато сияли безупречно ровные белые зубы, этого не отнимешь. Про их привлекательность майор знал, видимо, не один час простоял перед зеркалом, и потому в общении со слабым полом много улыбался. Но более всего он нравился нашим девчатам за способность говорить по душам и на равных обсуждать чисто женские пикантные проблемы.

С Анной наш герой вёл бесконечные беседы на театральные темы, о последних выставках и вернисажах, сплетничал о закулисной жизни кинозвёзд и космонавтов, проявляя при этом такие познания и подробности, как будто был участником описываемых событий. Воркующий голос майора внушал уважение и заставлял верить в достоверность его рассказов.

При появлении Серова Редькин начинал нервничать, ещё более заикался и, как человек недалёкий, злость свою не скрывал, брал под сомнение байки майора, стараясь потушить вспыхивающий интерес в глазах Анны.

Соблюдая нейтралитет, я в душе посмеивался над нравственным поединком этой троицы. В принципе, я тоже не прочь поволочиться за какой-нибудь пампушечкой. Большого греха в этом нет, а польза существенная. Любовная интрижка отвлекает от монотонной рутинной работы, возбуждает и вливает порцию адреналина в застоявшуюся кровь.

Среди женского персонала редакции кроме Анны заслуживала внимание Наташа Чулкова. Высокая, статная, крепкая, она была наделена настоящей русской красотой. Огромные голубые глаза, пухлые, с обворожительными ямочками щёчки и пунцовые губки невольно притягивали взгляд, заставляя мужчин останавливаться на улице и раскрывать рты от потрясения. Чертовка знала о своей неотразимой привлекательности и, будто дразня офицеров, носила в меру декольтированные платья. Из-под выреза интригующе выпирали краешками полные белые груди, образуя соблазнительную ложбинку, украшенную золотым кулончиком. Длинные ноги, крутые бёдра и лебединые руки обещали счастливчику настоящую усладу в любви. К сожалению, и у неё имелся существенный недостаток: она была замужем.

В юности я считал, что красивые девушки для меня недоступны. И потому обходил их стороной, полагая, что таким уродцам, как я, на успех рассчитывать бесполезно. И всё ломал голову, с кем же они кувыркаются в постели. Это каким красавцем надо быть, чтобы соблазнить таких прелестниц. Так продолжалось до тех пор, пока не посмотрел фильм «Собор Парижской богоматери». И успокоился. И понял, в чём суть поговорки «любовь зла, полюбишь и козла».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10